Последнее желание

Сяо вернулся в спальню, его лицо было задумчивым и тяжелым. Он только открыл рот, чтобы что-то сказать, как Венти резко встал. – Я не могу, – пробормотал он, и его глаза блестели. – Сидеть тут, зная все это… Он же… – Он не договорил, вышел из комнаты быстрыми шагами. Итэр и Сяо переглянулись. Через несколько секунд из гостиной донеслось громкое, хриплое, но уже без прежней ярости: "Пошёл нахуй!" Очевидно, Венти попытался воплотить свой порыв в объятие и получил закономерный, хоть и смягченный обстоятельствами, отпор. Итэр вздохнул и придвинулся к Сяо, обняв его за талию, прижавшись лбом к его плечу. – Мне его так жалко, – прошептал он. – И Кадзуху. И… даже немного тебя. Потому что ты теперь за всех волнуешься. Сяо не ответил. Он просто опустил голову, прижав подбородок к макушке Итэра, и крепко, почти болезненно, обнял его в ответ. В этом объятии была вся его усталость, беспомощность и та самая ответственность, которую Итэр только что назвал. Он молча соглашался. И тут в тишине раздалась резкая, короткая вибрация. Сяо вздрогнул, достал телефон из кармана, посмотрел на экран. Его брови слегка поднялись, лицо стало еще более непроницаемым. – Мне нужно выйти, – сказал он, отпуская Итэра. – Приехал отец. Это прозвучало так же неожиданно, как если бы он сказал "приземлился вертолет". Отец. Чжун Ли. Тот самый бизнесмен. Его появление здесь и сейчас казалось сюрреалистичным. – Ты… ты вернешься? – тихо спросил Итэр. – Да, – коротко кивнул Сяо, уже направляясь к выходу. — Конечно. Он ушел, оставив Итэра одного в спальне, полной тяжелых мыслей. Итэр вышел в гостиную, чтобы не оставаться в одиночестве. Картина там была почти мирной, если не считать общей гнетущей атмосферы. Аякс и Кадзуха стояли на балконе, курили и о чем-то тихо говорили, глядя вдаль. Кадзуха, кажется, немного пришел в себя, опираясь на надежность Тартальи. Венти сидел в глубоком кресле в углу, поджав под себя ноги. Он наблюдал за Куникудзуши с выражением глубокой, нескрываемой жалости и вины, будто только что узнал страшную тайну про близкого человека, что, собственно, и было правдой. А сам Куникудзуши… Он сидел на краю обеденного стола, свесив ноги. Скотч с него сняли, но он казался каким-то… уменьшенным. Не физически, а внутренне. Он сидел, сгорбившись, уставившись в пол между своими расставленными коленями, а на его лице застыло выражение глубокой, почти детской обиды и усталости. Он больше не рычал и не матерился. Он просто сидел, как побитая собака, которая не понимает, за что ее наказали, но уже слишком измотана, чтобы сопротивляться. Весь его грозный вид испарился, оставив после себя только раненого, напуганного юношу с грузом невыносимых воспоминаний и смертельным диагнозом в кармане. Итэр стоял в дверях, наблюдая за сгорбленной фигурой на краю стола. Жалость и понимание, острое, почти физическое, сжимали ему горло. Он видел не монстра, не проблему, а человека, разбитого гораздо сильнее, чем он сам. Он сделал шаг вперед. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю, который может укусить не из злобы, а от страха. Куникудзуши почувствовал движение и поднял голову. Его взгляд, обычно полный ярости или презрения, сейчас был просто настороженным, усталым. Он следил за каждым движением Итэра. Чем ближе Итэр подходил, тем больше деталей он замечал. Не синяков — Аякс свое слово сдержал и не бил по-настоящему. Но были другие следы борьбы: порванный рукав на худи, ссадина на костяшке пальцев, будто от удара о стену или мебель, мелкие красные полосы на запястьях от тугого скотча. Он дрался. Отчаянно, безнадежно. И ему было больно. Не столько физически, сколько от унижения и беспомощности. Итэр остановился в полуметре от него, не вторгаясь в личное пространство дальше. Он просто стоял, глядя на него. Потом опустил руку в карман джемпера и достал свою пластиковую коробочку с таблетками. Не всю, а одну из запасных пачек — те самые, поддерживающие, которые нужно пить каждый день. Он протянул ее Куникудзуши, держа на открытой ладони, как предлагают угощение дикому животному. – Вот, – тихо сказал Итэр. Голос его был ровным, без жалости или упрека. – Это не те, что от боли. Их нужно пить утром и вечером. Тебе будет легче... Куникудзуши смотрел то на пачку, то на лицо Итэра. В его глазах боролись недоверие, гордость и та самая, животная потребность в облегчении. Он ненавидел свою слабость, ненавидел эту болезнь, которая делала его еще более уязвимым. Но предложение Итэра было не про слабость. Оно было про знание. Про понимание. Медленно, почти нехотя, он протянул руку и взял пачку. Его пальцы слегка дрожали. Он перевернул ее, прочитал название, которое уже знал наизусть по своей собственной справке. – Ты… их пьешь? – хрипло спросил он, не глядя на Итэра. – Каждый день, – просто ответил Итэр. – Иначе не могу. Сердце болит. Куникудзуши сжал пачку в кулаке, так крепко, что костяшки побелели. Он снова уставился в пол, но теперь в его позе было не только отчаяние, но и какое-то сосредоточенное размышление. Он держал в руке не просто таблетки. Он держал доказательство того, что он не один. Что есть кто-то, кто ходит по тому же аду, дышит тем же страхом, и нашел в себе силы как-то с этим существовать. Пусть даже этот "кто-то" был хрупким "Пшеничкой", которого он презирал. Он ничего не сказал. Просто сунул пачку в карман своих рваных джинс. Это не было согласием на лечение. Это было просто… принятием факта. Факта, что есть способ сделать боль чуть менее невыносимой. И что этот способ ему предложили без условий, без упреков, просто потому что понимают. Итэр не стал ждать благодарности или еще каких-то слов. Он кивнул, как будто все было решено, и отошел, давая Куникудзуши пространство. Помощь была оказана. Теперь выбор был за ним. Но Итэр видел, как тот кулак в кармане все еще сжимал пачку таблеток, как будто это был талисман, якорь в море хаоса. И, возможно, для начала этого было достаточно. Дверь открылась, и в квартиру вошел Сяо. Его лицо было замкнутым, как после важного и неприятного разговора. В руках он держал переноску, откуда доносилось возмущенное мяуканье. Он передал ее Итэру. – Мне нужно уехать. На весь день. Отец… есть дело, – сказал он коротко, избегая деталей. В его голосе звучало редкое напряжение. Итэр, понимая, что это не та тема, где стоит задавать вопросы, просто кивнул. Он взял переноску, и Сяо на секунду задержал на нем взгляд, полный немой благодарности за отсутствие расспросов и того самого спокойного принятия, которое было ему так нужно. Он быстро повернулся и ушел, его шаги быстро затихли в подъезде. Итэр открыл переноску. Оттуда, как маленький рыжий ураган, вырвался Мими. Он обнюхал воздух, потянулся и, кажется, сразу понял, что его любимый человек ушел, а ситуация в квартире все еще напряженная. Венти, увидев его, простонал и прикрыл лицо руками в превентивном ожидании чиха. Но Мими, к всеобщему удивлению, проигнорировал его. Он не побежал и к Кадзухе с Аяксом на балкон. Его маленький, любопытный нос повел его прямо к центру комнаты — к Куникудзуши, все еще сидящему на краю стола. Мими остановился перед ним, поднял голову и уставился на него своими огромными зелеными глазами, как будто изучая новый, очень интересный объект. Его хвост медленно вилял из стороны в сторону. Куникудзуши, отвлеченный от своих мрачных мыслей, медленно опустил взгляд. Он смотрел на котенка с тем же самым осторожным, изучающим выражением, с каким минуту назад смотрел на таблетки в руке Итэра. Как на нечто хрупкое, непонятное и чуждое его миру хаоса и боли. И тогда Мими, не долго думая, легким прыжком запрыгнул на стол рядом с ним, а оттуда — прямо ему на колени. Он устроился, свернувшись в плотный рыжий клубок, и издал громкое, довольное мурлыканье, которое прозвучало в тишине комнаты громче любого слова. Куникудзуши замер. Он смотрел на теплый комочек на своих коленях, и на его лице отразилась целая гамма чувств: недоумение, неловкость, и… что-то вроде робкого интереса. Очень медленно, будто боясь спугнуть или быть укушенным, он поднял руку и осторожно, одним пальцем, коснулся спины котенка. Мягкая шерстка. Тепло. Живое, беззащитное существо, которое почему-то не боялось его. – О, смотрите, у нас тут терапия животными началась! – не выдержал Венти, выглядывая из-за ладоней. – Доктор Мяу прописывает один сеанс мурлыканья три раза в день для снятия агрессии! Куникудзуши бросил на него быстрый, колючий взгляд, но… ничего не сказал. Не послал куда подальше. Он просто снова опустил глаза на котенка и на этот раз уже увереннее провел ладонью по его спине. Мими ответил еще более громким урчанием и потыкался мокрым носом в его руку. – Да-да, игнорь меня, – проворчал Венти, но в его голосе не было обиды, а лишь легкая, облегченная улыбка. – Главное, чтобы доктор не прописал когтетерапию твоим штанам. Куникудзуши, кажется, даже не услышал. Он был полностью поглощен странным, простым чудом: маленькое живое существо выбрало его колени для отдыха. Оно не требовало ничего, не осуждало, не боялось. Оно просто грелось и мурлыкало, даря тихий, непреложный факт: прямо сейчас, в этой комнате, с этим человеком, все было спокойно. И, возможно, это было первое по-настоящему спокойное место для Куникудзуши за долгие-долгие годы. Итэр наблюдал за этой сценой, и в его груди распускалось тихое, теплое чувство. Мими, сам того не зная, сделал то, что не смогли сделать ни уговоры, ни сила, ни подзатыльники — он пробился сквозь броню. Не до конца, конечно. Но он оставил в ней маленькую, теплую трещинку, через которую, возможно, мог пробиться свет. И это было начало. Прошла минута молчания, нарушаемого только громким мурлыканьем Мими. Куникудзуши, кажется, завороженно слушал эту мелодию, его пальцы медленно водили по рыжей шерстке. Потом он осторожно, двумя руками, как драгоценность, поднял котенка и переложил его на стол рядом. Мими недовольно мяукнул, но остался сидеть, вылизывая лапку. Куникудзуши поднял взгляд и поймал глаза Кадзухи, который все еще стоял на балконе с Тартальей, но уже наблюдал за происходящим. Он сделал едва заметный кивок. Кадзуха мгновенно отозвался. Он прошел в комнату и подошел к столу. Куникудзуши наклонился к нему и что-то быстро прошептал на ухо. Его лицо при этом было серьезным, даже немного суровым, но в глазах мелькала странная, несвойственная ему застенчивость. Лицо Кадзухи сначало отразило удивление, потом на нем расплылась широкая, теплая, по-настоящему счастливая улыбка. Он посмотрел на Куникудзуши, как будто видел в нем того самого потерянного мальчишку, и медленно кивнул. – Конечно, – тихо, но четко сказал он. – Конечно, мы найдем. Только не рыжего, хорошо? Чтобы не путать. Тарталья, прислонившись к дверному косяку балкона, хмыкнул: – Что, уже распределяем обязанности по уходу за мурлыкающим терапевтическим отделом? Венти же, услышав реплику Кадзухи, вскочил с кресла, его лицо озарилось восторгом. – О, Боже! Значит, будет второй? Вы заведете котенка? Настоящего, своего? Это же прекрасно! Мы будем его воспитывать, играть, я придумаю ему кличку! – Он уже витал в облаках, представляя идиллические картинки. Но тут же реальность настигла его, как удар обухом. Его взгляд упал на Мими, потом на свои уже начинающие чесаться глаза, и восторг сменился выражением полной катастрофы. – О, нет… – простонал он, опускаясь обратно в кресло с видом человека, приговоренного к смерти. – Аллергия. У меня же аллергия. Я… я умру. Я буду чихать вечно. Но я же так хочу котенка! – Это было почти детское, искреннее горе. Кадзуха мягко улыбнулся. – Есть гипоаллергенные породы, Венти. Или мы найдем кого-то с короткой шерстью. И будет много влажных уборок. Справимся. Куникудзуши, слушая это, снова уставился в пол, но уголки его губ едва заметно дрогнули. Это не было улыбкой, но это было что-то очень близкое к ней. Он не просил о многом — никогда ни о чем не просил. Но эта маленькая, живая, пушистая надежда на что-то хорошее, что могло бы быть их общим, видимо, перевесила весь его страх и гнев. Итэр наблюдал за этой сценой, чувствуя, как что-то тяжелое и ледяное в груди понемногу тает.