Последнее желание

Семь лет назад. Осень. Будильник на старом, потрескавшемся телефоне зазвенел, как надрывающаяся цикада. Итэр вздрогнул и выключил его, щурясь в предрассветный сумрак комнаты. Он провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, и тут же вспомнил — сегодня понедельник, а первый урок у них математика с самой строгой учительницей и к тому же классным руководителем. Он опаздывает. Сердце заколотилось от паники. Он сорвался с кровати, натянул первую попавшуюся футболку и школьные брюки, схватил рюкзак, не проверяя, все ли там лежит. На кухне царил привычный беспорядок — немытая посуда, пустая бутылка из-под дешевого вина на столе, въевшийся запах табака и чего-то кислого. Отца не было видно — тот, скорее всего, досыпал после вчерашней пьянки на диване. Мать, бледная и уставшая, молча поставила перед ним тарелку с овсянкой. – Мам, я опаздываю, – прошептал он, даже не прикоснувшись к еде. – Хоть чаю выпей, – безжизненно сказала она, но уже отворачивалась к раковине. Ее плечи были ссутулены под невидимой тяжестью. Он махнул рукой, налил в себя стакан воды прямо из-под крана и, на ходу засовывая в рот кусок хлеба, выскочил из квартиры. Лестничная клетка пахла сыростью и плесенью. Он бежал вниз, перескакивая через ступеньки, его рюкзак бил по спине. Воздух на улице был холодным и бодрящим. Он побежал, стараясь успеть на автобус. Жил он бедно, в не самом хорошем районе, и школа была далеко. Каждый день — это испытание на выносливость и незаметность. Чтобы не привлекать внимания, чтобы над ним не смеялись из-за поношенной одежды, чтобы учителя не вызывали родителей, которых так стыдно было показывать. Но сегодня... сегодня все было иначе. Потому что сегодня у него был план. Тайный, дерзкий, от которого щеки горели, а в груди поселилась целая стая трепетных бабочек. Он хотел признаться в любви. Вернее, не в любви — он в четырнадцать лет не решался назвать это так громко. Он хотел сказать, что один мальчик ему нравится. Очень. Сяо. Самый тихий парень в классе. Он не был похож на других. Не лез в драки, не кричал, не пытался вписаться в шумные компании. Он просто был. Сидел за последней партой у окна, смотрел куда-то вдаль своими странными золотыми глазами, а на переменах уходил на крышу или в самый дальний угол спортзала. Он казался недосягаемым, как гора в тумане. Но однажды он случайно задел Итэра в библиотеке, роняя книгу, и их взгляды встретились. Итэр что-то пробормотал, а Сяо лишь коротко кивнул, но в его взгляде не было ни насмешки, ни брезгливости, которые Итэр привык видеть в глазах других. Была лишь тихая, отстраненная внимательность. С того дня Итэр был потерян. Всю прошлую неделю он выводил на клочке тетрадного листа три заветных слова: "Ты мне нравишься. Итэр." Писал, рвал, снова писал, стараясь, чтобы почерк был самым красивым. Он решил подсунуть записку в учебник Сяо, который тот всегда оставлял на парте перед физкультурой. Мысль об этом заставляла его сердце биться так, будто он пробежал марафон, но это был сладкий, пьянящий страх. Возможно, это была глупость. Возможно, его высмеют. Но может... может, Сяо тоже обратил на него внимание? Может, он тоже одинокий? Эта надежда, хрупкая, как первый ледок, гнала его вперед. Он влетел в школьные двери как раз перед самым звонком, запыхавшийся, с сияющими глазами. Сегодня все будет по-другому. Сегодня может начаться что-то хорошее. Он не знал, что через несколько часов его мир рухнет навсегда, и этот день станет не началом, а концом. Концом детства и началом болезни. Первый урок, математика, тянулся мучительно долго. Учительница что-то говорила, а Итэр под партой, на полях тетради, снова и снова выводил те же три слова. "Ты мне нравишься. Итэр." Буквы выходили то слишком угловатыми, то корявыми. Он порвал уже три клочка бумаги, прежде чем получил один, почти идеальный. Он сложил его вчетверо, и этот маленький квадратик стал самым горячим и страшным сокровищем на свете. Он продумывал план. Сяо всегда оставлял свой черный рюкзак и учебники на парте, когда уходил на физкультуру. Нужно будет отстать от всех, вернуться под предлогом, что забыл тетрадь, и быстро сунуть записку в учебник по алгебре. Звонок прозвенел, как освобождение. Итэр, стараясь не смотреть в сторону Сяо, собрал вещи и вышел одним из последних. В коридоре было шумно и тесно. Он замер у двери своего класса, дожидаясь, пока поток учеников хлынет в сторону спортзала. Сердце колотилось где-то в горле. Вот и Сяо вышел, не оглядываясь, сливаясь с толпой. Итэр выждал еще несколько секунд, сделал глубокий вдох и рванул обратно в пустеющий класс. Его парта была рядом с дверью, парта Сяо — у окна. Он быстрыми шагами пересек комнату, дрожащей рукой сунул записку между страниц толстого учебника по алгебре и уже развернулся, чтобы бежать, чувствуя прилив дикой, головокружительной смелости. Получилось! Он выскочил в коридор, и тут же в него врезалось что-то твердое и большое. – Ай, куда прешь, мелочь? – раздался громкий, но незлой голос. Итэр отшатнулся и поднял глаза. Перед ним стоял Аякс, тот самый рыжий старшеклассник-задира, из-за которого все трепетали. Сегодня, однако, он ухмылялся, в руках у него был новый телефон, и, кажется, его настроение было на редкость солнечным. – С-сорри, – пробормотал Итэр, пытаясь протиснуться мимо. – Ничего, живем, – махнул рукой Аякс и скрылся за углом, гремя колесами по линолеуму. Итэр выдохнул с облегчением и побежал догонять свой класс, на ходу придумывая оправдание для учителя физкультуры. Он почти не слышал шума вокруг, его переполняло предвкушение. Сяо найдет записку после урока. Что он подумает? Что сделает? Когда через сорок минут они вернулись с физры, класс уже был полон. Итэр, еще влажный от пота, переступил порог и замер. В классе стоял гвалт. Пол класса столпилось у доски. А в центре, у учительского стола, стоял мальчик, чье имя за месяц пребывания здесь Итэр так и не запомнил, и в руках у него развернутый, знакомый до боли клочок бумаги. – ...и подпись: "Итэр"! – проорал парень на весь класс, и громовой хохот прокатился по комнате. – Представляете? Этот новенький влюбился в нашего дединсайда! Кровь отхлынула от лица Итэра, ударив в виски оглушительной пустотой. Он стоял, вросший в пол, не в силах пошевелиться. Его взгляд метнулся к парте Сяо. Сяо стоял рядом со своей партой, спиной к происходящему. Он смотрел в окно, его профиль был абсолютно бесстрастным. Он не смеялся. Не улыбался. Но он и не делал ничего, чтобы остановить это. Он просто был там, и его молчание, его полное, леденящее безразличие было в тысячу раз страшнее любого смеха. Кто-то выхватил записку и начал снова читать ее, с пафосом, передразнивая заикание. Кто-то тыкал пальцем в сторону Итэра. Мир расплывался в гулком, мерзком пятне стыда и боли. Записку нашел, видимо, кто-то другой, роясь в вещах Сяо из любопытства. Или, может, Сяо сам ее нашел и выронил? Неважно. Важно было то, что его тайну, его самое сокровенное чувство, вывернули наизнанку и растоптали перед всеми. А тот, кому оно было адресовано, даже не обернулся. В момент когда учитель вошел в класс, толпа с неохотой рассеялась. Итэр нашел в себе силы добрести до своего места и сел, уткнувшись лицом в сложенные на парте руки. Он не плакал. Он просто горел изнутри. Каждое хихиканье, каждый шепот за спиной были как удар ножом. Следующий урок был биологией. Итэр сидел, стиснув зубы, пытаясь вдохнуть сквозь ком в горле. Он не смотрел ни на кого, особенно в сторону последней парты у окна. Казалось, каждый взгляд в его сторону — насмешливый, каждый шепот — о нем. Мир, который утром казался полным надежды, теперь был враждебным и жестоким. Он не понимал, за что. За что ему все это? Почему его все так ненавидят? И тут в груди что-то кольнуло. Несильно, но противно и тревожно — резкий укол под левой лопаткой. Он замер, стараясь дышать ровнее. Это от нервов, просто от нервов, убеждал он себя. В этот момент дверь в класс с грохотом распахнулась, и на пороге появился Аякс. Он был в спортивной форме, красный, запыхавшийся, с лицом, выражавшим драматическое отчаяние. – Учитель Тигнари! Умоляю! Король наук! Дайте исправить эту двойку! Я все выучил, честно! – не обращая внимания на класс, он бросился к учительскому столу, фактически став на колени. – Я жизнь свою испорчу с этой двойкой! Родители убьют! Класс взорвался смехом. Даже Тигнари, строгий и неприступный, не мог сдержать улыбки. Аякс, пользуясь моментом, развернул спектакль еще больше, умоляя и заламывая руки. Эта клоунада на мгновение отвлекла всех от Итэра, и он почувствовал слабое облегчение. Но учитель, отмахнувшись от Аякса как от назойливой мухи, вернулся к уроку. Его взгляд упал на Итэра, который сидел, бледный как полотно, уставившись в учебник. – Итэр, раз уж ты сегодня такой сосредоточенный, – прозвучал его голос, – просвети нас. Функции миокарда. Каковы основные? Все взгляды снова устремились на него. Он медленно поднялся, чувствуя, как коленки подкашиваются. Он знал ответ. Он всегда хорошо учился. – М-миокард, это сердечная мышца… – начал он тихо, голос дрогнул. – Он обеспечивает… насосную функцию сердца… сокращаясь… И тут он услышал это. Негромкий, шипящий шепот у себя за спиной. – ...да он не от биологии бледный… Слышал, у него дома отец-алкаш… Говорят, он сам уже бухает по черному… Мало ли чем он ещё балуется... Слова были как ледяная вода, выплеснутая в лицо. Ложь, грязная, отвратительная, но такая правдоподобная для тех, кто ничего не знал. И все же кусочек правды в этом был... Итэр почувствовал, как мир начинает плыть. Голос учителя стал далеким и гульным. Боль в груди, уже не колющая, разлилась горячей, давящей волной. Ему стало не хватать воздуха. – ...ритмичные сокращения… – его собственный голос стал чужим. Перед глазами поплыли черные пятна. Он увидел, как Аякс у доски перестал клоунадничать и нахмурился, глядя на него. Увидел, как учитель что-то говорит, но не слышал звуков. А потом сердце в груди словно оборвалось и упало в бездонную пропасть. Силы покинули ноги. Учебник с грохотом упал на пол. Он сам медленно, как в кошмарном замедленном кино, начал оседать. Последнее, что он увидел перед тем, как чернота поглотила все, это — как Аякс резко сорвался с места, отбросив в сторону всю свою бутафорскую жалобность. Его лицо стало сосредоточенным и твердым. И как Сяо у окна наконец обернулся, и в его золотых гладах мелькнуло не безразличие, а что-то похожее на шок. А потом — крики, топот, паника. Кто-то звал врача. Но самый громкий голос перекрыл все: – Всем с дороги! Не толпиться! Сильные руки подхватили его безвольное тело, легко, как пушинку. Итэр уже ничего не чувствовал, но где-то на грани сознания зафиксировалось ощущение быстрой, укачивающей тряски, запаха пота и спортивного зала, и низкого, командного голоса над ухом: "Держись, малыш. Не сдавайся." Это был Аякс. Тарталья. Который только что валял дурака, а теперь, не раздумывая, нес его, запрокинув через плечо, по школьным коридорам, снося все на своем пути, прямо к медпункту. Он бежал так быстро, как будто на кону была его собственная жизнь, а не жизнь какого-то тихого, никому не нужного мальчишки, которого он даже толком не знал. Темнота сомкнулась окончательно, унося с собой и боль, и стыд, и шепот. Но в самой глубине, в последней искре сознания, остался этот образ: рыжий парень, которого все считали плохим, несущий его к спасению, и далекий, застывший у окна силуэт того, кто не сделал ни шага, чтобы ему помочь. Два полюса одного самого страшного дня в его жизни. Сознание вернулось медленно, через толщу тяжелого, безвременного сна. Сначала Итэр почувствовал запах — резкий, стерильный, больничный. Потом — тупую, ноющую боль в груди, будто на сердце лежал тяжелый, холодный камень. Потом — мягкость под собой и тихий звук чьего-то прерывистого дыхания. Он открыл глаза. Белый потолок. Капельница у кровати. Он лежал в палате. Повернув голову, он увидел ее. Мама. Она сидела на стуле у кровати, склонившись вперед, и спала, положив голову на сложенные на краю постели руки. Ее темные волосы, обычно собранные в небрежный пучок, рассыпались по плечам. В утреннем свете, падающем из окна, Итэр разглядел ее лицо. Оно было бледным, с темными кругами под глазами, но… красивым. Очень красивым. Он с удивлением понял, что никогда раньше по-настоящему не смотрел на нее. Она всегда была тенью, усталой и согнутой под тяжестью их жизни. А сейчас, в своем горе и усталости, она выглядела хрупкой, но удивительно чистой, как фарфоровая статуэтка. Он пошевелился, и она сразу проснулась. Ее глаза, такие же светлые, как у него, широко раскрылись. – Сыночек? – вырвалось у нее шепотом, полным надежды и страха. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. И тогда с ней случилось что-то. Все плотины, державшиеся годами, рухнули. Она ахнула, закрыла лицо руками, и из ее груди вырвалось тихое, надрывное рыдание. Потом она бросилась к нему, обняла, начала целовать его в лоб, в щеки, в руки, мокрыми от слез губами, приговаривая сквозь всхлипы: "Прости меня, прости, солнышко мое, я так испугалась, я думала…" Итэр лежал неподвижно, принимая эти слезы и поцелуи. Он чувствовал ее дрожь, ее настоящую, животную любовь и страх, и что-то внутри него, заледеневшее после вчерашнего дня, дало маленькую трещину. Но главная боль была не здесь, не в теле. Она была там, в школе. Когда мама немного успокоилась, просто сидя и держа его руку в своих, он нашел силы говорить. Голос был тихим и хриплым. – Мам… Я не хочу туда возвращаться. В школу. Он ждал уговоров, упреков, что "надо учиться". Но она просто смотрела на него, и в ее глазах он увидел не привычную покорность, а что-то новое — решимость. – Хорошо, – тихо сказала она. – Не будешь. Мы переведем тебя на домашнее обучение. Я все устрою. Он просто кивнул, слишком слабый для удивления. Этого было достаточно. Не видеть этих лиц. Не слышать этих шепотов. Не видеть больше Сяо. Потом мама вытерла глаза, взяла его руку в обе свои и сказала еще тише, но так, что каждое слово прозвучало, как гром: – И твой отец… он больше не вернется. Я выгнала его. И подам на развод. Итэр смотрел на нее. Эта новость была слишком большой, чтобы ее осмыслить в его ослабленном состоянии. Конец крикам, пьяным дебошам, страху? Это казалось нереальным. Но сил думать об этом уже не было. Волна усталости, тяжелой и безразличной, накрыла его с головой. Боль в груди, тихая, но настойчивая, тянула его обратно в небытие. Он видел, как губы матери шевелятся, что-то говоря, но звуки доносились как из-под воды. Его веки стали свинцовыми. Он не ответил. Просто закрыл глаза и снова погрузился в сон, унося с собой образ красивой, плачущей матери и одно четкое, ясное решение: школа и все, что с ней связано, остались в прошлом. А вместе с ними, как он тогда думал, навсегда остался и тот мальчик с золотыми глазами.