Последнее желание

Ночь прошла в нервном, поверхностном ожидании. Сяо и Итэр не могли уснуть. Они играли в простые, спокойные игры на приставке, потом включили какой-то аниме-сериал, но оба смотрели не на экран, а в одну точку. Мими, чувствуя напряжение, пристроился между ними, и его тихое мурлыканье было единственным успокаивающим звуком. На рассвете, едва начало светать, они переглянулись и без слов решили идти. Дверь в квартиру Кадзухи была приоткрыта. Они вошли. В гостиной царил относительный порядок — Венти явно успел прибрать худший хаос. Но картина, которая предстала их глазам, заставила Итэра задохнуться, а у Сяо дрогнул уголок губ в едва сдерживаемой усмешке. Посередине комнаты, к прочному деревянному стулу, был привязан широким скотчем Куникудзуши. Не просто привязан, а упакован, как мумия, от пояса до плеч, так что он мог только дергать головой и болтать ногами. Его волосы были растрепаны, лицо искажено немой яростью. Аякс сидел на столе напротив него, доедая бутерброд. Он выглядел свежим и довольным, как будто провел утро на пикнике, а не участвовал в домашнем аресте. – О, доброе утро! – весело бросил он, увидев их. – Наш пациент немного… буйный. Пришлось принять меры. За плохое поведение. – Ты… сука… отвяжи меня, блять! – прохрипел Куникудзуши, дергаясь в лентах скотча. – Я тебя убью! Всех вас убью! Сожгу эту квартиру нахуй и сам сдохну! – Видите? – Аякс показал на него бутербродом. – Ебанутый. Не готов к конструктивному диалогу. Сяо, наконец, не выдержал и тихо фыркнул. Итэр ткнул его локтем, но и сам с трудом сдерживал странную смесь шока и абсурдного веселья. Это было ужасно и по-детски одновременно. Из спальни вышел Кадзуха, бледный, с красными глазами, но трезвый. За ним следовал Венти, все еще похожий на человека, пережившего химическую атаку, но с выражением решимости на лице. – Аякс… может, все-таки отпустим его? – тихо попросил Кадзуха. – Еще рано, – отрезал Тарталья. – Он урок не усвоил. И тут у Куникудзуши, казалось, лопнуло последнее терпение. Его крики сменились на что-то более жуткое — на тихий, сдавленный, но полный отчаяния вой. – Отстаньте от меня! Нафиг я вам сдался? Я же все равно сдохну! Раньше или позже, какая разница? Я обуза! Понимаете? Обуза! Кадзухе, всем! Лучше бы я просто… чтобы меня не было! Эти слова, вырвавшиеся из самой глубины его сломанной души, повисли в воздухе, леденя кровь. Кадзуха побледнел еще больше, а на глаза ему навернулись слезы. И тогда Аякс спокойно отложил бутерброд. Встал. Подошел к привязанному Куникудзуши. И без всякого предупреждения, с тихим свистом, отвесил ему тяжелый, увесистый подзатыльник. Не такой, чтобы сломать шею, но такой, чтобы хорошенько встряхнуть мозги и заглушить истерику. Звук был приглушенным, но звучным. Куникудзуши ахнул от неожиданности и боли, замолчав на секунду. – Вот теперь слушай, – сказал Аякс, наклонившись к самому его лицу. Его голос был тихим, но в нем была такая стальная хватка, что даже Сяо насторожился. – Ты – не обуза. Ты – проблема. А проблемы решают. Твоя тупая башка — тоже проблема. Ее, вижу, тоже надо решать. Но пока в ней еще что-то есть, послушай: Кадзуха тебя не бросил, когда тебе было ещё хуже, чем сейчас. А ты его бросишь сейчас? Когда ему самому тяжело? Это по-твоему по-мужски? Сдохнуть — легко. Продолжать жить, когда внутри все горит и болит — вот это сложно. И пока ты здесь сидишь и ноешь, ты его топишь. Понял, балбес? Куникудзуши, оглушенный и подзатыльником, и словами, смотрел на него вытаращенными глазами. В них бушевала буря — стыд, злость, боль и, возможно, первая крошечная искра какого-то другого чувства. Не смирения, но… осознания. Что его страдание — не уникальная вселенная. Что его саморазрушение бьет по тем, кто почему-то продолжает держаться за него. Он больше не кричал. Он просто сидел, тяжело дыша, уставившись в пол. Аякс, удовлетворенный, кивнул и вернулся к своему бутерброду, как будто только что поправил кривую картину на стене. В комнате воцарилась тяжелая, но уже другого качества тишина. План Итэра, жестокий и отчаянный, был приведен в действие самым прямолинейным и грубым образом. Теперь оставалось ждать, даст ли этот шок хоть какой-то результат, или взорвет ситуацию окончательно. Но по крайней мере, Куникудзуши больше не был один на один со своим отчаянием. Теперь у него была целая команда "проблеморешателей", во главе с рыжим "воспитателем". В спальне Кадзухи было тихо. За закрытой дверью доносились лишь приглушенные голоса — Тартальи и тихие, отрывистые реплики Кадзухи. Сяо, Итэр и Венти сидели на кровати, слушая. Венти, наконец отдалившись от Мими, выглядел более собранным, но его лицо было серьезным, что редкость. – Вы же не понимаете, почему он такой, – тихо начал Венти, глядя на свои колени. – Казу никогда не рассказывает. Но я знаю. Он мне как-то… в слезах сказал. Итэр и Сяо замерли, чувствуя, что сейчас прозвучит что-то важное. – Дзуши было четырнадцать, – продолжил Венти. – Мать выгнала его на улицу за то, что он… ну, вообще за то, что он есть. Он несколько дней скитался, рылся в помойках. А потом… потом его подобрал один тип. Сказал, приютит, накормит. – Голос Венти стал жестким. – Он оказался педофилом. Удерживал его у себя два года. Два. Делал с ним… всякое. А потом, когда тот наигрался или Куни стал слишком взрослым, просто выкинул на улицу, как мусор. Сказал, что он "испорченный товар". Итэр сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он представил себе подростка Куникудзуши — уже тогда, наверное, колючего и злого, пережившего такое предательство и насилие. Его собственные проблемы с сердцем показались вдруг… чистыми, медицинскими. А это… это была рана на самой душе. – И тогда его нашел Кадзуха, – Венти вытер нос. – У Казу своя квартира была уже тогда, родители с деньгами, но они его забросили, откупались квадратными метрами. Он увидел Куни, который пытался что-то стащить в магазине, чтобы поесть. Кадзуха купил ему все это и смог с ним поговорить. Узнав некоторые подробности, он предложил ему пожить у него. И Дзуши… он пошел. Потому что Кадзуха был его ровесником. Не взрослым. После того ублюдка… он бы ни за что не пошел к взрослому. А ровеснику… может, чуть-чуть доверился. Сяо сидел, не двигаясь, его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Теперь все вставало на свои места. Абсолютная преданность Кадзухи, его готовность терпеть что угодно. И яростное, животное отчаяние Куникудзуши — это был не просто характер. Это была травма, вывернутая наизнанку, защита в виде нападения на весь мир. – Он психически уничтожен, – прошептал Венти. – Эти запои, эта агрессия, это саморазрушение… он не знает, как по-другому. Он думает, что заслужил это. Что он "испорченный товар". А диагноз… – Венти замолчал. – Диагноз для него был просто подтверждением. Что он сломан и внутри тоже. Что жить не стоит. Тишина в комнате была оглушительной. Итэр смотрел на дверь, за которой сейчас сидел привязанный к стулу человек, переживший ад, и его сердце, его собственное больное сердце, сжалось от чужой, невыносимой боли. Он думал, что понимает отчаяние. Но это… это было на другом уровне. Сяо медленно поднялся. – Надо сказать Аяксу, – сказал он хрипло. – Чтобы он… чтобы он не давил слишком сильно. Он вышел, оставив Итэра и Венти наедине с тяжестью услышанного. Итэр понимал теперь, что его жестокий план "спасения" мог стать для Куникудзуши новым насилием, повторением того кошмара, когда его лишали воли. Но и оставлять его тонуть в саморазрушении тоже было нельзя.