Исцеление короля

Бильбо замер, ощущая как к горлу подступает удушливый ком. Очевидно не таких слов он ожидал от обычно охального короля. Так что же за помрачение разума нашло на него? — И вас даже не смутит, что они из Ривенделла? — с нервной усмешкой спросил Бэггинс в попытке снизить градус напряжения, повисшего в воздухе. Его сердце беззастенчиво затрепетало в груди, пока дыхание грозило прерваться. «Он ведь не знает, верно? Совершенно не понимает, что значит для хоббита подобное предложение», — вдруг испуганно промелькнуло на краю сознания. Но кто бы мог подумать, что услышанное сможет вызвать у него такую реакцию. Тепло разлилось по его телу, а мысли сдались под властью фантазии. — Нисколько, — отрезал Торин. А вот это уже скверно. Да… Король-под-Горой точно был не в себе и нуждался в успокоительном. И срочно! Хоббит поспешно подхватил аптечку, успевшую выпасть из рук после резких слов. Он тотчас метнулся к кровати, на ходу лихорадочно копаясь в сумке. Торин лишь недоуменно вскинул брови. Он ждал ответа на свое предложение, а не очередной щекочущей нос настойки. Когда же его обоняние уловило запах спирта, смешанного с влажной рыхлой землёй, он понял, что хоббит разводит настойку валерианы. Брови гнома поднялись ещё выше. Неужели он сделал что-то, что могло вызвать у целителя такой резкий порыв угостить его успокоительным? Нет, вряд ли. Просто у этого хоббита, как обычно, свои причуды. — Вы так и не ответили, Мастер Бэггинс, — шепотом напомнил Король-под-Горой. В его голосе Бильбо расслышал тень разочарования и вызов, которому не хватило прежней силы лишь из-за изматывающей слабости. Хоббит пропустил вопрос мимо ушей, или, по крайней мере, очень искусно сделал вид, что за звоном склянок ничего не расслышал. Вместо ответа он с непоколебимой настойчивостью вложил в руку короля чашку. Торин лишь тяжело вздохнул, но, к немалому удивлению Бильбо, перечить не стал и осушил её одним глотком. Желая закрепить этот хрупкий мир и обеспечить раненому покой, хоббит вновь полез в аптечку. Из неё он достал чистую марлю. Смочил её прохладной горной водой, добавил несколько капель зелья из ацеласа. И, не давая королю опомниться, мягко приложил влажный компресс к его глазам. — Спите, Ваше Величество, набирайтесь сил, — едва слышно прошептал Бильбо, склонившись к самому лицу короля. Его теплое дыхание мимолетно коснулось шеи Торина, и в порыве нежности хоббит уже готов был запечатлеть на его лбу невесомый поцелуй. Но на полпути замер, внезапно осознав всю свою дерзость. Краска залила щеки, и Бильбо, суетливо оправдываясь перед самим собой, лишь бережно поправил марлю на глазах короля. В груди Торина что-то дрогнуло, отозвавшись странным, доселе незнакомым трепетом. Особая чувствительность к прикосновениям целителя — так он мысленно окрестил это неразумное наваждение, не имевшее ничего общего с его привычным самообладанием. Или стоило дать этому иное название? Ибо стоило хоббиту склониться ниже, почти позволить себе коснуться губами его лба, как Торина пронзила острая, лихорадочная дрожь… неужели восторга? О Махал, о чём он только думал?! И достаточно было Бильбо отстраниться, так и не закончив движения, чтобы внутри всё обожгло пустотой. Глухим, горячим, унизительным чувством обманутого ожидания. Но самый подлый удар ждал его впереди. Бэггинс вдруг решил, что ему, видите ли, пора. Произнёс тихое «Поправляйтесь поскорее» и провёл своей удивительно мягкой, маленькой ладонью по его груди. Совершенно невесомо, будто случайно. И вот тогда Торина накрыло осознанием, горячим и горьким — хоббит с ним заигрывал. Нарочно. Умышленно. Сделал это, чтобы проверить реакцию, чтобы убедиться в своей власти, чтобы насладиться его беспомощностью. И теперь, почувствовав скорый взрыв, этот лукавый полурослик поспешил убраться с места преступления, оставив Торина одного. Один на один с невыносимым стыдом, с его телом, предавшим короля, и с тем горячим, липким смятением, которое окутало его разум. Бильбо же совершенно не подозревал, какую гамму чувств, какой вихрь мыслей он спровоцировал так нечаянно. Стыд обжигал душу. Он продолжал надеяться, что король не заметил этого робкого порыва, что пространственная путаница ещё остра, чтобы упустить этот момент. Именно поэтому, ведомый острым чувством стыда, он поспешил немедленно оставить его покои. Лишь спустя долгие минуты дыхание Торина наконец выровнялось, а сердце перестало колотиться где-то в горле. К нему снизошла простая и мучительная мысль: дело вовсе не в обезболивающих настойках, разгоняющих кровь по телу. Они лишь раззадорили, подтолкнули. Наконец сняли печати с того, что долгое время было погребено под слоями отрицания и королевского долга.

· · · · ◇ · · · ·

— Где он?! — голос Торина прозвучал низко, почти громоподобно. Истома, еще час назад окутывавшая сознание мягким туманом, разбилась о резкий всплеск раздражения. Теперь им приходилось давиться его родичам. Ори, стоявший у двери с охапкой свежих бинтов, которые Оин велел принести «на всякий случай», почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он не был трусом, нет. Но когда Король-под-Горой обращал свой гнев, это оказывало на него сокрушительное воздействие, как удар молота по наковальне. — Над Фили и Кили орудует, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя предательская дрожь всё же проскользнула в последнем слоге. Ори весь сжался, втянул голову в плечи и непроизвольно сделал полшага назад, будто каменная стена за спиной могла защитить его от королевского гнева. Благо, слепота пока ещё скрывала от него эту жалкую попытку отступления. Король молчал. Губы плотно сжались, образовав тонкую бледную линию, лицо его казалось ещё более сумрачным, чем когда-либо. Ори терялся в догадках, что могло вызвать такую задумчивость. И он даже на мгновение не смог бы представить, с какой острой болью эта новость пронзила сердце Короля-под-Горой. Ревностью. Это слово пришло само, без спросу и без приглашения, и Торин едва не зарычал от собственного ничтожества. Он — Король-под-Горой. Он пережил изгнание, потерю дома, дракона, битвы, предательства. И теперь его терзает мысль о том, что какой-то невеличек возится с его племянниками? Что касается их своими бережными, мягкими пальцами? Что поит их своими дурацкими отварами, заглядывает в глаза, поправляет повязки, шепчет ободряющее? Торин стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Он представил, и тут же возненавидел себя за это видение. — Орудует, значит… — повторил король, и в его голосе проскользнуло нечто среднее между усмешкой и раздражением. — Лекарствует. Он отвернулся к стене резко, почти обиженно. — Хотите, я попрошу его прийти к вам в покои? — уловил ход его мыслей Ори. — Нет необходимости, — сдержанно ответил Торин. — Как пожелаете, мой король. На этом и остановились. Ни Ори, покинувший покои Торина, ни Бильбо, в этот момент общающийся со знакомым магом в лазарете, даже не догадывались, через какие мучительные размышления проходил Король-под-Горой. Хотя, стоит отметить, Ори начал что-то подозревать… Уж слишком плохо королю удалось скрыть своё раздражение. Оставшись один на один со своими мыслями, он безнадежно увяз в собственных воспоминаниях. Вместе с ними пришли и недавние телесные ощущения. Он никак не мог избавиться от призрачного прикосновения пальцев Бильбо, ощупывавших его тело, не мог забыть тот миг, когда склонил перед ним голову. Как приятен был бархат его жилетки… Это настойчивое чужое тепло на коже, это усердие, с которым, порой пугающе дотошно, хоббит пытался ему помочь. Но ради чего? Ведь не мог же тот искренне желать добра. Не мог. Слишком многое его связывало с эльфами, ведь Торин сам слышал эти обмолвки: в Ривенделле, «понимаешь ли» всё по-другому. А эльфы… что эльфы? Гнусная порода, предатели по самой своей природе, скользкие и лживые, словно змеи. И если Бильбо так долго пробыл среди них, если впитал их манеры, их мягкую речь… значит, и сам он теперь — часть этого лицемерного мира. Значит, и его улыбке, той самой, которую король ни разу не видел, но почему-то точно знал, какая она, нельзя было верить. Но до скрежета зубов, до болезненного сжатия в груди ему хотелось считать, что она была настоящей, искренней. Глупо. Он знал, что это было глупо. Знал, и ничего не мог с собой поделать. Но зачем, в таком случае, Махал обрекал его на подобное искушение? Он не должен был этого чувствовать. Тем более не к хоббиту. Не к тому, кто был так тесно связан с эльфами. Для чего ему давалось такое испытание, если гномы влюбляются лишь единожды за всю свою жизнь? Разве мало было похода? Разве не хватало его слепоты, которая могла оказаться неизлечимой? О Владыка земных недр… Ведь он даже не знал, как тот выглядит. Ни разу не видел его лица, но отчего-то потерял голову. Потерял из-за этой несносной расторопности, из-за вспыльчивости, что иногда прорывалась сквозь хоббичью мягкость. Ему больше не претило то, что раньше вызывало лишь раздражение. Нравилась и эта дотошность в деле, и привычка не держать язык за зубами, а в случае чего и вовсе наплевать на титулы. А главное, даже Оину, лучшему лекарю, что он знал, не удалось остановить кровотечение. А этот терпеливый невеличек умудрился сделать то, что оказалось не под силу никому. А потом и вовсе поставил его на ноги. А что было дальше — уже не важно. За это короткое время их знакомства он успел изучить все привычки. И эту его, казалось бы, приторную заботу. О, как же он терпеть её не мог в первые дни! Но теперь, после недолгой разлуки, всё изменилось. В груди ворочалось отчаянное, почти постыдное желание вновь услышать бархатный голос, эти глупые фразы, но больше всего — вновь стать причиной его улыбки. Образ старика, который он прежде хранил в памяти, сейчас показался и вовсе до слез смешным. И как он вообще мог думать о хоббите в таком ключе? Но что… Что если этот огонь пылает лишь только в его сердце, а хоббит… Мысль не успела оформиться. В дверь постучал тот, увидеть кого Торин жаждал больше всего. — Вечерний обход, Ваше Величество! — весело провозгласил Бильбо. И вопреки всем попыткам сохранить достоинство, уголки губ короля поползли вверх. Улыбка вышла глупой, мальчишеской и совершенно искренней. И он, конечно же, не знал, что Бильбо улыбался ему в ответ точно так же открыто и преданно. Не видел, как дрогнули ресницы хоббита и каким мягким светом озарилось его лицо. В этот миг король даже не догадывался, что их безмолвное ожидание этой встречи наконец-то стало общим. — Как Фили и Кили? — вдруг спросил Торин без приветствий. — О, выздоравливают! Благословлением Валар, поправляются! Им бы еще денек-другой отлежаться, и будут как новенькие, — выпалил Бильбо, едва успевая перевести дух между фразами. — Рад слышать, — король удовлетворенно хмыкнул. Хоббит не стал задерживаться на пороге. Он зашагал по холодному камню, намеренно делая шаги чуть громче, чем следовало. Торин поднял голову на поднявшийся шум, на этот раз ему посчастливилось угадать. В тот же миг Бильбо ощутил, как его сердце наполнилось радостным волнением. Он присел на край матраса. Почти осторожно, словно боялся причинить лишнее неудобство, хотя Торин и так устроился у изголовья кровати, утонув в изобилие подушек. Король, даже не дожидаясь просьбы, потянул край рубахи вверх, обнажая перевязанный бок. Хоббит тяжело вздохнул. Стоило Торину приподнять льняную ткань, как стало видно, что утренняя прилежная перевязка полностью испорчена. По бинтам расползались багряные пятна, влажно поблескивавшие в свете свечи. — Ну зачем же вы это сделали… — только и выдохнул Бильбо, и в голосе его слышался не упрек, а затаенная горечь, граничащая с обидой. Он ума не мог приложить, что могло побудить короля на такой глупый риск. Ведь только-только, после стольких дней отчаяния, раны вроде как приняли швы, уже начали потихоньку зарастать, и всё рухнуло. В одно мгновение Торин разрушил то, что Бильбо так усердно выстраивал всё это время. От этого внутри разлилась такая душевная пустота, как если бы ледяная глубь Брендивайна сомкнулась над ним, разом перехватив дыхание и утягивая на самое дно. Но ни один жест, ни один вздох не выдали окутавшего его ледяного оцепенения. Руки двигались всё так же уверенно и даже расслабленно. Достав из аптечки чистую ткань и новую порцию заживляющей мази, хоббит принялся за работу. То и дело он косился на бледное лицо Торина, на то, как тот виновато прикусил губу. Бильбо не был до конца уверен, что правильно истолковал это выражение лица. Возможно, ему просто хотелось верить, что королю хотя бы немного стыдно и он понимал, что натворил. А Торин молчал. Он никогда бы не признался, что просто не смог больше лежать. Что тем самым желал доказать: он всё еще был способен держать удар, даже если мир вокруг него — глубокая темнота. Король безмолвно уставился в пустоту. Дышал он ровно и поверхностно. Память о недавней боли была еще слишком остра, чтобы вновь совершать подобное безумство. А собственное сердце, этот вечный предатель, отчаянно билось под чуткими пальцами Бильбо. Оно, кажется, окончательно признало хоббита своим законным владельцем… Мазь, которую Бэггинс нанес на очищенную от старых нитей рану, оказалась невыносимо едкой. Стоило лекарству коснуться открытой плоти, как по телу разлился невыносимый огненный жар, словно в разошедшиеся края раны плеснули жидкого кузнечного пламени. Его тёмно-каштановые волосы мягкими волнами рассыпались по подушке. Он хмурился и закусывал губы. А Бильбо, несмотря на то, что должен был полностью сосредоточиться на ранах, смотрел далеко не на них. Хоббит разглядывал покрасневшее лицо напротив. Он замечал, как с каждым новым прикосновением Торин судорожно приоткрывал рот и с его припухлых губ срывался тихий, сдавленный выдох. Он не играл. Не пытался казаться суровым и не старался быть нарочито жалким, как порой вели себя в Шире захворавшие старцы, требуя к себе лишнего внимания. Нет, король оставался искренним. И именно таким он нравился Бильбо больше всего. Когда не стыдился своих слабостей, а принимал их со стойкостью гнома. Этому не было рационального объяснения. Но в таком ранимом, уязвимом короле, покорно замершем под его руками, он находил для себя что-то невероятно притягательное. В его растрёпанных волосах, в небрежно расплётшихся косах. И Бильбо ещё долго не мог оторвать глаз от кадыка, перекатывающегося с каждым новым всхлипом. Он смотрел на могучие плечи воина, на его сильные ключицы. Никогда прежде хоббит не видел такого телосложения: мощного, но не громоздкого; подтянутого, но не эльфийски-хрупкого. И просто не мог отвести взгляда. Но ведь это глупо. По всей своей природе нелепо и даже возмутительно. Он не должен был засматриваться на короля вот так. Он был всего лишь хоббитом. Обычным хоббитом, каких было много. А он… Он — Король-под-Горой. Гном с именем. Между ними мало того, что была разница в расах, в культурах, так ещё и они верили в разное. Одному была предпочтительнее сталь и воинский дух Аулэ, а другому — спокойные, размеренные поля Йаванны. Что-то было в этом в корне неправильное. Да и к тому же. Разве мог он испытывать влечение к тому, кто доверил ему свою жизнь? К пациенту, пребывающего в таком ужасном состоянии. К больному с раздробленными рёбрами! Разве тем самым он не осквернял, не извращал собственную работу? Ведь Торин доверился его искренней, бескорыстной заботе, не ожидая встретить в ответ двусмысленный интерес. Это… это сам Бильбо впустил в мысли нечто недозволенное, силясь разглядеть в чужих жестах тайный знак. И в предложении своих садов также не было никакой романтической подоплеки. Нет, конечно нет. Ну откуда гному было знать о традициях Шира? Ведь предложить посадить свой росток на чужой земле могут лишь глубоко влюбленные хоббиты. Король-под-Горой просто не мог ведать о таких тонкостях. А щедрость его была лишь внезапным порывом признательности. Вот и всё. Не стоило искать здесь двойных смыслов. Верно же? Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Руки двигались привычно, доверяясь старой, хорошо выученной траектории. Бэггинс изо всех сил старался ни о чем не думать. Закрепив свежие повязки, хоббит осторожно перешел к массажу. Король покорно склонил перед ним голову. В этом жесте было столько безоружного доверия, что у Бильбо вдруг перехватило дыхание. Как он мог не замечать этого раньше? Или как ему удавалось прятать этот душевный отклик? Тёплые, уверенные пальцы хоббита давили ровно и бережно, разгоняя застоявшуюся кровь. Вместе с болью отступала и та глухая стена, которую он возводил годами. Впервые за долгое время Торин позволил себе просто быть, не оценивая и ни в чем не подозревая. И в этом внезапном покое родилась до смешного простая мысль — теперь ему было всё равно… Безразлично на мнение братьев. Плевать, что о нём подумают как о правителе. Он знал свои желания и был в них уверен, ведь никто прежде не заставлял его встречать столь сокрушительный вихрь чувств. Вся его суть тянулась к полурослику. Рядом с ним темнота переставала быть такой пугающей. Это определенно было чем-то большим, нежели простая случайность. Махал не был против. Иначе позволил бы он этому чувству родиться? Допустил бы, чтобы Король-под-Горой так отчаянно, так безоглядно тянулся к маленькому хоббиту из Шира? — Знаешь… — голос Торина прозвучал непривычно тихо, почти виновато. — Кажется, силы окончательно оставили меня. Может… ты побудешь со мной? Поспишь здесь, в кресле, присмотришь до рассвета? Если, конечно, ты не спешишь к себе. Скажи хоббиту еще месяц назад, что грозный Дубощит станет так робко просить о его присутствии, он счёл бы это безумием. — Конечно, — выдохнул Бэггинс раньше, чем успел подумать. — Не спешу. Совсем нет. Торин кивнул и прикрыл глаза. Бильбо тихо поднялся с матраса и притащил тяжелый стул, подложив для удобства пару подушек. Пока он хлопотал, король позволил себе мимолетную слабость. Его губы тронула довольная улыбка, которая осталась незамеченной. Ведь стоило хоббиту вновь обратить к нему свое внимание, как Торин мгновенно угадал этот момент. Он тут же вернул лицу страдальческое выражение. Задышал глубже, прерывистее, мастерски балансируя на грани искренней муки и легкого притворства. Бильбо устроился на всё таком же неудобном, жёстком стуле, не сводя глаз с засыпающего короля. Он наблюдал, как постепенно разглаживаются морщины на чужом лбу, как расслабляются плотно сжатые челюсти, а измученная грудь наконец начинает подниматься и опускаться в медленном, спокойном ритме. От этой картины стало тепло на душе. Он вспоминал их первые встречи и ту статую, у которой замер в таком нелепом восторге, что лишь сухой кашель Балина заставил его опомниться. Вспоминал, какими тяжелыми были первые дни: сколько скрытой злости сквозило в каждом слове Торина, как он упрямо отвергал любую помощь. И как странно было видеть его нынче ищущим защиты. Будь мир вокруг устроен проще, могло ли всё сложиться иначе? Возможно. А возможно, они пришли бы ровно к этой же точке. Ведь, кажется, внешние запреты были лишь удобным оправданием для их собственного страха.