Дитя и волшебство

Драгоценной госпоже Шарма, невесте лорда де Клера, невесело. Доктор называет это непривычным словом — «меланхолия». Госпожу Шарма огорчает дом будущего мужа — почему нельзя протопить его целиком? А почему не в каждой комнате есть камин? Разве только ей бывает холодно, когда она подолгу лежит перед огнём, завернувшись в покрывало? И ещё снег. Снег просто ужасно огорчает госпожу Шарма. Нельзя открыть окно, не впустив внутрь целую бурю, нельзя выйти из дома, не принеся его на себе целую гору, нельзя ехать в экипаже, не укутавшись по самые брови, как за Аравийским морем, где благородные госпожи не выходят, не спрятав своей красоты под семью покрывалами. И он ещё холодный! А вот Кэтрин, сестра её наречённого, наоборот, довольна. Бегает в своих сапожках на меху и всему дому сообщает, что пришла с утренней прогулки — к ним снег пристаёт особенно рьяно, и юная мисс де Клер с немéньшим рвением припрыгивает и притопывает на пороге — стук-стук-стук. Ещё и шутит, что это самый модный танец в сезоне. А самые-самые модные леди (которые, конечно, берут пример с самой мисс де Клер) стряхивают снег особенно грациозным движением — одним каблучком об другой. Вот так вот — брям! У мисс Шарма пока не получается, но это ничего, скоро она станет миссис Кристиан де Клер, и тогда за неё возьмётся признанный мастер по стряхиванию всего на свете — от налипшего снега до меланхолий. «А по-моему, втаптывать куда увлекательнее», — коварно поблёскивают лунные глаза Сарасвати. — «Всегда можно представить, что это презренный, который посмел нас обидеть». Нас. Младшая Басу говорит за всех, но имеет в виду, конечно, одну Кэтрин. Её она холит и нежит, её чарует и манит, её интригует… и порой немножко пугает. Деви наблюдает из-под длинных ресниц, ни во что не вмешиваясь. Пока Сарасвати вольна развлекаться, она и в минуты горести не должна позволять себе предосудительного поведения: госпожу Шарма оценивают. О госпоже Шарма шепчутся. Она ведь не младшая дочь, а глава рода. Ей позволительно предаваться тяжким думам, скучать и праздно валяться у камина, играя расшитыми золотом туфлями. А вот ребячество её не красит. Даже если весь дом с лёгкой руки мисс де Клер погружён в него.  Даже разрумянившаяся и подолгу хлопочущая на кухне прислуга. Даже Кристиан. Ходит с непривычно весёлым видом, шутит с младшей сестрой, перемигивается с гостями, притащил в гостиную какое-то дерево, а сегодня окончательно впал в детство и уже битый час возится с какими-то деревянными фигурками. Ещё и Сарасвати на свою сторону переманил — теперь они на пару с Кэтрин возле него уселись и вместе во что-то играются, как младенцы какие грудные. — Нет, так неправильно, осёл — вьючное животное, его нельзя ставить рядом с коровой, к ней надо относиться с благоговением, — Сарасвати так увлечена, что машет рукой и сваливает всю конструкцию. — А на праздник пусть постоят рядом, а то ослик обидится, он хорошо потрудился, — это уже Кэтрин. — По дороге в Вифлеем он вёз Святую Деву на себе, потому что путь из Назарета был долгим, а она вскоре должна была родить. — И это не корова, а вол, — ещё бы Кристиан ни к чему не придрался! Всё-то он знает. — Его мы поставим вот сюда, поближе, чтобы он мог согревать младенца дыханием. — А вот этого старичка я, пожалуй, поставлю в комнату нашей невесты — он тааак похож на дядюшку Деви! — нет, это уже наглость! Как они смеют мыть косточки господину Шарма не во главе с его племянницей? — Кто похож на дядю Анила? — подойдя ко всей компании, Деви не без усилия выхватила фигурку из коготков младшей львицы. — Совсем не похож, ни малейшего сходства. И корона ему нисколько не идёт. Конечно, острый глаз Сарасвати сразу подметил сходство с Анилом, и оспаривать его можно было разве что из огромной родственной любви — мало ей того, что он претендует на её наследство, так за него ещё и выдали Радхику (как будто в Дюжине не нашлось жениха достойнее её любимого дядюшки!), а теперь какой-то англичанин вырезал его из дерева, нарядил как раджу и ещё корону на него нахлобучил. Вообще-то дело не в дяде, он просто подвернулся очень удачно, что Деви сейчас тоже очень хочется обидеться, дело в них самих. Что они тут втроём играют в какие-то фигурки, не больше шахмат, но это точно не шахматы, о чём-то уже спорят, смеются, и им весело, пока она… В последние дни Дивия и правда ни с кем не разговаривала и почти даже не переодевалась. Даже шикнула на Лидию, когда та пыталась уговорить её переодеться на ночь в сорочку. Они тут все, что ли, хотят, чтобы она насмерть замёрзла в этом противном Лондоне? — Мне не нравится эта история, сочините какую-нибудь другую, без дяди. И какого несчастного младенца вы там уже заморозили? — в ней пробуждается какая-то странная солидарность с этим ребёнком, которого почему-то (видимо, по воле того же человека, который вырезал деревянного Анила) не завернули в тёплое покрывало, а положили прямо на солому. Поискав глазами что-то подходящее, Деви остановилась, наконец, на жилетном кармане Кристиана, в котором красовался ослепительно белый платок. Спустя пару минут по воле госпожи Шарма он превратился в то самое укромное покрывало. Пришлось поместить в него младенца вместе с яслями, но зато хоть кому-то в этой гостиной будет тепло. Намёк получился более чем прозрачным. Почему-то Кристиан никогда не обнимает её, когда на них кто-то смотрит. Даже если это всего лишь его младшая сестра и… но Сарасвати улыбается так многозначительно, что Деви, фыркнув, сама забирается в объятия жениха. Пусть смотрят. Если она драгоценная госпожа, это не значит, что она тоже не может хотеть понежиться в тепле. И она сейчас не про климат в Калькутте. Там тоже бывало почти так же холодно, как здесь. Не телесно, а… вот тут. Руки девушки покрепче сжали ладонь Кристиана, упираясь ей чуть повыше сердца. Нет, не здесь. Ещё чуть выше. Да. Не двигай. Не сжимай. Просто держи. Да, вот так. Это место называется анахата. В нём всегда болит, когда сердце сковано обидой и недоверием. Это как та меланхолия, про которую твердил твой медик. Подержи ещё немного. Почему-то об этом всегда приходится просить и это всегда неприятно делать. Наверное, потому, что всегда и везде взрослые хотят, чтобы дети поскорее росли и не просили, чтобы их прижимали к сердцу. Этого удостаиваются только самые маленькие. И то не все. Деви не помнит своих родителей. Может быть, они знали, что у них родится драгоценная госпожа, поэтому её не надо укачивать на груди и петь ей песни, как поют безродные нищенки своим таким же нищим детям? А Видия? При всём желании, Деви не могла представить госпожу Басу баюкающей близняшек, даже когда Радха и Сарасвати были ещё совсем крошками. Среди деревянных фигурок тоже есть женщина. Она тоже не держит ребёнка у груди, а положила его на солому. И, если бы не Деви, он бы так и лежал неукутанным и тоже бы замёрз, хотя вокруг него столько взрослых — и женщина, и мужчина с бородой, и ещё трое — который как дядя Анил и с ним двое, тоже раджи и тоже в коронах — и ни одному не пришло в голову то же, что ей. Должно быть, это заговорил в ней голос Матери. Не той, которую она совсем не помнит, а великой Шакти, богини-матери, которая воплотится однажды в ней самой, когда… Дивия задержала взгляд на всегда строгом и собранном, а сейчас как будто смягчившемся профиле лорда не Клера, и осторожно высвободилась из его рук. Нет. Это уж слишком. Не для того госпожа Басу одобряла их брак, чтоб рядом с этим англичанином в Деви пробуждался голос матери. Даже если из-за каких-то деревянных игрушек. Чтобы скрыть неловкость, госпожа Шарма опять потянулась к тем, которых про себя назвала раджами. Один из них, самый старый, изображался почему-то стоящим на коленях. Кэтрин поставила его ближе всех к младенцу — почему так? Закутанный платком Кристиана, согретый и счастливый малыш наверняка спал, понятия не имея обо всей этой кутерьме с людьми и животными вокруг него — помимо коровы и ослика Деви насчитала ещё несколько овечек. — Почему этот старик так странно стоит? И зачем все эти, с коронами на головах, столпились тут в хлеву, где держат скот, и как будто кланяются маленькому ребёнку, который спит на соломе? — Потому что они первыми пришли на его День рождения и принесли для него подарки. И вот уже девятнадцать столетий каждый год в декабре мы отмечаем день его появления на свет, украшаем в доме, зажигаем фонари и свечи — как у вас, на том празднике, который… пусть Кристиан скажет! — Дивали. Праздник торжества светлых сил над тёмными. — Да-да, вот этот — вот Рождество — это немножко как Дивали, только на севере — да, зажигаем свечи, дарим подарки всем, кого мы любим, печём самый вкусный рождественский пирог, а дети поют рождественские песни, — Кэтрин как будто ждала вопроса, и ей уже не терпится посвятить индийских гостей во все таинства предстоящего праздника. — И я тоже пела, когда была маленькой, а потом меня стали учить ещё играть на фортепиано, некоторые даже могу по памяти, без нот. И ещё смотрит так на Сарасвати. Ну совсем ни на что не намекая, ни капельки. — Я хочу послушать, — улыбка младшей Басу делается ещё довольнее. Она уже знает, что фортепиано — это такой большой деревянный ящик с крышкой, под которой прячутся белые и чёрные пластины, каждая из которых издаёт свой звук, как струны у сетара, а внизу ящика расположены такие металлические рычаги — педали, и пока руки бегают по белым и чёрным пластинам, из-под юбок Кэтрин выглядывают её милые маленькие ножки и поочерёдно прижимают то один, то другой, то третий рычаг, и все они так ловко и весело управляются с этим ящиком, что хочется смотреть и смотреть. — А я всё равно не понимаю, — Деви вынуждена говорить шёпотом, стараясь лишний раз не касаться волосами щеки Кристиана, но получается всё равно плохо. — Почему вы все празднуете День рождения какого-то ребёнка, который жил столько времени назад? Это потому что он стал великим королём, и его потомки правили там же, где сейчас правят ваши короли и королевы? — под «вашими», конечно, она имеет в виду тех, кто одевается и ведёт себя так же, как принято здесь, и так не похоже на тех, кого она видела и знала с детства. — А эта женщина в синем с покрывалом на голове — это его мать, она тоже королева — рáни? Тогда почему она уложила своего ребёнка в хлеву, среди животных? Её изгнали, потому что не хотели, чтобы её сын унаследовал власть? Если так, тогда понятно, почему она почувствовала, что между ней и этим ребёнком есть что-то общее. Многие в Дюжине тоже бы не хотели, чтобы она осталась жива и стала главой их рода. А кто-то даже пытался её убить. Про это она уже не хотела спрашивать, но почему-то добавила: — От него тоже хотели избавиться, поэтому она спряталась здесь с верными ей людьми? Кристиан хотел было возразить, что всё совсем не так, но на лице его невесты впервые со дня возвращения с того света отразилось то, что он впервые увидел ещё тогда, пять лет назад — растущее, надеющееся предчувствие чего-то неизведанного и потому ещё более интересного. Предчувствие того, что может сблизить двух слишком не похожих друг на друга людей, у одного из которых глаза холодны, как тот самый снег за окном, а у другой — черны и жгучи, как солнце над храмом Калькутты. И, вслушиваясь в незатейливую мелодию, летящую из-под пальцев Кэтрин, согласно кивнул: — Да. Это случилось давно и очень далеко отсюда — гораздо ближе к Индии, чем к Англии. Тогда трое восточных царей увидели на небе звезду — почти такую же, как та, что украшает вершину нашей ели — которая звала их за собой, в Вифлеем, где, как им было предсказано, родится мальчик, которого будут почитать множество народов. Они принесли ему драгоценные дары, а потом в тайне уехали из этого места, чтобы те, кто пытался убить мальчика, не смогли его найти. — И у тех, кто пытался убить… у них ничего не вышло? Рáни смогла убежать и спасти своего сына? Наверное, сейчас, в канун Рождества, никто во всём Лондоне так живо не представлял и не был так взволнован судьбой младенца Христа, как эта девушка из Индии, которая ничего не слышала ни о Нагорной проповеди, ни о Тайной вечере, ни уж тем более о распятии и воскрешении. — Конечно. Поэтому Рождество — это праздник не только для детей, но и для тех, кто любит и вселяет надежду, что даже самой ледяной зимой вспыхивает огненная звезда, которая несёт радость, исцеление и мир в душе. Даже если казалось, что это невозможно. Исцеление… да, пожалуй, в нём Дивия нуждалась больше всего. Не телесно — тело дышало, тянулось к теплу и содрогалось от холода. Оно жило. А вот то, что нельзя увидеть глазами… даже пристальным взглядом госпожи Басу… … — А теперь попробуй повторить за мной. Самый последний куплет. Внимательно смотри за моими руками и старайся запомнить, что они делают. — Думаю, они делают чудеса, дорогая моя Кэтрин де Клер. … — Почему, собственно, ель? — Дивия потрогала колкие лапы, на которых не росло ни одного листочка, но зато на каждой ветви красовались аппетитные фрукты и конфеты. — Ах, ель… в старой легенде рассказывается, что когда тот самый мальчик родился, деревья и кустарники тоже захотели порадовать его, и тоже принесли свои подарки — все цветы и плоды, которые на них росли. Ель тоже была среди них, но у неё не было ничего, кроме шишек, и другие деревья посмеялись над её подарком. Мальчик хотел утешить её, и сделал ей свой подарок, заповедовав другим мальчикам и девочкам, которые будут жить много лет спустя, во время праздника украшать ель игрушками и лакомствами, которые любят они сами, как если бы они выросли на ней. — Украшать лакомствами, дорогой мой лорд де Клер? Золотой браслет госпожи Шарма зацепился за колючую ветку и звякнул о стеклянный шар. Брям! Случайно, конечно. Все совпадения всегда происходят совершенно случайно.