Рыжее Солнце

Ждать возвращения герцогини и друзей из бани не стали — время работало против них. Молодожёны скрылись в своей комнате, давая тем самым идеальный, шумный фон. Если это настоящая влюблённая пара, то они продолжат заниматься… своим делом, поглощённые друг другом и не обращая внимания на звуки в коридоре. Если же нет — они затихнут, насторожатся, но через тонкую стену эта перемена будет заметна. Поэтому, стоя наготове со стулом, Атос заодно прильнул ухом к стене, разделявшей их с соседним номером, слушая. Пока слышался смех, шепот и скрип кровати — всё было хорошо. Рауль же, получив свою роль, тихо, как кот, подошёл к двери, когда Арамис вышел, прихватив свой подсвечник. Теперь принц напряжённо замер у проёма двери, прижавшись плечом к косяку, борясь с почти физическим желанием выглянуть в щель. Он лишь крепко держал руку на холодной металлической ручке, готовый в любой миг рвануть её на себя. Оказавшись в коридоре, Арамис, на пути к лестнице на противоположной стороне, на мгновение невольно остановился у двери молодожёнов. Через тонкую, дешёвую дверь были отчётливо слышны быстрые шаги, затем сдавленный, игривый женский смех, скрип отодвигаемого стула и характерный шорох — точно снимали одежду, может, плащ или корсет. «Так, не отвлекайся. Сейчас твоя цель — не эта парочка, а незнакомец в конце коридора», — строго велел он себе, чувствуя, как по спине пробегает знакомый, нежелательный трепет. Он своей обычной, лёгкой и бесшумной походкой начал спускаться по скрипучей лестнице, как и было оговорено ранее. Внизу, в общем зале, пахло дымом, жареным луком и свежим хлебом. Он дождался, когда Клодия с большим дымящимся половником в руке выйдет из кухни в зал, направляясь к котлу у камина, и громко, чтобы быть услышанным наверху, позвал женщину: — Мадам Клодия, можно попросить у вас свечу? В нашей комнате огарок на исходе. — Ой, месье, да, конечно! — явно смутилась хозяйка, подметив свою оплошность. — Наверняка свечи и в других комнатах почти закончились. Эта Лизетт, вечно всё забывает! Сейчас дам вам и отправлю её позднее со свечами для остальных господ. Прошу великодушно прощения за недосмотр! Арамис видел, как женщина, оставив половник, идёт к стойке регистрации, где позади стоял объёмный дубовый комод. Она открыла один из ящиков и вытащила оттуда не одну, а целых пару добротных, толстых восковых свечей, видимо, с запасом на всякий случай, и протянула ему. — Благодарю вас, мадам. Вижу, ужин почти готов? Пахнет восхитительно, — с самой милой, располагающей улыбкой спросил он, продолжая играть роль уставшего, но учтивого путешественника. — Да, да! — лицо Клодии просияло. — Будет бульон на говяжьей кости, очень наваристый и вкусный, горячий — самое оно после бани, чтобы согреться. Затем жаркое с корнеплодами и мои фирменные пироги с яблоками. Ещё мы завариваем чай, настоящий, с травами. Всё почти готово, как раз к вашему возвращению из бани. — С нетерпением жду, — заверил её вполне искренне Арамис. «Еда, да ещё и такая, позволит наконец отвлечься от этих навязчивых, ненужных мыслей», — подумал он, чувствуя, как желудок предательски заурчал. Но сейчас — возвращение ко второй, главной части плана. Поднимаясь обратно по лестнице со свечами в руке, он незаметно, краем глаза, глянул на дверь незнакомца в конце коридора. И отметил про себя с холодным удовлетворением: дверь, которая до этого была плотно закрыта, теперь была… совсем ненамного, но приоткрыта. На ширину пальца, не больше. «Следил, выходит. Как я спускался вниз… и теперь наблюдает, как я возвращаюсь? Или просто вышел проветрить? Нет, слишком тихо и осторожно.» Подойдя к своей двери, Арамис сделал вид, что собирается открыть её, но внезапно, вполне реалистично, словно запнувшись за неровную половицу, «спотыкается» прямо напротив приоткрытой двери незнакомца. Он искусно позволил своему подсвечнику с грохотом выскользнуть из рук и упасть на деревянный пол, а сам, сделав неловкий шаг, чуть не рухнул рядом. — Вот незадача! Чёртов скользкий пол! — громко, с досадой воскликнул он, и его голос прозвучал вполне естественно, но достаточно громко, чтобы быть услышанным за любой дверью. Сигнал был дан. Из-за стены, в комнате Атоса, тут же раздался оглушительный, резкий грохот — точный удар стула о пол, как будто его действительно уронили. Звук был настолько внезапным и громким, что, казалось, содрогнулись стены. Реакция была мгновенной. Из-за стены молодожёнов раздался испуганный женский вскрик и сбивчивый мужской возглас, затем — полная, настороженная тишина. Они явно замерли, прислушиваясь. Но самое главное происходило у двери напротив. Приоткрытая щель не шелохнулась. Ни звука, ни шага. Арамис, присев на корточки, чтобы «поднять» подсвечник, задержался в этой позе на лишнюю секунду, его острый слух ловил малейший звук из темноты за дверью. И он уловил. Едва слышное, почти призрачное шуршание — как будто ткань плаща задела о стену. И тишайший, подавленный выдох. Не испуганный, а… сосредоточенный. Выдох человека, который не выдаёт своего присутствия, но всем существом напряжён и готов к действию. Незнакомец не вышел. Не спросил, всё ли в порядке. Он просто стоял за дверью, в темноте, и слушал. Это было хуже, чем открытая агрессия. Это была терпеливая, холодная выдержка профессионала. Арамис медленно поднялся, отряхнув несуществующую пыль с колен. Он больше не притворялся. Его лицо стало каменным и серьёзным. Он спокойно поднял подсвечник, кивнул в сторону своей двери (зная, что за ней его наблюдают), и без лишней спешки вошёл в комнату Атоса и Рауля, закрыв за собой дверь. План не сработал так, как хотелось, но он дал ценную информацию: человек в той комнате — не случайный путник. Он осторожен, дисциплинирован и не поддаётся на простые провокации. Игра усложнилась. Его впустил взволнованный Рауль, который буквально втащил Арамиса внутрь, захлопнув дверь за его спиной. Лицо принца было бледным — его тоже напугал оглушительный грохот, устроенный Атосом, он не ожидал, что всё будет настолько неожиданно и реалистично. Он открыл рот, чтобы спросить, что же услышал Арамис, но ничего спросить не успел. Следом, почти сразу, с громким скрипом и стуком распахнулась соседняя дверь — дверь молодожёнов. И в их сторону, тяжёлыми, недовольными шагами, направился кто-то. Рауль невольно отскочил глубже в комнату, к стене, когда их собственная дверь снова резко распахнулась изнутри рукой Атоса, готового встретить угрозу лицом к лицу. На пороге, залитый тусклым светом из коридора, стоял высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати. Он был в расстегнутой на груди простой рубахе, из-под которой виднелась густая растительность, и в тёмных, помятых дорожных штанах. Волосы тёмные, коротко стриженные, на сильном, квадратном подбородке — щетина в пару дней. Его лицо было красным от возмущения и, возможно, выпитого ранее вина. — Господа, а потише нельзя?! — буркнул он недружелюбно, низким, хрипловатым голосом. Его взгляд, гневный и оценивающий, скользнул по всем троим и устремился на Рауля, возле ноги которого как раз и лежал опрокинутый злосчастный стул, виновник шума. — Вам заняться нечем, что ли, решили весь этаж перевернуть и помешать моему медовому месяцу? Моя леди чуть в обморок не упала от ваших военных упражнений! Рауль, поддавшись напору этого крупного, разгневанного мужчины, сделал непроизвольный шаг назад, наткнувшись на край кровати. — Прошу прощения… — выдавил из себя принц, стараясь звучать твёрже, чем чувствовал. — Это… случайность. — Вы здесь с супругой? — спокойно, даже слегка отстранённо уточнил Атос, сделав шаг вперёд и положив свою широкую ладонь на плечо Рауля в однозначном, защитном жесте. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Он явно гасил агрессию «жениха», принимая её на себя и отводя от принца. — Верно! — мужчина фыркнул, с неохотой переведя взгляд на графа. — Мы только вернулись с прогулки, хотели… ну, провести время до ужина вместе, а тут — грохот за стеной, какие-то происшествия в коридоре! Он махнул рукой в сторону коридора, где Арамис устраивал свой спектакль. — Не постоялый двор, а казарма какая-то, ей-богу! Вы же сами можете понять — настроение… сбивается! Поняв, на что он намекает, Арамис, стоявший чуть в стороне, невольно смутился и отвёл глаза. «Да что за вечер такой, — подумал он с раздражением. — На каждом шагу — крамольные разговоры и сцены. То герцогиня, теперь вот это…» Напряжённый диалог продолжался. Мысли Атоса работали с холодной скоростью. Он видел перед собой не актёра. Раздражение мужчины было подлинным, грубым и непосредственным. Его поза, взгляд, даже запах дорожного пота и дешёвого вина — всё говорило о настоящем путнике, у которого сорвали долгожданную интимную встречу с молодой женой. Он не шпион. Слишком эмоционален, слишком открыт в своей злости. Шпион вёл бы себя иначе — либо проигнорировал бы шум, либо извинился бы и быстро ретировался, чтобы не привлекать внимания. Но проверка лишней не будет. — Виноваты, — произнёс граф, и в его голосе появились оттенки искреннего, мужского понимания. Он даже слегка опустил плечи, изображая досаду. — Неловко вышло. Стул поскользнулся, будь он неладен. А в коридоре наш спутник споткнулся — половицы, видимо, не везде ровные. Не хотели никого тревожить. Он сделал паузу, давая мужчине немного остыть. — Вы сами надолго в городе? Или тоже проездом? Вопрос был задан легко, как обычная светская любезность между соседями по несчастью. Мужчина, всё ещё хмурый, немного смягчился, видя, что перед ним не грубияны, а, видимо, такие же усталые путешественники. — Проездом, как и вы, наверное. В Париж едем. Я — Жан, булочник из Абвиля. А это… — он кивнул назад, в свою комнату, — …моя Марта. Только поженились. Решили съездить в столицу, погулять. Имя, профессия, пункт назначения — всё звучало правдоподобно и просто. — Поздравляю, — кивнул Атос с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Желаю счастья. И ещё раз приношу извинения вашей супруге. Надеюсь, мы не слишком испортили ваш… вечер. Его тон был настолько искренне сожалеющим, что «Жан» окончательно растерял свой гнев. — Да ладно… бывает, — буркнул он, почесав затылок. — Тоже извините, что набросился. Нервы, понимаете… дорога. Ладно, пойду, а то Марта одна. Он кивнул им и, неловко развернувшись, зашагал обратно в свою комнату. Дверь захлопнулась, и вскоре за стеной снова послышался сдавленный смешок и шёпот. Атос медленно закрыл свою дверь. Он повернулся к своим спутникам. Его лицо было задумчивым. — Не он, — тихо сказал он. — Настоящий. Слишком… человечный для шпиона. Но это хорошо. Значит, одна угроза из двух отпадает. Он взглянул на Арамиса. — А наш друг в конце коридора… он не вышел. Не поинтересовался. Он слушал. И это плохо. Обстановка прояснилась, но не стала менее опасной. Теперь они знали: враг, если это враг, — только один. И он был невероятно осторожен. — Настроение у него сбилось, — пробормотал Рауль, до которого кажется, только сейчас начал доходить весь смысл сказанного мужчиной ранее. Его щёки запылали таким ярким румянцем, что, казалось, осветят и без того тёмную комнату. Смущённый, юноша отвернулся, потирая ладонями горящие щёки, будто пытаясь стереть с них и само понимание, и неловкость. Уходящего к себе «жениха» заметила с лестницы как раз возвращавшаяся из бани герцогиня. Она поднималась наверх, чистые, тёмные, ещё мокрые волосы тяжёлыми прядями лежали на спине, от них на светлый халат расплывались влажные пятна. Сама она была в простом, но добротном халате, и держала в руках свёрток с банными принадлежностями и одеждой. Заметила, откуда вышел незнакомец и куда он направлялся, а когда из той же двери появился Арамис, улыбнулась ему той самой, знающей, опасной улыбкой. — Шевалье, ваши друзья только зашли в баню, — сказала она, и её голос звучал низко, слегка хрипловато от пара. — Добавили огня с помощью тех дров, что так любезно наколол месье Портос. Теперь там просто райское тепло. Следом вы идёте? Одному… мыться удобно, горячая вода в большом чане, после меня подливали новой для разогрева. И веник есть, если вы, как истинный ценитель, любите попариться с таким. Её слова были простыми, но в них сквозила та самая ленивая расслабленность после бани, то животное желание поесть и лечь спать, чувствуя, как каждая клеточка в теле поёт от чистоты и тепла. Всё это — её голос, её новый «свежий» вид, этот налёт интимной, бытовой близости — напомнило Арамису о его же собственных, недавних крамольных мыслях с участием Марии. И о той самой комнате для молодожёнов в конце коридора. Он почувствовал, как смущение и внутренний конфликт снова накатывают на него волной. Не в силах ничего ответить, даже кивнуть, он лишь шмыгнул к себе в комнату и плотно, почти с отчаянием, закрыл дверь, чтобы в ожидании Портоса остаться наедине со своей сумбурной головой. Тем временем, оставшись с Атосом наедине, Рауль аккуратно поднял тот самый «упавший» стул, поставил его к стене и, словно силы оставили его, сел на край кровати. Чувствовалась усталость от напряжения, от страха, от этой игры. Рядом с ним молча сел граф, и, не говоря ни слова, притянул его к себе в долгожданное, крепкое объятие. Они сидели так несколько мгновений, и только дыхание постепенно выравнивалось. Но звуки, доносящиеся из-за стены, — сдавленный смех, шорох постели, приглушённые возгласы — снова начали смущать принца. И, что было заметнее, казалось, они настраивали самого Атоса на «тот самый» лад, о котором с таким раздражением говорил их сосед. Напряжение в его теле, обнимающем Рауля, было уже не только защитным. Оно стало плотным, целенаправленным, живым. Поднявшись, Атос перешёл к двери и запер её на ключ с тихим, но решительным щелчком. Затем вернулся к юноше. Его глаза в полумраке горели тёмным огнём. Атос невольно вспомнил взгляд Арамиса, полный невысказанного желания и смущения. «Понял ли он, что представлял мой друг в тот момент? Понял ли, как тот смотрел на Рауля?» Эта мысль, смешанная с животным инстинктом обладания, с тяжёлым днём опасностей и с этой дразнящей, пошлой музыкой из-за стены, стала последней каплей. Он решил «отметить территорию», заявить свои права, слить воедино страх, нежность, ярость и желание до того, как они пойдут в баню. Необходимость быть тише из-за соседей только раззадоривала, добавляя опасной остроты. Он не стал говорить. Его действия были красноречивее любых слов. Обхватив лицо Рауля, он поцеловал его — не нежно, а жадно, властно, с требованием полной отдачи. Поцелуй был ответом на все тревоги дня, на все чужие взгляды, на все угрозы. Его руки скользнули под рубаху принца, ощупывая горячую, гладкую кожу спины, рёбра, плоский живот. Каждое прикосновение было заявкой на обладание. «Мой. Только мой. Никто другой не смеет даже думать.» Срывал с него одежду небрежно, почти грубо, но в каждом движении сквозила та самая, бережная нежность, которая никогда не исчезала полностью. Ласкал губы поцелуями — его шею, ключицы, соски, заставляя Рауля вздрагивать и тихо стонать. Ощущал его запах — смесь дорожной пыли, пота и чего-то неуловимо своего, сладкого — и впитывал его, как противоядие от всех ядов мира. Когда они оказались обнажёнными, Атос прижал Рауля к себе всем телом, чувствуя, как бьётся его сердце в унисон с его собственным. Он шептал ему на ухо обрывки фраз — не любовные признания, а что-то более первобытное: «Не бойся… Я здесь… Ты мой…» Его пальцы, смазанные тем, что оказалось под рукой (немного масла из фляги для оружия), готовили его тщательно, но без обычной сегодня долгой нежности — в его движениях была безотлагательная потребность. Расследование, проверки, таинственный незнакомец — всё отошло на второй план, стёртое более мощной, животной реальностью. Пробудившееся желание воспользоваться этой выпавшей интимной обстановкой, этой иллюзией уединения за запертой дверью, было сильнее любого долга. Он вошёл в него одним глубоким, уверенным движением, и они оба замерли на секунду, слившись воедино. Атос прижал лоб ко лбу Рауля, глядя прямо в его расширенные, полные доверия и страсти глаза. И тогда началось. Ритм был не быстрым, но глубоким, неотвратимым, полным той самой первобытной силы, с которой самец помечает свою пару. Каждый толчок был клятвой, каждое сжатие — ответной клятвой. Они заглушали стоны в поцелуях, в прикушенных губах, в плечах друг друга. Шум из-за стены теперь не смущал, а подстёгивал, становясь частью их общего, тайного, грешного действа. Атос ласкал Рауля в такт своим движениям, доводя его до края, и когда тот, задрожав, достиг пика, сжавшись вокруг него в судорогах наслаждения, Атос позволил и себе сорваться в пучину, извергнув в него всю свою накопленную страсть, страх и нежность с низким, приглушённым рыком, заглушённым в сгибе шеи принца. Они лежали потом, переплетённые между собой и тяжёло дыша, пока мир медленно не возвращался. Звуки за стеной ещё доносились, но теперь они были лишь далёким, не имеющим значения фоном. Атос не отпускал его, гладя по взмокшей спине, целуя висок. Это был не просто секс. Это был ритуал выживания, подтверждения жизни и любви в самом сердце опасности. Теперь, очищенные этой страстью, они могли снова стать солдатами. Но в эту минуту они были просто двумя влюблёнными, нашедшими друг в друге убежище от всей вселенской угрозы. Рауль жмурился каждый раз от удовольствия, когда Атос касался его лица лёгкими, почти невесомыми поцелуями — губ, щёк, кончика носа, подбородка и, наконец, лба. Каждое прикосновение было как печать, закрепляющая только что пережитое единение. — Люблю тебя, — промурлыкал он едва слышно, уже почти сползая в дремоту, нежась в тёплых, сильных объятиях графа. Снаружи, через приоткрытое окно, послышались громкие, довольные голоса Портоса, д’Артаньяна и Этьена. Они, явно закончив с банными процедурами, вышли во двор, полные энергии и ожидания ужина. Их смех и перебранка по поводу того, кто лучше вымылся, были беззаботным контрастом к напряжённой тишине внутри. Дальше была очередь Арамиса — он помоется без спешки, один, как и планировалось. А затем пойдут они с Раулем. Граф, лежа в полумраке, тоже слышал эти звуки со двора и мысленно отмерял, сколько драгоценного, мирного времени у них осталось побыть вот так, вдвоём, пока внешний мир не ворвётся снова. «Арамис вёл себя сегодня нетипично, — размышлял Атос, прижимая к себе уже задремавшего принца и ощущая под ладонью ровный ритм его сердца. — Может, на него действительно так влияет поведение герцогини? Её провокации, эта игра? Или что-то ещё?» В комнате царил мягкий полумрак, а кровать, к их обоюдному удивлению, оказалась вполне удобной. Им предстоял ещё тяжёлый, неизбежный разговор о прошлом Атоса, о миледи. Но сначала — баня, чтобы смыть с себя не только дорожную грязь, но и следы этой животной близости. И ужин, чтобы набраться сил. И только потом, за закрытой дверью, он выполнит своё обещание и расскажет всё. Тем временем, тихо, как тень, с полотенцем, банными принадлежностями и сложенным халатом из своей комнаты выскользнул Арамис. Едва оказавшись в коридоре, он сразу бросил острый, оценивающий взгляд на ту самую дверь в конце, за которой скрывался незнакомец. Как его выманить оттуда? — вертелось у него в голове. Выбить дверь — не вариант, спровоцирует ненужный скандал. Может, он спустится к ужину? Тогда можно будет рассмотреть его вблизи. Идя к лестнице, шевалье невольно задержал шаг, на несколько секунд прислушиваясь. Но услышал лишь голоса снаружи и доносящийся снизу гул голосов и звон посуды. А здесь, на этаже, царила гробовая тишина. Затихли молодожёны в своей комнате. У Атоса и Рауля — тоже тихо. Слишком тихо. «Кажется, Атос раскусил моё состояние сегодня, — смущённо подумал Арамис, начиная спускаться по скрипучей лестнице. — Он видит людей насквозь. Но если даже он понял, то я-то сам — нет.» Он шагал вниз, и вопросы роились в голове. Что это было? Просто сбой, нервное напряжение? Скорее… проявление каких-то скрытых, подавленных желаний, вырвавшихся на волю на фоне этой душной, пропитанной чужими интимностями атмосферы постоялого двора? Или виновато откровенное, гипнотическое поведение герцогини? Но тогда при чём тут… Рауль? Принц точно не заигрывал с ним, не подавал никаких знаков. Или… невольно вспомнился момент, совсем недавний, в пути. Лопнул ремень, закреплявший стремена, и принц мог упасть на полном ходу, если бы не Арамис. Тогда, на несколько долгих, растянувшихся мгновений, он прижимал к себе Рауля, крепко держа его за талию, чувствуя под ладонью гибкость и теплоту его тела, его учащённое дыхание у своей шеи, пока не подоспел Атос. Неужели крамольные мысли пошли оттуда? От этого внезапного, вынужденного, но такого близкого контакта? Размышления Арамиса продолжались, пока он шёл по двору к отдельно стоящей бане. Ночь была тихой, звёздной, холодный воздух обжигал горячую кожу. Он вошёл в маленький предбанник, пропахший дымом, берёзовым веником и влажным деревом. Здесь было жарко и темно, лишь тусклый свет из щели двери в саму парилку. Медленно, почти механически, он стал раздеваться, снимая с себя один за другим слои дорожной одежды — камзол, рубаху, штаны, сапоги. Сложив всё аккуратно на лавку и завернувшись в полотенце, он на мгновение задержался, глядя на своё отражение в тёмном стекле крошечного оконца. Затем сбросил и полотенце, оставаясь полностью обнажённым в тёплом, густом воздухе предбанника. Его тело, стройное и подтянутое, бледно выделялось в полумраке. Он вошёл в парилку. Густой, обволакивающий жар ударил в лицо. Воздух был настолько плотным, что им трудно было дышать. Он тщательно начал мыться, поливая себя горячей водой из деревянного ушата, растирая кожу грубой мочалкой, стараясь физическим действием прогнать беспокойные мысли. Но они не уходили. Они кружились, как пар под потолком: желание, запрет, дружба, опасность, чистота, которую хочется… осквернить? Нет, не осквернить. Познать? Прикоснуться? Это безумие. В парилке было одно маленькое, высоко расположенное запотевшее окошко, выходящее в заброшенный сад сзади постоялого двора. Арамис поднял голову, услышав звук. Снаружи, из сада, донёсся голос. Негромкий, мужской. И шаги. Кто-то ходил там, в ночи. Это смутило и насторожило его. Он замер, прислушиваясь, мыльная пена стекала по его спине. Кто это может быть? Жак? Или… тот самый незнакомец, вышедший через чёрный ход? Окно было запотевшим, но не полностью. Если подойти вплотную и протереть стекло… снаружи тоже можно было что-то разглядеть. Мысль о том, что кто-то может видеть его сейчас — обнажённого, уязвимого, застигнутого врасплох своими же мыслями, — заставила его резко отступить в тень, к дальней стене. Он продолжил мыться, но теперь уже не в раздумьях, а в состоянии повышенной бдительности, его слух ловил каждый шорох снаружи. Баня из места уединения и очищения внезапно превратилась в потенциальную ловушку. И это, как ни парадоксально, было даже к лучшему — это вернуло его к реальности, к долгу, к опасности, отодвинув смутные внутренние бури на второй план. Теперь он был солдатом снова, а не запутавшимся в себе мечтателем. «Может, это Портос или д’Артаньян? Они же ходили снаружи после бани», — вертелось в голове, пока пальцы машинально, с привычной тщательностью намыливали и массировали кожу головы, промывая длинные тёмные волосы. Аромат дегтярного мыла заполнил влажный воздух. О себе Арамис всегда заботился с почти болезненной скрупулёзностью — чистая кожа, ухоженные руки, идеальные волосы. Именно это, наряду с умом и таинственностью, привлекало внимание многочисленных дам и… некоторых особо проницательных представителей своего пола. «Друзья не станут подсматривать, — логично рассудил он, споласкивая пену. — А вот кто-то другой — вполне». Это не мог быть Рауль — Атос не оставляет принца одного ни на секунду после случившегося в дороге. Но тут, в глубине сознания, возник другой, тревожный вопрос: а что бы сделал он, Арамис, если бы принц действительно заглянул в это окошко и увидел бы его сейчас? Обнажённого, с влажной кожей и распущенными по плечам волосами? Сравнил бы их? Оценил? «Так, крамольные мысли — вон из моей головы!» — строго велел он себе, хватаясь за деревянный ковш и с силой выливая на себя поток прохладной воды, чтобы остудить не только тело, но и разум. «Тем более, меня ранее никогда не привлекали…» Дальше он не стал продолжать эту мысль, понимая её ложность. Он всегда восхищался красотой в любом её проявлении. Но более того — он смотрел на Атоса. Граф отнюдь не был сердцеедом, лелеющим свою внешность, но и у него в прошлом была супруга. Женщина. Арамиса же, наоборот, считали неисправимым любимцем дам. Но опять же — именно дам. Рауль — юноша. Это бесспорно. Так почему же возникают эти странные, смущающие мысли? Он попытался анализировать, как разбирал сложный богословский трактат. Почему тот же д’Артаньян, пылкий и миловидный, их не вызывает? Портос — (ох, упаси Господи, тут всё понятно). Не вызывает их и сам Атос, чья суровая, испещрённая шрамами мужественность была вне каких-либо сомнений. А именно принц? Из-за длинных, густых, рыжих волос? Но многие дворяне отращивают волосы, это мода. Принцу, безусловно, идёт его небрежный хвост, но это не уникально. Из-за стройной, почти хрупкой на вид фигуры, более худощавой, чем у коренастого д’Артаньяна? Вряд ли. Из-за красивого, с правильными чертами лица? Арамис знавал при дворе немало юношей не менее, а то и более прелестных, даже излишне жеманных и умеющих быть томно-изящными. Но у принца этого не было. Он скорее импульсивен, прямолинеен, вспыльчив, явно азартен. Ему не чужды простые, чисто мужские занятия — верховая езда, фехтование, военная наука. Ещё в его дворцовом кабинете Арамис как-то заметил на полках немало философских трудов в дорогих переплётах — Платон, Аристотель, Плутарх. Значит, Рауль если такое читает, у него не просто живой ум, но и богатый, глубокий внутренний мир. А если стоять к нему близко — как тогда в седле, или как сейчас, в комнате, — можно разглядеть крошечные, золотистые веснушки, рассыпанные у переносицы и на скулах. Детали, которые делают его живым, а не картинкой. «Я анализирую… почему „он“? А почему… „что“? Кажется, здесь действительно слишком жарко, и я перегреваюсь. Пора заканчивать с этим омовением и безумием», — с решимостью подумал он, чувствуя, как голова начинает слегка кружиться от пара и собственных сумбурных размышлений. Вытираясь и собираясь уходить, его взгляд упал на грубый деревянный столик рядом с бадьей. Среди огарков свечей и пустых глиняных горшочков там лежал знакомый предмет — простая, но добротная заколка для шляпы Портоса, а в ней был зажат слегка примятый, но всё ещё яркий полевой цветок, сорванный, наверное, ещё днём у дороги. Видимо, великан, наслаждаясь баней, снял шляпу и забыл эту безделицу. «Надо вернуть другу», — машинально отметил Арамис, беря заколку в руки. Этот простой, даже немного нелепый предмет — цветок в железной заколке силача — почему-то тронул его. Он смотрел на цветок, символ простой, почти детской радости Портоса, и думал не о принце, а о… любви. Почему Атос, холодный, закрытый, словно ледник, Атос, полюбил именно Рауля? Не только за красоту или молодость. Наверное, за ту самую «живость», которую Атос в себе давно похоронил. За смелость быть собой — без масок, без придворных ужимок. За ту чистоту намерений, которую не смогла сломить даже ядовитая атмосфера Лувра. Рауль не боялся показаться глупым, прямым, эмоциональным. Он горел, как факел, и этот свет растопил лёд в душе графа. И чем же он, Рауль, может… привлекать? Или, может, вопрос не в «привлекательности»? Может, Арамиса восхищает не сам принц, а та самая любовь, что вспыхнула между его другом и этим юношей? Та редкая, почти невозможная в их мире искренность и сила чувства, перед которой меркнут все интриги и расчёты. Он, Арамис, всегда играл в любовь, как в изящную шахматную партию, где каждое движение — намёк, каждое слово — ловушка. А они — Атос и Рауль — просто любили. Без правил, без оглядки, вопреки всему. И в этой простоте, в этой грубой, животной и одновременно возвышенной связи была такая захватывающая, пугающая красота, что дух захватывало. Возможно, его смутное волнение — не вожделение, а зависть? Тоска по чему-то столь же настоящему? Или бессознательное желание быть частью этого света, этой чистоты, хотя бы как сторонний наблюдатель, чей взгляд невольно задерживается дольше, чем следует? С тяжелым вздохом Арамис заколол свои влажные волосы, накинул халат, сунув заколку Портоса в карман. Он вышел из бани, и холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Внутри оставалась путаница, но теперь в ней был хотя бы намёк на понимание. Он шёл назад, в дом, где его ждали друзья, ужин и продолжение опасного пути, неся с собой не только чистоту тела, но и тяжёлый груз новых, неразрешённых вопросов о самом себе. Во дворе, оставив за спиной тёплое, дымящееся здание бани, шевалье Арамис на мгновение замер. Он оглянулся, цепким, наметанным взглядом выискивая в ночной темноте ту самую фигуру, что мелькнула за запотевшим окошком парной. Даже специально остановился, будто поправляя пояс халата, чтобы выждать. Логика подсказывала: на улице холодно, ночью в зимнем саду делать решительно нечего. Тот незнакомец всё равно должен был прийти к дому, и довольно быстро. Он не успел бы пройти мимо бани, пока Арамис одевался — всё это время шевалье прислушивался и не слышал ни единого шага по хрустящему снегу. Значит, мужчина где-то здесь, близко. Стоит только понять, кто он. Стоя на месте, напряжённый и сосредоточенный, Арамис вдруг услышал, как за его спиной открылась дверь постоялого двора, и отвлёкся на знакомый голос: — Арамис? Заходи внутрь, ты же простудишься так стоять с мокрыми волосами? Он обернулся. На пороге стоял Рауль, с большим банным полотенцем в руках и небольшой холщовой сумкой подмышкой. Принц вышел, подошёл к нему и, следуя его взгляду, тоже вопросительно посмотрел в сторону чёрного провала сада за калиткой. — Что случилось? Ты кого-то ждёшь? Арамис вздрогнул, не от холода, а от неожиданности. Он невольно обернулся, посмотрев на юношу и тут же за его спину, высматривая в дверном проёме знакомую высокую фигуру графа. На это Рауль, поняв его жест, пояснил: — Он сейчас придёт, разговаривает с хозяйкой в зале о чём-то. А ты что… замерз? Голос принца был полон искреннего беспокойства. — В саду, за баней, кто-то ходит, — тихо, почти шёпотом, но чётко пояснил Арамис, наклонясь к нему. — Я видел силуэт в окно. Слышал голос. В этот момент дверь снова открылась, и во двор, деловито похлопывая себя по бокам от холода, вышел Жак. Мужчина невозмутимо, будничным шагом направился к поленнице у сарая, взял охапку дров, затем зачерпнул воды из колодца в большое ведро и понёс всё это к бане, видимо, чтобы долить воду в котёл и подкинуть брёвен в печку. Он насвистывал что-то себе под нос простенькую песенку. Картина была настолько обыденной и невинной, что Арамис на миг усомнился. «Выходит, либо это он через сад вернулся к дому как раз так, что я из бани не услышал его шагов… либо это был не он. Но тогда кто?» Рауль стоял рядом с ним, тоже всматриваясь в темноту за калиткой, его лицо в лунном свете было серьёзным и сосредоточенным. Арамис невольно, боковым зрением, рассматривал его. Ростом они были примерно одинаковы, хоть принц и казался более стройным, почти хрупким — видимо, ещё осталась подростковая худоба. Впрочем, король тоже не склонен к полноте, так что в зрелом возрасте Рауль, вероятно, лишь немного нарастит мышечную массу, сохранив эту аристократическую стройность. Сам принц был одет в простую рубаху с накинутым на плечи тёплым дорожным плащом, готовый идти мыться. И тут в голове Арамиса, словно непрошеный гость, возникла мысль: «Где же Атос? А если… мне поручат составить ему компанию в бане?» Рассудок тут же стал приводить разумные доводы: «Вряд ли у принца есть опыт помывки в такой простонародной бане в одиночестве. Мог и обжечься, поскользнуться. Нужен кто-то, чтобы помочь, присмотреть…» Мысль казалась вполне обычной, житейской. Помочь другу, товарищу. Как ранее Портос с д’Артаньяном ходили вместе. Почему нет? В этом же нет ничего крамольного, не должно быть? Но тут же внутренний голос, полный горькой иронии, возражал: «Тогда почему же Атос так рьяно, почти животно, защищает этого юношу даже от взглядов друзей? Ведь в бане моются обнажёнными. И это видение — не для чужих глаз». — Арамис, — тихий, но твёрдый голос, на этот раз принадлежавший графу, вывел шевалье из задумчивости. Он вздрогнул. — А? Да? — Иди в дом. Простудишься, — повторил Атос, стоя уже на пороге. Его взгляд скользнул с Арамиса на Рауля, и в нём читалась не только забота, но и безошибочно угадываемое желание поскорее остаться с принцем наедине. Арамис, кивнув, обернулся, чтобы посмотреть на Рауля в последний раз. Тот как раз подошёл к Жаку, вышедшему из бани, и о чём-то спросил мужчину, указывая рукой в сторону сада. «Узнаёт про человека, которого я видел?» — промелькнуло у Арамиса. Он чувствовал странную смесь облегчения (что не ему пришлось идти в баню с принцем) и какого-то смутного, глупого сожаления. Сожаления о чём? О потерянной возможности? О чём? Он резко отвернулся и направился в дом, в тепло, к ужину, стараясь загнать все эти мысли в самый дальний угол сознания. Чувствовал себя одновременно виноватым (за свои мысли) и оправданным (ведь ничего не сделал и даже попытался предупредить об опасности). Больше всего его грызло понимание, что его внутренний покой, его устоявшееся представление о себе, дало трещину. И трещина эта, как ни парадоксально, возникла не от козней герцогини, а от вида простой, чистой любви его друга и… её объекта. Он нуждался в молитве, в размышлении, в уединении. Но впереди был только шумный ужин и долгая, тревожная ночь. Дальше Атос с Раулем остались вдвоём, и вскоре отправились в баню. Жак, закончив свои дела, удалился. Баня, ещё полная пара и тепла после Арамиса, встретила их густым, обволакивающим жаром. Процедура была лишена той нервной эротики, что была в их комнате. Здесь царила практичная, почти суровая близость. Они помогали друг другу вымыть спины, плечи, Атос осторожно, с отеческой заботой, помыл Раулю голову, опасаясь, чтобы мыло не попало в глаза. Принц, в свою очередь, с некоторой робостью, но старательно тер графу спину мочалкой, поражённый количеством старых шрамов — молчаливых свидетельств прошлой, незнакомой ему жизни Атоса. Именно здесь, в этой расслабляющей, интимной атмосфере, где тела были обнажены, а души, казалось, открывались легче, Рауль, поливая себя водой из ковша, заговорил: — Арамис сказал, что видел в окно, как в саду за баней кто-то ходил. Слышал голос. Он очень насторожился. Жак говорит, что это был не он. - Он посмотрел на Атоса, и в его глазах читался не страх, а та же сосредоточенная решимость, что была у графа. — Ты думаешь, это он? Тот, из комнаты в конце? Атос, медленно натирая мылом предплечья, кивнул, его лицо в клубах пара было суровым. — Вполне вероятно. Он вышел через чёрный ход, чтобы осмотреть местность, оценить обстановку, возможно, найти пути отхода или… нападения. Или чтобы передать кому-то сигнал. — Он взглянул на Рауля. — Теперь мы знаем, что он не просто отсиживается. Он активен. Это меняет дело. Они помылись быстро, без лишних слов, но эта совместная баня стала для них не просто гигиенической процедурой. Это был ещё один шаг к полному доверию, к тому партнёрству, где один дополняет другого не только в страсти, но и в опасности. Выйдя на холод, они были чисты телом и едины духом, готовые к любым поворотам этой опасной ночи. Рауль надел свой простой хлопковый халат поверх ещё влажной рубахи — не для приличия, а для тепла — и не стал его запахивать. Мокрые, тяжёлые рыжие волосы он собрал и закутал в полотенце тюрбаном, чтобы с них не стекала вода на спину. Выйдя из бани, он сразу быстрым шагом направился к дому, пока Атос не спешил, задержавшись внутри, чтобы проверить, не осталось ли их вещей. Пока они мылись, граф, помня слова Арамиса, внимательно следил за тем самым маленьким окошком в парилке. Он не заметил никого, никакого движения в чёрном квадрате ночи. Однако это не значило, что Арамису ранее просто показалось. Враг мог быть слишком осторожен, чтобы повторять один и тот же манёвр. Халат Атос надевать не стал, считая это излишним. Он обошёлся своей одеждой, лишь накинув на плечи дорожный камзол поверх влажной рубахи, и взъерошил пальцами тёмные, мокрые волосы, откидывая их со лба. Остановившись на пороге дома, он не обернулся назад, а медленно, методично обвёл взглядом все окна второго этажа, выискивая хоть намёк на наблюдение. И его взгляд невольно застопорился на одном из тёмных окон, в дальнем конце фасада. Свет от масляных ламп во дворе слабо, но отражался от чего-то за стеклом. Ткани штор? Или… может, волос? Логика тут же возразила: «Но тёмные волосы не отсвечивают. Только светлые… или седые». «Надо успокоиться. Мне теперь везде будет мерещиться она?» — строго одёрнул себя Атос. Но чувство, леденящее и безошибочное, словно за тобой пристально, неотрывно смотрят, всё равно осталось, сверля спину. Может, это как раз окно комнаты того незнакомца? Он вспомнил слова хозяйки: «Нелюдимый тип, как приехал — сразу ушёл наверх». Неужели женщина могла так переодеться, чтобы сойти за мужчину? Для этого нужен соответствующий рост, разворот плеч, манера движений… Насколько это возможно? И насколько внимательна была Клодия, чтобы без тени сомнения утверждать половую принадлежность своего гостя? Деревенская женщина, привыкшая к разным путникам, вряд ли ошибётся в таких базовых вещах. «Вместо пустых предположений нужно выманить его оттуда и посмотреть на лицо. Тогда всё станет ясно. Может, герцогиня подкинет идею?» Мысль заставила его нахмуриться. «Конечно, ручаться помощью такой интриганки — идея сама по себе сомнительная. Но не зря же она поехала с нами?» К тому же, это могло бы убить двух зайцев: отвлечь Марию от её настойчивых попыток соблазнить Арамиса. Иначе кажется, друг начинает… думать о всяком. Неосознанно искать убежища или отвлечения там, где ранее не искал. Например, обращает внимание на Рауля. И Атос это уже успел подметить. — Атос, пошли, ужин уже накрыли, — позвал его, приоткрыв дверь, Рауль. — Простудишься стоять так. Встретившись с ним глазами, граф кивнул. — Да. Иди первым, сейчас подойду. — Хорошо. Я наверх, оставлю вещи, — помахав в ладони их ключом, принц ушёл в дом. Атос, проводив его взглядом до лестницы, глубоко вздохнул и зашёл в общий зал. Там царил уютный полумрак, освещённый лишь камином и парой свечей. У камина, на широком кожаном диване, сидела, изящно откинувшись на спинку, Мария де Шеврёз. Она медленно, почти ритуально перебирала длинными пальцами свои густые, уже почти сухие волосы, распуская их у огня, чтобы высохли быстрее. Портоса и д’Артаньяна не было видно. — Те двое ушли проверить лошадей, во избежание… ну, сами понимаете, — спокойно, чуть насмешливо объяснила герцогиня на немой вопрос графа, мельком брошенный на пустые стулья. — На всякий случай. А вы… вы явно что-то задумали. Лицо у вас такое, будто собираетесь не на ужин, а на охоту. К её некоторому удивлению, Атос не проигнорировал её, как обычно, а подошёл и сел рядом на тот же диван, оставив между ними приличное, но не чрезмерное расстояние. В общей гостиной, где могли быть уши служанки или самой хозяйки, делиться конкретными планами было бы верхом неосмотрительности. А вот закинуть удочку, проверить, насколько герцогиня по-настоящему заинтересована в успехе их операции, а не только в своих играх, — это можно было. — Охота, мадам, иногда требует приманки, — тихо произнёс Атос, глядя в огонь, а не на неё. — И наблюдателя, который видит то, чего не видят охотники, увлечённые погоней. Он сделал паузу, давая словам улечься. — У нас тут есть один… необщительный заяц. Сидит в норе и не показывается. Вызывать его грубо — спугнём. Остаётся ждать, пока он сам высунет нос. Или… создать такую ситуацию, когда ему станет в норе невыносимо тесно или подозрительно тихо. Он наконец повернул к ней голову, и его взгляд был тяжёлым и оценивающим. — Вы мастер по созданию… невыносимых ситуаций. Интересует ли вас процесс? Или только результат? Это было предложение-намёк. Сотрудничество? Или очередная игра? Теперь всё зависело от ответа Марии. *** Тем-временем, со свечой в одной руке и ключом в другой, Рауль поднимался по тёмной лестнице наверх. В коридоре второго этажа, неподалёку от лестничной площадки, он заметил Арамиса. Тот стоял вполоборота к нему, возле своей двери, держал свечу на уровне груди и казался совершенно неподвижным, как изваяние. Замерев на верхней ступеньке, Рауль выждал пару минут, наблюдая. Затем, набравшись смелости, тихонько подошёл к шевалье. — Арамис? — едва слышно окликнул он. Тот, будто подброшенный пружиной, резко обернулся. Его глаза в свете свечи были широко раскрыты, полны тревоги. Не говоря ни слова, он открыл дверь своей комнаты, схватил Рауля за рукав и буквально втащил его внутрь, затем прикрыл дверь так тихо, что не было слышно даже щелчка. — Ты… — начал было Рауль, сбитый с толку. — Тссс! — чуть слышно, но с отчаянной решимостью прошептал Арамис, прижимая его к себе спиной к двери и напряжённо прислушиваясь к коридору. Поддавшись его настроению и внезапному страху, Рауль тоже замолчал и замер. Он почувствовал, какая неожиданная, стальная сила таится в этом обычно изящном и худощавом на вид друге. А что же делал Арамис перед этим? Он действительно наблюдал за той самой дверью. Вернувшись с бани, он не спеша высушил волосы полотенцем, тщательно причёсался и привёл себя в порядок, стараясь вернуть внутреннее равновесие. Уже собирался выйти вниз к ужину, когда что-то за той дверью снова привлекло его внимание. Сначала он подумал, что это скрип половиц. Потом уловил едва слышный, тонкий звук — словно кто-то очень тихо напевал. Непонятно, мужским или женским был голос — он был слишком тих и мелодичен, почти призрачен. Замерев на месте, Арамис изо всех сил старался разобрать слова или хотя бы понять тембр, когда услышал шаги на лестнице и увидел Рауля. Испугался он не за себя. Он испугался, что, когда принц произнёс его имя, голос за дверью внезапно стих. И Арамис решил, что сейчас тот, кто внутри, откроет дверь для проверки. Поэтому он и поспешил скрыться, утянув Рауля с собой. И только теперь, в тесной темноте комнаты, где их разделял лишь тонкий слой одежды, до Арамиса стало доходить осознание. Осознание того, как они стоят: он прижал к себе Рауля, его рука всё ещё лежит на его плече, их тела почти сливаются в единый силуэт в прыгающем свете единственной свечи, брошенной на комод. Он чувствовал тепло его тела сквозь халат, слышал его учащённое, но тихое дыхание, видел в полумраке его большие, вопрошающие глаза, так близко. И это осознание обрушилось на него лавиной — не только физической близости, но и всей той путаницы чувств, что терзали его весь вечер. Он застыл, не в силах отпустить, но и не смея притянуть ближе, пойманный в ловушку собственных противоречий и внезапного, острого стыда. Как давно он не чувствовал теплоту и живое, трепетное биение другого человека так близко? В своих собственных объятиях, прижатым к себе? Воспоминания нахлынули, яркие и болезненные. Поклонницы, западавшие на манеры, красоту и таинственную учтивость молодого аббата, всегда держались на расстоянии, уважая те самые незримые границы, что он сам же и очертил вокруг себя. Своё благочестие, свою роль человека церкви Арамис выстроил, словно высокую и неприступную защитную стену вокруг своего раненого сердца — специально, чтобы больше никогда не попадаться на уловки искушённых мастериц вроде Марии де Шеврёз и прочих блестящих, но опасных дам света. Однако за такую неуязвимость, за эту броню, следовало платить высокую цену — одиночеством и внутренним холодом. Невозможностью больше никого подпускать настолько близко к себе. Запретом даже думать о таких простых, человеческих вещах, как нежные прикосновения, долгие объятия и та самая, всепоглощающая страсть, что не знает расчёта. Был ли он вообще ещё способен любить — искренне, сильно, беззаветно? Скорее да, чем нет, — мысль пронзила его острой болью, — иначе он не поранился бы так сильно о герцогиню в прошлом. Рана была глубокой именно потому, что чувства были настоящими. А сейчас, чувствуя живое тепло и энергию Рауля так близко — его гибкое тело, прижатое к двери, его дыхание, согревающее кожу у своей шеи, — шевалье невольно замер, не смея даже дышать, словно боясь спугнуть этот миг, одновременно запретный и бесконечно желанный. Внезапный звук распахнувшейся двери и громкие, весёлые голоса за стеной заставили обоих вздрогнуть. Рауль, умудрившийся в суматохе не уронить подсвечник (хотя свеча в нём погасла от резкого движения) и не выпустить ключ из другой руки, прижался ближе и шепнул прямо ему в ухо: — Кажется, это молодожёны. Слышишь? Арамис почти силой заставил себя отвлечься от близости и прислушаться. Да, он различил грубоватый, простодушный голос Жана-булочника и звонкий, мелодичный смех его супруги. «Вот женщину-то мы ещё не видели, — мгновенно пронеслось в голове. — Стоило бы понять, не она ли случаем… Не миледи ли? Если да, то это слишком смело и дерзко — спускаться вот так, открыто, вниз к ужину». Кажется, парочка не спешила спускаться. Они о чём-то оживлённо шептались, стоя прямо в коридоре, затем послышался шорох одежды — они обнимаются? И следом — отчётливый, влажный звук поцелуя, прерванный тихим, счастливым вздохом девушки. Этот звук смутил Арамиса ещё больше, заставив кровь прилить к щекам, ведь он сейчас сам… сжимал в объятиях другого человека, от которого вкусно, по-домашнему пахло облепиховым мылом, тем самым, что щедрая хозяйка оставила для гостей в бане. Запах был простым, чистым и невероятно интимным в этой темноте. «Кажется, мои мысли заводят меня уже слишком далеко», — с отчаянием подумал он, чувствуя, как по спине пробегает знакомый, запретный трепет. И вновь замер, услышав голоса. — Идём, душечка, ужин уже готов, — раздался голос Жана. — Чувствую, какие вкусные запахи идут снизу! О, и вы, месье, вышли… — Незнакомец! — чуть слышно, но с силой воскликнул Рауль, ощутимо ткнув Арамиса в бок. — Он вышел! Сейчас спустится? Вот бы… — он явно рванулся было к двери, движимый неудержимым любопытством и азартом охотника. Рука Арамиса инстинктивно сработала быстрее мысли. Она мягко, но твёрдо перехватила руку юноши, уже лежавшую на дверной ручке, и сжала её, не давая повернуть. — Рискованно, — выдохнул он прямо ему в висок, и его шёпот был хриплым от напряжения. — Он настороже. Один неверный звук — и мы себя выдадим. Они замерли, прислушиваясь. Послышался негромкий, но отчётливый скрип двери совсем рядом — видимо, тот самый незнакомец выглянул из своей комнаты в коридор, чтобы оценить обстановку. Затем голоса пары стали стихать, удаляясь в сторону лестницы, сопровождаемые сдержанным хихиканьем девушки. И снова, уже с лестничной площадки, донёсся тот самый звук — быстрый, страстный поцелуй. Молодожёны явно были так увлечены друг другом, что даже слежка за соседями не могла их отвлечь. Арамис думал, лихорадочно соображая, как им быть дальше. Опасно выходить сейчас, когда этот человек только что осматривал коридор. Он начеку. Они напоминали детей, играющих в прятки, только ставки в этой игре были смертельными. И прятались они, похоже, по очереди! Но куда более тревожной, чем внешняя опасность, была ситуация внутри этой комнаты. Рука Арамиса всё ещё сжимала руку Рауля. Их тела по-прежнему были прижаты друг к другу в тесном пространстве между дверью и комодом. В темноте, нарушаемой лишь слабым светом из-под двери, он чувствовал каждое движение принца, каждый его вздох. И у самого шевалье ситуация становилась… более чем двусмысленной. Его собственное тело, долго пребывавшее в аскетичном покое, начинало отзываться на эту близость, на тепло, на доверчивость, с которой Рауль прильнул к нему. Это было не то осознанное, отточенное желание, которое он испытывал к женщинам. Это было что-то более простое, более стихийное и оттого пугающее. Он сделал над собой невероятное усилие. Медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой силы, он отпустил руку Рауля и отстранился на полшага, создав между ними хоть какую-то, пусть и иллюзорную, дистанцию. — Нам… нужно ждать, — прошептал он, и его голос прозвучал чужим. — Пока он не уйдёт окончательно. Или пока не вернётся Атос. Он отвернулся, делая вид, что прислушивается к коридору, но на самом деле пытаясь скрыть своё смущение и привести в порядок дыхание и мысли. Он стоял в темноте, раздираемый между долгом, страхом, запретным влечением и жгучим стыдом, понимая, что эта ночь, кажется, выворачивает наизнанку не только их общую миссию, но и его собственную, тщательно выстроенную душу. Самого Рауля, казалось, занимало куда больше происходящее снаружи, что было вполне объяснимо и естественно. Арамис был для него другом, товарищем по оружию, доверенным лицом матери, а значит — безопасным, почти что старшим братом. Его действия, даже такие странные, как внезапное втаскивание в комнату, вполне укладывались в логику их опасной игры — желание сохранить скрытность и не спугнуть добычу в этой импровизированной охоте на незнакомца. Теперь принца грызло азартное любопытство и досада от вынужденного бездействия. Он даже скрипнул зубами от нетерпения, когда шевалье отстранился. Чтобы хоть как-то выпустить пар, он стянул тюрбан из полотенца с головы и начал яростно тереть мокрые пряди, будто вытирая с них и собственную раздражённую нервозность. — Зачем нам сейчас-то прятаться, — ворчал Рауль чуть слышно, хмуря рыжие брови. — Распахнём дверь — и хвать его! Осмелится ли он что-то возразить двум вооружённым дворянам? Как миленько своё имя скажет и цель поездки… — в нём на мгновение, ярко и властно, проснулась натура королевской особы, того, кто привык повелевать и не встречать сопротивления. Но новый, отчётливый скрип двери где-то в коридоре заставил принца резко замолчать. С полотенцем в руках, он застыл на месте, как олень, почуявший охотника. Арамис, действуя на инстинктах, шагнул к двери, вновь оказавшись рядом, и оба невольно прильнули к дереву, затаив дыхание. Не доверяя себе и боясь выдать себя случайным звуком, Рауль даже закрыл рот ладонью. Сердце его теперь колотилось где-то в горле, громко и неровно. В коридоре стояла тишина. Молодожёны явно уже ушли вниз. Неужели незнакомец воспользовался моментом и выглянул снова? Да, послышался скрип половицы — шаг. Ещё один скрип — второй шаг… Шаги были осторожными, но не скрываемыми полностью. И они приближались. Не к их двери напрямую, а… к двери комнаты герцогини, находившейся между комнатой незнакомца и той, где они стояли. Незнакомец шёл к ним? Проверял соседей? Оба, замерев, перевели взгляд друг на друга. В полумраке их глаза блестели одинаковым, животным страхом и готовностью. «Чёрт, Атос-то внизу… Ребята тоже…» — промелькнуло в голове принца с ледяной ясностью. Он заметил, как Арамис смещается ещё ближе к двери, бесшумно уперевшись об неё спиной и плечом — явно готовясь не дать незваному гостю войти, если тот вздумает это сделать. «А если он убийца какой-нибудь? Или просто ненормальный?» — протянув руку, Рауль сжал плечо стоявшего рядом шевалье, пытаясь так же успокоить и себя. И ощутил под пальцами тонкой ткани рубахи едва заметную, но отчётливую дрожь. Арамис тоже волнуется. Или он… взвинчен? Это открытие было неожиданным. Напряжённое ожидание, длившееся вечность, прервалось новыми звуками. Едва слышные, удаляющиеся шаги. Незнакомец явно прошёл мимо их двери, не остановившись. Они услышали, как скрипнула следующая дверь — та, что вела в одну из пустых комнат. Он проверяет пустые помещения. Ищет кого-то? Или просто составляет план этажа? В этот момент Арамис, не теряя хладнокровия, начал действовать. Он приблизился к Раулю вплотную, стараясь наступать на ту же самую половицу, на которой стоял юноша, чтобы не вызвать лишнего скрипа. Они оказались близко-близко, почти грудь в грудь. Арамис знаком показал глазами и легчайшим движением руки: «Шаг в сторону, на это место». Рауль, мгновенно сообразив, кивнул и осторожно, как по льду, переступил. Далее Арамис бесшумно опустился на одно колено у самой двери. В этом движении он невольно уткнулся лицом в свисающий край мокрого полотенца, которое всё ещё бессознательно сжимал в руке Рауль. Вдохнул знакомый, густой аромат облепихи, смешанный с запахом чистых, сырых волос. Этот простой, бытовой запах на миг ударил в голову, как удар хлыста, но он заставил себя сосредоточиться. «В коридоре наверняка полумрак, но света из окон и снизу должно хватить. Увижу хоть силуэт, рост, манеру движений…» — пронеслось у него в голове, пока он прикладывал ухо к щели, а затем пальцами нащупывал ручку. И в этот самый момент всё пошло наперекосяк. Снизу громко хлопнула входная дверь, и на первом этаже раздался раскатистый, ни с чем не сравнимый голос Портоса, что-то выкрикивающего д’Артаньяну. Звук был оглушительным в тишине дома. И почти одновременно мимо узкой щели, в которую уже смотрел Арамис, что-то промелькнуло — быстрая, смазанная тень. Фигура незнакомца! Он не пошёл дальше проверять комнаты, а резко рванул обратно, к себе. Оба, Арамис и Рауль, услышали приглушённый звук открывающейся и почти сразу захлопывающейся двери в конце коридора. Щёлкнул замок — отчётливо, будто похлопывая их по носу. «Заяц» вновь засел в своей норе, теперь уже наверняка понимая, что на этаже кто-то есть и очень тихо себя ведёт. — Вот Портос… как не вовремя, — с горькой досадой пробормотал Рауль и, почувствовав, как подкашиваются ноги, опустился на пол рядом с Арамисом. — Увидел что-нибудь? Успел хоть что-то разглядеть? Успел ли он что-то заметить за ту долю секунды, что тень мелькнула в щели? Его взгляд был прикован к полу, к полосе света, и он уловил лишь смазанное движение, силуэт среднего роста, одетый во что-то тёмное, возможно, плащ. Ни лица, ни особенностей походки. Он был занят не столько наблюдением, сколько… внутренними метаниями. В тот миг, когда он опускался на колено и его лицо коснулось полотенца Рауля, его охватила волна такого острого, такого запретного и сладкого смятения, что все профессиональные рефлексы на мгновение отказали. Он думал не о враге, а о тепле тела за своей спиной, о доверчивой руке на своём плече, о том, как легко и послушно тот шагнул, куда ему показали. Он был занят борьбой с самим собой, со своим внезапно ожившим, голодным одиночеством, и эта внутренняя битва оказалась сильнее внешней опасности. Теперь, сидя на полу в темноте, он чувствовал лишь горечь провала и жгучую досаду — и на Портоса, и на собственную слабость. — Ничего, — хрипло выдохнул он в ответ, не поднимая головы. — Тень. Только тень. И теперь он знает, что мы здесь и караулим его. Мы потеряли преимущество внезапности. Он поднял глаза на Рауля, и в них читалась не только усталость, но и глубокое, мучительное разочарование — в первую очередь, в самом себе. Юноша в ответ на его самобичевание лишь покачал головой, и на его лице появилась лёгкая, ободряющая улыбка. Он легко, по-товарищески хлопнул Арамиса по плечу: — Не вини себя, всё случилось слишком быстро, чтоб что-то предпринять. Ладно, посмотрим, что скажет Атос, когда узнает про наши с тобой «прятки». Я бы здесь этого типа до утра прокараулил, но… есть очень хочется, — протянув руку, Рауль зарылся пальцами в свои мокрые волосы, растрепав волнистые пряди с небрежной грацией. Арамис невольно подумал, что впервые видит его с полностью распущенными волосами. Волнистые, рыжевато-медные локоны, ещё влажные, обрамляли его лицо и спускались на плечи, отливая в тусклом свете. Ворот его простой рубахи был небрежно развязан, обнажая ключицы и начало грудной клетки. Картина была на удивление… мягкой, лишённой обычной воинственности. Одним плавным, уверенным движением поднявшись с пола, принц протянул ему руку, чтобы помочь встать. Принимая помощь, Арамис, желая скрыть своё смятение, вскочил слишком резко и, выпрямляясь, чуть потерял равновесие, невольно наклонившись вперёд, к Раулю. Тот едва успел упереться раскрытыми ладонями ему в грудь, мягко останавливая: — Ой, я, кажется, слишком резко дёрнул? Извини. — Всё в порядке, — прохрипел Арамис, чувствуя сквозь тонкую ткань своей рубашки тепло и давление этих ладоней. «Он, наверное, чувствует, как дико и громко бьётся сейчас моё сердце», — пронеслась паническая, смущённая мысль. Пока шевалье стоял, всё ещё застывший от этого мимолётного, но такого ощутимого контакта, Рауль уже повернулся к двери. На этот раз он открыл её спокойно, без опаски, но едва выглянув, невольно ахнул. Схватив Арамиса за руку выше локтя, он потянул его ближе к проёму, чуть слышно прошептав: — Смотри. Так как юноша стоял прямо на пороге, Арамису пришлось наклониться и заглядывать ему через плечо. И он тоже увидел. На полу, прямо перед их дверью, в пыли и тени, лежал небольшой, но отчётливый предмет. Что-то металлическое, длинное и тонкое. Неужели незнакомец обронил его, убегая? Принц уже наклонился, чтобы подобрать находку, но Арамис, действуя на рефлексах, обхватив его за плечи сзади, мягко, но твёрдо остановил. Он показал глазами: «Стой. Я сам». И именно в таком положении — Арамис, почти обнимающий сзади склонившегося Рауля, — их и застал поднимающийся наверх Атос. Граф, заметив долгое отсутствие принца и почувствовав неладное, решил не звать, а подняться сам, чтобы узнать, в чём дело. Желая поскорее получить ответы и поделиться открытием с возлюбленным, Рауль, увидев Атоса, тут же подозвал его жестом. Он втянул графа в комнату Арамиса, быстро прикрыв за всеми дверь. Сам же шевалье, тем временем, достал из кармана носовой платок и, осторожно, не касаясь голыми пальцами, через ткань подобрал с пола таинственный предмет. Пока Арамис разглядывал находку при слабом свете свечи (это была не игла, а скорее тонкий, заострённый с двух сторон металлический стилет-прожигатель, используемый для прокалывания восковых печатей на письмах или… для менее мирных целей), Рауль вполголоса, но быстро и живо начал рассказывать Атосу обо всём, что произошло за последние минуты: про прятки, про шаги незнакомца, про его проверку комнат, про внезапное бегство и вот эту находку. Рауль говорил и граф слушал, не перебивая, его взгляд метался между лицом принца и Арамиса, изучающего стилет. Внутри него бушевала буря: гнев от того, что Рауль подвергал себя риску (хотя он и был с Арамисом), холодная ярость на невидимого врага, который осмелился шастать по коридору, и… странное, колючее чувство при виде картины, заставшей их у двери. Арамис держал его. Сзади. Слишком близко. Но разум тут же гасил эту ревность: Он защищал его. Не дал поднять потенциально опасный предмет голыми руками. Всё правильно. Однако инстинкт собственника рычал глухо и неумолимо. — Значит, он не просто отсиживается. Он активный разведчик, — произнёс наконец Атос, его голос был низким и ровным, но в нём чувствовалась стальная хватка. — И этот стилет… Он взял его у Арамиса через платок, повертел в пальцах. — Не оружие в прямом смысле. Инструмeнт для тонкой работы. Вскрытия писем. Или… нанесения яда. Он посмотрел на Рауля. — Ты не дотронулся? — Нет, Арамис меня остановил. Атос кивнул, и в его взгляде, брошенном на шевалье, мелькнуло что-то вроде благодарности. Затем его внимание снова привлекла динамика между ними. (Арамис сейчас, стоя втроём в тесной комнате, невольно замечал то, чего, возможно, раньше не осознавал.) Когда Рауль говорил с Атосом, его голос менялся. Он становился мягче, тише, в нём появлялись интонации, которых не было в разговоре с другими. И стоя рядом, Рауль постоянно, почти бессознательно, стремился дотронуться до графа — то положить руку на его предплечье, чтобы подчеркнуть мысль, то слегка прислониться плечом, то встретиться взглядом, полным немого вопроса и поддержки. Это была не демонстрация, а естественная, глубокая потребность в физическом контакте, в подтверждении связи. И Атос, несмотря на всю свою суровость, отвечал на это — его рука сама находила плечо Рауля, его взгляд задерживался на его лице на долю секунды дольше, чем того требовала ситуация. Арамис видел это. И это зрелище — такая простая, такая подлинная близость — вызывало в нём не ревность, а острую, почти болезненную тоску. Тоску по чему-то столь же настоящему. По возможности быть не игроком в изящные игры, а просто… собой, с кем-то, кому можно довериться без остатка. Эта тоска была горьким лекарством, но она прочищала голову. Его собственные смутные чувства к Раулю оказались не чем-то отдельным, а лишь отражением этого голода по подлинности, который он так долго подавлял. — Итак, план, — прервал его размышления голос Атоса. — Мы идём ужинать. Все вместе. А этого «зайца»… мы выкурим. И сделаем это до рассвета. Его глаза холодно сверкнули. Игра в кошки-мышки только что перешла в новую, решающую фазу. Их находку — тонкий стилет — Атос забрал с собой, завёрнутым в платок, категорически не давая принцу даже прикоснуться, разрешая лишь смотреть. Зато, когда они выходили в коридор (чтобы Рауль наконец-то мог забежать в свою комнату и оставить банные принадлежности), Арамис, идущий следом, успел заметить короткий, почти незаметный жест. Граф, проходя мимо, ловким движением поправил сползший на спину ворот халата у Рауля. Жест был быстрым, практичным, но в нём читалась такая интимная, повседневная забота, что у Арамиса снова сжалось сердце. «А я бы… был таким же внимательным? Таким же… голодным до этих мимолётных прикосновений?» — невольно задался он вопросом, наблюдая, как принц, даже не обернувшись, лишь слегка наклонил голову в сторону графа, словно кот, принимающий ласку. И тут в голове сложилась новая, тревожная мысль: «Может, всё моё внимание к Раулю связано вовсе не с ним самим? А с той связью, что вспыхнула между ним и Атосом? С желанием… ощутить такое же тепло, быть частью чего-то столь же настоящего?» Мысль была болезненной, но в ней была доля истины. Стоило обдумать это более тщательно, пока всё случившееся ранее в комнате не зашло ещё дальше. Ведь Атос узнал далеко не всё — смутные мысли и подспудные желания Арамиса оставались неозвученными. «Как же это было мучительно… и приятно одновременно. Находиться так близко с чужим возлюбленным. Касаться его. Прижимать к себе в темноте. Чувствовать его запах, слышать его дыхание…» Но граф проницателен. Острее бритвы. «Может, он и это уже заметил? Уловил тень в моём взгляде, напряжение в прикосновениях?» Занятый этими грызущими размышлениями, Арамис машинально спустился вниз, не замечая ни ступеней, ни шума из общего зала. Он остановился в самом низу, у подножия лестницы, всё ещё погружённый в себя. Очнулся он лишь от лёгкого, почти призрачного прикосновения к своей щеке. Прохладные кончики пальцев скользнули по коже. Подняв глаза, он невольно вздрогнул и отпрянул. Рядом, небрежно и грациозно опираясь на перила лестницы, стояла Мария де Шеврёз. Она наблюдала за ним тем самым пронизывающим, всевидящим взглядом, в котором смешались насмешка, любопытство и что-то ещё, более тёмное. — Шевалье, о чём так глубоко задумались? — мягко, почти матерински улыбнулась она, но улыбка не добралась до глаз. — Неужели сожалеете о выбранном пути священнослужителя? Она сделала паузу, давая словам проникнуть глубже. — Хотя, знаете, в истории церкви полно примеров… Немало служителей не дают строгих обетов целомудрия. Ряд из них вполне себе женаты. А уж сколько у них любовниц и… любовников — и не счесть. Её голос снизился до интимного шёпота. — Интересно, а сам кардинал Ришелье… он тоже из таких? Или его власть — единственная его страсть? Арамис невольно отступил на шаг, почувствовав, как пятка натыкается на нижнюю ступеньку. Он едва не потерял равновесие. Её слова, её близость, этот ядовитый шёпот о вещах, в которых он сам только что пытался разобраться, — всё это било точно в цель. И тогда, неожиданно для него, тональность Марии сменилась. Исчезла насмешка, пропала игра. Её взгляд стал прямым, а в голосе прозвучала редкая, почти уязвимая искренность. — Я ведь… не обманывала тебя тогда, — сказала она, используя старое, забытое «ты». — Не во всём. Может быть, я… просто испугалась. Твоей искренности. И той силы чувств, на которые ты был способен. В её глазах мелькнула тень чего-то похожего на сожаление. — Это было опасно. Для нас обоих. Проще было убежать в интриги. Мысли Арамиса в этот момент пронеслись вихрем. Ему просто одиноко и хочется живого тепла рядом? Или это нечто другое, более глубокое — жажда подлинности, которую он увидел в Атосе и Рауле, и которую когда-то, пусть и в искажённой форме, предлагала она? Её признание било в самую больную точку. Оно будило старые призраки, смешивало прошлую боль с нынешней путаницей. Его ответ родился из этой смеси усталости, горечи и нового, хрупкого понимания самого себя. Он не отшатнулся снова, но и не сделал шага навстречу. Он выпрямился, и его лицо, обычно столь пластичное и скрытное, стало почти таким же непроницаемым, как у Атоса. — Мария, — произнёс он тихо, но чётко, возвращая ей формальное «вы». — Страх — плохой советчик. И ложь, даже если она кажется спасением, рано или поздно становится клеткой. Он посмотрел прямо на неё, и в его глазах не было ни прежней влюблённости, ни гнева, лишь усталая ясность. — Я не сожалею о выбранном пути. Я сожалею лишь о том, что иногда слишком долго блуждаю в лабиринтах, которые сам же и выстраиваю. А что до кардинала… его страсти — это его тюрьма. И мне бы не хотелось делить с кем-либо камеру. Он слегка склонил голову в вежливом, но окончательном поклоне. — А теперь, если позволите, меня ждёт ужин. И мои друзья. И, не дожидаясь её ответа, он обошёл её и направился в общий зал, оставив герцогиню у лестницы. Его шаги были твёрдыми. Внутри всё ещё бушевали сомнения и тоска, но в его словах прозвучала неожиданная для него самого твёрдость. Он, возможно, и не разобрался до конца в своих чувствах к Раулю, но одно он понял точно: возвращаться в старые, отравленные игры с Марией — не выход. Его путь, каким бы запутанным он ни был, лежал вперёд, рядом с теми, чья верность и любовь были настоящими, даже если он мог лишь восхищаться ею со стороны. Он зашёл следом в их комнату, и первое, что увидел, — как его Солнце, стоя спиной к нему, вытирает длинные, волнистые волосы большим полотенцем. Движения были неторопливыми, почти медитативными. Затем Рауль аккуратно сложил влажное полотенце и повесил его на спинку стула у камина, чтобы оно просохло. В тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием свечи, голос Атоса прозвучал тихо, без привычной сухости или скрытой угрозы, но с лёгкой, едва уловимой напряжённостью: — Вы долго были там? В комнате Арамиса? Он спрашивал не как ревнивец, а как стратег, понимая, что какие бы смутные мысли ни бродили в голове у Арамиса, они, скорее всего, пролетели мимо Рауля, целиком поглощённого азартом слежки и опасности. Вот и сейчас принц не уловил в вопросе ничего личного. Он замер, на секунду задумавшись, и спокойно, почти деловито ответил: — Минут десять-пятнадцать, наверное. Знаешь, как стало жутко, когда те шаги приблизились прямо к нашей двери? А ещё… он постоял пару мгновений у двери комнаты герцогини. Я вот сейчас подумал — может, просунул записку под дверь? Надо проверить? — Рауль явно был полон решимости действовать здесь и сейчас, его ум лихорадочно работал над загадкой, и он ни на секунду не мог подумать ни о чём другом, более личном. Но Атос думал. Он подошёл к нему ближе, и его следующий вопрос прозвучал уже иначе, низко и сдавленно: — Вы стояли… рядом. — А? Да! — кивнул Рауль, всё ещё не понимая подтекста. — Слушали, приникнув к двери. Дышать боялись. — Может быть, он… обнял тебя, — выдохнул Атос, и эти слова сорвались с его гул почти против воли. И тут же, не дожидаясь ответа, он прижал юношу к себе, зарывшись лицом в густое, ещё влажное облако рыжих волос на его макушке. — Прижимал к себе… — его руки скользнули по спине Рауля под халатом, ощупывая лопатки, позвоночник, и обхватили его талию, властно и нежно одновременно, как будто заново помечая границы своей территории. Вот тогда, наконец, что-то щёлкнуло в сознании Рауля. Он медленно повернулся в его объятиях лицом к лицу. На его губах появилась мягкая, понимающая улыбка, а в зелёных глазах вспыхнули искорки нежности и лёгкого удивления. — Ревнуешь? — прошептал он, и в его голосе не было насмешки, только тепло. — Не надо. В моём сердце звучит только твоё имя. Он потянулся к нему и коснулся его губ своими, лёгким, как дуновение, поцелуем. — Атос. Граф Оливье де ла Фер. Вот. Только ты. Тихо, с облегчением, выдохнув, Атос ответил на поцелуй. Но его поцелуй был уже другим — глубоким, жаждущим, почти отчаянным. Он сжимал Рауля в объятиях так крепко, что, казалось, хотел вобрать его в себя, растворить в себе. Это Рауль позволял делать только ему одному. Как и заходить гораздо дальше — чувствовать под ладонями тепло его кожи, вдыхать сокровенный запах его обнажённого тела, безраздельно обладать им, слышать те самые, тихие, доверчивые стоны, что были музыкой для его души. «Только мой», — гудело у него в крови, в каждом нервном окончании. Мысли Атоса в этот момент были подобны клубку из стальной проволоки — прочному, но колючему. Да, он понял настроение Арамиса. Уловил тот странный, задержавшийся взгляд, излишнюю осторожность прикосновений, ту тень смятения в обычно спокойных глазах. «Влюблённость ли это? Или просто голод по чему-то настоящему, что он увидел у нас?» — размышлял Атос, не отпуская Рауля. Но понимал ли он, что в его Солнце может влюбиться кто-то другой? Да. Рауль был слишком ярок, слишком искренен и прекрасен, чтобы этого не случилось. И Арамис, с его изысканным вкусом и вечной тоской по идеалу, был опасным кандидатом. «Но что я буду делать?» — спрашивал он себя. Ничего. Пока ничего. Потому что доверял Арамису как другу. Потому что верил в клятву, которую только что услышал от Рауля. И потому что любое открытое вмешательство могло разрушить и дружбу, и хрупкое равновесие в отряде. Он будет наблюдать. И защищать своё. Как всегда. Этот поцелуй был не просто страстью. Это было подтверждение связи, молчаливая клятва, обмен кислородом в задымлённом воздухе войны, которую они вели. Затем Атос оторвался, но не отпустил, а лишь прижал лоб ко лбу Рауля, глядя прямо в его зелёные глаза с расстояния в дюйм. — Никогда не забывай этого, — тихо сказал он. — Никогда. Рауль ответил без слов, просто кивнув, его взгляд был таким же твёрдым. Затем, взяв себя в руки, они подготовились к ужину. Атос запер дверь их комнаты на ключ с твёрдым щелчком. Они вышли в коридор — уже вместе, плечом к плечу, Атос слегка прикрывал Рауля собой, бросая быстрый, оценивающий взгляд на дверь в конце коридора и на дверь герцогини. Ничего под ней не было. Они спустились вниз, в шумный, пропахший едой зал, где их уже ждали друзья, горячий ужин и видимость нормальной жизни, за которой продолжала таиться тень опасности и неразрешённых вопросов. Но сейчас, на мгновение, Атос позволил себе просто идти рядом, чувствуя тепло руки Рауля, иногда касающейся его, и знать, что в этой битве за их будущее у него есть самое мощное оружие — взаимная, безоговорочная любовь. «После ужина… разговор», — напомнил он себе, и тяжёлый камень снова опустился на дно его души. Предстояла та самая исповедь о прошлом, которую он обещал своему Солнцу. Нужно было выложить всё, чтобы не оставалось недосказанностей, которые могли бы отравить их доверие в будущем. Хотя предугадать реакцию Рауля было невозможно — отвращение? Страх? Или, что хуже, жалость? Стоило ли разделить тогда роли, предоставив слежку и охоту на незнакомца другим, чтобы целиком сосредоточиться на этом разговоре? Ведь он был важен. Но с другой стороны — кто знает, какие шаги предпримет Миледи следующей? Промедление могло стоить жизни. Мысль разрывала его на части. Спустившись вниз, они вскоре присоединились к остальным за большим, добротным дубовым столом, рассчитанным на двенадцать персон — видимо, по числу комнат в доме. Там Рауль сразу заметил Жана-булочника, сидевшего на противоположном конце. Тот нежно держал за руку сидевшую рядом девушку с густыми, тёмно-каштановыми кудряшками, аккуратно убранными под простой, но чистый чепец. Явно его новоявленная супруга, которую, судя по всему, смущала компания незнакомых мужчин — особенно тех, кто наверняка слышал их недавние любовные шалости за стеной. Девушка постоянно прикрывала лицо свободной рукой, отворачивалась и говорила что-то только на ухо Жану, а того такая скромность, кажется, совершенно устраивала и даже умиляла. Они сидели, отгородившись своим маленьким миром. Пока Лизетт ловко расставляла тарелки и приборы, она вдруг подошла к Арамису, сидевшему напротив Атоса и Рауля. — Месье Арамис, вот, держите новый нож, — с милой, простодушной улыбкой протянула она мушкетёру нож, поднимая тот, что он «уронил» у двери незнакомца. — Тот старый, наверное, затупился, если так легко выскользнул из рук. — Благодарю вас, мадемуазель, — кивнул шевалье, принимая нож и встречаясь взглядом с только что спустившейся парой — Атосом и Раулем. Рауль тут же взглядом показал на пару молодожёнов, подняв бровь, словно спрашивая без слов: «Ну что, видел её? Похожа?» Арамис же в ответ лишь едва заметно пожал плечами и вежливым жестом указал на свободные стулья рядом с собой, приглашая сесть. Принц, недолго думая, потянул за руку возлюбленного и выдвинул ему стул рядом с Атосом, а сам сел между графом и Арамисом. — Ешьте, дорогие гости, не стесняйтесь, всё приготовлено с любовью и от всей души! — провозгласила Клодия, водружая в центр стола большое, дымящееся блюдо с жарким из дичи и корнеплодов. Каждому она уже налила глубокие глиняные чашки с наваристым, пахнущим лавром и перцем мясным бульоном. Арамис изящно, маленькими кусочками, крошил свой хлеб в бульон, краем глаза наблюдая за молодожёнами, а затем перевёл взгляд на пару напротив — Атоса и Рауля. «Рауль наверняка уверен, что я знаю Миледи в лицо и могу её опознать, если новоявленная жена булочника вдруг окажется ею», — подумал он с невольным, горьковатым внутренним смешком. «Я-то её не узнаю. Никогда не видел. А вот он… Атос… наверняка да.» Подняв взгляд, он встретился с тёмными, изучающими глазами графа, и быстро отвёл свой, чувствуя, как по щекам разливается жар. — А вы, значит, из Парижа в Кале едете? Надо же, путь неблизкий! — голос Жана, громкий и простодушный, привлёк всеобщее внимание. — Ага! Мы по работе, срочной, — прогудел Портос, уже опустошивший свою пиалу и жестом подзывавший Лизетт, чтобы та налила ему ещё. — Поэтому искренне желаем вам хорошо отдохнуть и насладиться друг другом! Он обвёл всех довольным взглядом и, хлопнув сидящего рядом Арамиса по плечу так, что тот пошатнулся и чуть не уронил ложку в бульон, громко хохотнул: — Эх, прекрасное время, когда можно насладиться друг другом, будучи в полном праве, обвенчанными супругами! Не так ли, Арамис? Священные узы брака! — Портос, ну вы шутите, конечно, — смущённо протянул д’Артаньян, потирая покрасневшие щёки. — Не всем же так везёт найти свою половинку… — А что? Это жизнь, друг мой! — не унимался великан. — Люди женятся, венчаются, а потом… познают глубины наслаждения вместе! Это и называется медовый месяц! Первые дни после свадьбы, чтобы потом всю жизнь прожить бок о бок, в горе и в радости! Ужин продолжался под аккомпанемент этих разговоров. Лизетт, закончив обслуживать стол, взяла поднос с двумя тарелками — супом и жарким, куском хлеба и кружкой эля. — Это для господина наверху, — пояснила она матери. — Он просил принести ужин в комнату. Воспользовавшись этим, Рауль, ловко поймав взгляд своего слуги, сидевшего в конце стола, едва заметно кивнул в сторону лестницы. Этьен, мгновенно поняв, через пару минут тихо извинился, встал и направился якобы в сторону туалета, но его настоящей целью было проследить за девушкой. Может, ему удастся хоть мельком рассмотреть лицо незнакомца в проёме двери в момент передачи подноса? Размышления Атоса за столом были разделены. Часть его внимания была прикована к Раулю, к его лёгкому, почти незаметному жесту Этьену. Умно. Рискованно, но умно. Другая часть анализировала молодожёнов. Женщина казалась слишком естественной в своей смущённости. Не похоже на игру. Но с ней нельзя быть уверенным. А третья, самая тёмная часть, наблюдала за Арамисом. Тот сидел, отстранённый, лишь изредка вставляя в разговор изящные, но пустые фразы, его взгляд часто скользил по столу, избегая встреч с глазами. Он что-то скрывает. Или борется с чем-то. Арамис же, участвуя в разговоре с автоматической вежливостью, был полностью поглощён внутренним хаосом. Слова Портоса о браке и наслаждении били точно в цель, заставляя вспоминать и тёплое тело Рауля в темноте, и холодное признание герцогини на лестнице. Он чувствовал на себе взгляд Атоса, словно физическое давление. Он знает. Или догадывается. Арамис взял себя в руки и, обратившись к Жану, завёл светскую беседу о тонкостях булочного дела в Абвиле, демонстрируя неподдельный интерес и отвлекая всех от опасных тем. Это была его стихия — красиво говорить ни о чём, пряча за словами свою бурю. Но внутри он понимал, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно ему придётся либо бежать, либо разобраться в себе до конца. А пока что он мог только есть вкусный бульон и ждать, что принесёт им эта ночь. Рауль макал хлеб в густой бульон и насаживал вилкой куски мяса, откусывая их с непривычной для придворного беспечностью — мыслями он был далеко от этикета. Его сознание металось между тревогой за Этьена, шагами незнакомца в коридоре и тяжёлым грузом предстоящего разговора с Атосом. Под столом его колено неосознанно искало точку опоры, тепло, уверенность — и находило её, упираясь в колено Атоса. Это было крошечное, тайное прикосновение, целый мир для двоих внутри шумного зала, островок спокойствия в море напряжения. Граф не отодвинулся, а, наоборот, слегка наклонил ногу, отвечая на давление, — молчаливый знак: «Я здесь. Я с тобой». — Ешьте, впереди ещё пироги! — вдохновляла гостей хозяйка Клодия, сияя от радости видеть, как её стряпню уплетают за обе щеки. Голодные после долгого пути и бани мужчины не заставили себя упрашивать. Портос ел с мощью и скоростью парового молота, так что, казалось, за ушами у него действительно трещало. Арамис, наконец отвлёкшись от своих терзаний, с изящной тщательностью принялся за содержимое своей чашки, разбирая бульон на составляющие запахи и вкусы. Д’Артаньян, в свою очередь, сыпал искренними, пылкими комплиментами хозяйке, отчего та вся расцветала. В комнате горели свечи, в камине весело потрескивали поленья, было тепло и пахло едой — идиллическая картина. Однако, несмотря на уют, некоторым не терпелось поскорее закончить трапезу и вернуться к делам наверху. Рауль то и дело бросал взгляды на лестницу, ожидая возвращения Этьена, и нервно ёрзал на стуле. В один из таких моментов, отвлёкшись, он задел коленом уже не Атоса, а сидевшего с другой стороны Арамиса. Шевалье в этот момент как раз вежливо протягивал соусник сидевшей напротив герцогине. Он замер на полдороги, рука с фарфоровой посудиной застыла в воздухе. Внезапное, тёплое прикосновение под столом ударило током по всем его нервам. Он мгновенно понял, чьё это колено — рядом был только Рауль. В его голове вспыхнула паника, смешанная со стыдом: что это? Случайность? Или… что-то ещё? Он бросил быстрый, скользящий взгляд на принца. Тот даже не заметил контакта, его взгляд был прикован к лестнице, пальцы барабанили по столу. По всей позе Рауля читалось одно лишь нетерпение и беспокойство о слуге. Никакого скрытого подтекста, ни малейшего намёка на игру. Это была чистая случайность. С облегчением, в котором, к его удивлению, мелькнула и капля досады, Арамис выдохнул и закончил движение, передав соусник Марии. «Он даже не заметил. Для него это ничего не значит. А для меня…» — мысль оборвалась, не находя завершения. Герцогиня, напротив, казалось, наслаждалась вечером. Она непринуждённо обменивалась репликами с хозяйкой, задавая те самые, будто бы простые, но убийственно точные вопросы о гостях, имея в виду, конечно, незнакомца. — Скажите, мадам Клодия, ваши гости обычно долго задерживаются? Или это в основном проезжие, как мы? Тот господин, что приехал перед нами, например, — он надолго? Женщина явно приняла предложение Атоса присоединиться к охоте и уже разворачивала сети. Неожиданно разговор подхватил булочник Жан, громко отхлебнув эля: — Да, знаете, странный тип! В чёрном дорожном плаще, такой плотный, сгорбленный. Кажется, священник? Одежда на рясу похожа, и под нос бормочет что-то, словно молится. Ещё брови кустистые, как взглянет — зыркает, просто жуть берёт! Может, он там у себя сидит и проклинает всех влюблённых? Нам, например, проходя мимо, буркнул что-то вроде — «Бесстыдники, гореть вам в аду!». Вот! Вы всех принимаете без разбору, Клодия? Хотелось бы провести ночь в приличном обществе, хоть я и не дворянин, а булочник, но всё равно. Его супруга Марта испуганно потянула его за рукав, но Жан лишь махнул рукой. — Ой, что вы, у нас все гости приличные и безобидные люди! — замахала руками хозяйка, явно смущённая. — А тот гость, да… он обмолвился как-то при расчёте, что является аббатом. Из монастыря святого Августина, кажется. Сказал, что ему нужен покой для молитв и размышлений. Я и не смела беспокоить. Арамис медленно поднял взгляд со своей тарелки. В его глазах, секунду назад погружённых в себя, вспыхнул холодный, аналитический блеск. Аббатом? Духовным лицом? Это меняло всё. Или, наоборот, делало картину ещё более подозрительной. Священник, который проклинает влюблённых и зыркает «кустистыми» бровями из темноты? Это могла быть идеальная маскировка для шпиона — кто станет подозревать служителя церкви? Или же… это был настоящий фанатик, чья ненависть к грешникам могла быть не менее опасной. Его ум лихорадочно заработал, отбросив личные терзания. Теперь это была загадка, требующая разгадки. Атос, услышав это, внутренне напрягся ещё больше. Аббат. Слово отозвалось в нём ледяным эхом. Миледи была мастером перевоплощений. Но сможет ли она выдать себя за мужчину, да ещё и священника? Возможно, с помощью грима, накладок, изменённой походки… И её ненависть, её яд вполне могли изливаться в таких «проклятиях». Мысли графа работали с бешеной скоростью: Нужно увидеть его лицо. Любой ценой. Если это она — мы должны действовать немедленно. Если нет — выяснить, кто он и зачем следил. Его рука под столом незаметно легла на бедро Рауля, сжимая его в коротком, предупреждающем жесте: Будь готов. В этот момент герцогиня де Шеврёз изящно поднялась из-за стола, якобы чтобы подойти к камину погреться. Проходя мимо Арамиса, она слегка пошатнулась, будто споткнувшись о ножку стула, и рукой оперлась на его плечо, чтобы восстановить равновесие. Наклонившись, будто поправляя складку на его камзоле, она прошептала ему на ухо так тихо, что услышал только он и, возможно, сидевший вплотную Рауль: — После ужина загляну помочь с поимкой зайца. Одному ему будет скучно в клетке. Её дыхание было тёплым, а слова — двусмысленными, звучавшими как откровенное приглашение на приватную встречу. Всё это выглядело настолько естественно и в то же время откровенно, что Портос, наблюдавший за сценой, не смог сдержать довольного хмыканья. — Ну что, Арамис, поздравляю с победой! — громко провозгласил он, подмигивая. — Видно, наша прелестная дама оценила твоё общество! Рауль, сидевший рядом, отчётливо расслышал шёпот герцогини. Он поднял брови, его взгляд метнулся от смущённо отстраняющегося Арамиса к совершенно невозмутимой Марии, а затем — к Атосу. В глазах принца читалось не ревность, а скорее любопытство и лёгкое недоумение: «Неужели она действительно хочет помочь? Или это просто очередная её игра?» Он даже слегка покачал головой, как бы удивляясь неизменности привычек герцогини. Арамис, пойманный в ловушку между провокацией Марии, грубоватой прямотой Портоса и внимательными взглядами друзей, лишь сдержанно улыбнулся, сделав вид, что не понимает намёка. — Месье Портос, вы, как всегда, склонны видеть романтику даже в простой вежливости, — парировал он сухо, отодвигая свой стул и вставая. — Если позволите, я освежусь. Дорога и баня дают о себе знать. Он направился к кувшину с водой в углу зала, чтобы скрыть охватившее его смущение и выиграть время на размышления. Приглашение герцогини могло быть ловушкой, проверкой или искренним предложением помощи. Но какова бы ни была её цель, ясно одно — тихая, тревожная ночь в постоялом дворе обещала стать ещё более запутанной и опасной. Рауль, уведомив Атоса коротким взглядом и кивком, вышел в тёмный двор «по ветру». Запах холодной ночи, дыма и лошадей ударил ему в лицо. Почти сразу он пожалел о своём порыве. Туалет находился в небольшом, скрипучем деревянном коробе, мрачно маячившем в отдалении, за углом бани. Идти туда одному через тёмный, промозглый двор, где в любой тени мог притаиться недруг, казалось верхом безрассудства. Но и устроиться где-нибудь здесь, под стенами, не позволяли ни приличия, ни элементарное самоуважение. Он мысленно выругал себя: Атоса он сам попросил остаться и проследить за лестницей, когда спустится Этьен, а теперь вот… «Чёрт, возьми себя в руки, наконец! Ты же не ребёнок!» — сурово одёрнул он себя, оглядываясь по сторонам. Его взгляд упал на массивный масляный фонарь, висевший у двери на крюке. Решительно сняв его, Рауль окинул последним взглядом дом. В окне общей комнаты, залитом тёплым светом, виднелись силуэты людей. И там же, в полоборота к окну, неподвижно, словно статуя, стоял Арамис, держа в руке стакан с водой. Их взгляды встретились сквозь стекло и ночную тьму. На мгновение время замерло. Арамис не отвёл глаз, его лицо в отблесках пламени из зала было нечитаемым. Затем Рауль, стиснув зубы, резко отвернулся и, высоко подняв фонарь, решительно зашагал в сторону зловещего тёмного короба. Внутри, у окна, Арамис стоял, ощущая, как стакан холодит его ладонь, а в голове бушует буря. Он видел неуверенность в шаге Рауля, его одиночество в кольце темноты. И видел его решимость. Перед ним встал выбор, острый как лезвие. Вариант первый: выйти самому. Это был шанс. Шанс побыть с ним наедине, без давящего присутствия Атоса, без чужих глаз. Убедиться, что там, в коридоре, было лишь случайностью, игрой нервов и темноты. Или… понять, что это было нечто большее. Понять, что он чувствует. Защитить его. Быть нужным. Это было соблазнительно, сладко и опасно. Его ноги сами уже приготовились к движению. Вариант второй: сделать «как правильно». Он стоял буквально в двух шагах от Атоса. Достаточно было повернуться и тихо сказать: «Граф, твой принц пошёл один в темноту. Может, тебе стоит составить ему компанию? Я покараулю лестницу за Этьеном». Это был бы рыцарский, благородный жест, подтверждающий его верность дружбе и чёткое понимание границ. Это развеяло бы любые тени подозрений, которые, он чувствовал, уже закрадывались в проницательный взгляд графа. Это был морально безупречный путь. Но моральная безупречность сейчас казалась ему ледяной и пустой. Вспомнилось тепло колена под столом (случайность!), вспомнилась его спина, прижатая к нему в темноте комнаты (необходимость!), вспомнилось доверие в его глазах. Его сердце, измученное одиночеством и завистью к чужому счастью, рвалось наружу. Разум кричал об опасности, о предательстве, о возможной катастрофе. Но ноги, будто повинуясь чьей-то иной воле, уже сделали шаг к двери. Однако в последний момент взгляд Арамиса скользнул по фигуре Атоса. Тот, казалось, был поглощён тихой беседой с герцогиней у камина, но его осанка, напряжение в широких плечах выдавали — он всё видит. Он знает, что Рауль вышел. И он ждёт. Ждёт, как поступит его друг. Этот взгляд, полный безмолвного вопроса и скрытой угрозы, стал холодным душем. Арамис сделал над собой нечеловеческое усилие. Он не повернулся к графу. Вместо этого он медленно, с подчёркнутой небрежностью, поставил стакан на подоконник. Затем, не глядя на Атоса, но достаточно громко, чтобы тот услышал сквозь общий гул, произнёс, обращаясь в пространство: — Кажется, наше Солнышко, не подумав, ушло в ночь без щита. Рискованно. Граф, не считаете ли вы, что ему нужен эскорт? Я же могу взять на себя наблюдение здесь, — он кивнул в сторону лестницы, — пока не вернётся Этьен. Он не предложил пойти сам. Он передал право выбора Атосу. Это был компромисс между порывом и долгом, между желанием и честью. Он давал графу возможность проявить заботу и в то же время демонстрировал свою готовность подчиниться его решению и принять свою роль в их общем деле. Атос, услышав это, медленно обернулся. Его тёмные глаза встретились со взглядом Арамиса. В них не было ни гнева, ни благодарности — лишь глубокая, всепонимающая оценка. Он кивнул, коротко и чётко. — Разумно. Я схожу. Лестницу — тебе. Больше ни слова. Он снял со спинки стула свой плащ, накинул его на плечи и вышел в сени, движением быстрым и беззвучным. Арамис остался стоять у окна. Он видел, как тёмная фигура Атоса вышла на крыльцо, взяла второй фонарь и уверенной, быстрой походкой направилась в ту сторону, куда скрылся Рауль. В груди шевалье осталась горькая, холодная пустота, смешанная с горьким же удовлетворением от того, что он поступил «как надо». Он проиграл этот маленький бой со своим желанием. Но, возможно, выиграл нечто большее — доверие друга и шанс сохранить хрупкий мир в их маленьком отряде. Теперь его долг — неотрывно следить за лестницей и ждать. Ждать возвращения Этьена. И ждать, когда они все вернутся — целые и невредимые, чтобы вместе выкурить «зайца» из его норы. Он глубоко вздохнул и прижал лоб к холодному стеклу, следя за двумя точками света, которые вот-вот должны были слиться в темноте сада. Арамис стоял у окна, прислушиваясь к шуму за спиной. Голоса и смех — четвёрка за столом уже вовсю готовила себе место для игры в бридж. Звуки этой простой, бытовой радости казались ему сейчас каким-то далёким, нереальным спектаклем. И тут к нему, бесшумно как кошка, подошла Мария. — Ты изменился, чувствуется… — её голос был нежным, задумчивым, без привычной насмешки. — Не только вежливая отстранённость и игривость, а что-то ещё. Растерянность? Борьба? Вы с графом, кажется, хорошие друзья, — она говорила, глядя на него с неподдельным, аналитическим интересом. «Заметила мои… мои метания?» — замер мысленно Арамис. Ледяная тревога скользнула по спине. Нет. Ни в коем случае. Нельзя было ни на йоту открыться перед этой женщиной, дать ей такой тончайший и опасный инструмент влияния. Он лишь недавно сам начал осознавать, как эти новые, смутные чувства (да, придётся назвать их так) к Раулю помогали ему шаг за шагом отступать назад, освобождаясь от той власти животного магнетизма Марии, которая когда-то едва не сожгла его дотла. Того поклонения, восхищения и слепого принятия, что он дарил ей когда-то, больше не было. Словно кроме тех серых, высоких стен из молитв и показного благочестия, которые он выстроил вокруг своего пораненного сердца, проросло что-то иное. Молодая, яркая и густая поросль, дикая и неукротимая, как кусты роз, что растут как хотят и способны захватить весь сад, если за ними не ухаживать. Сейчас эти розы с острыми, ядовитыми шипами пахли весной и юностью, они больно кололи, но именно их терпкий, чистый аромат позволял ему сохранять разум холодным в присутствии Марии. И она, проницательная как всегда, чувствовала это. Чувствовала, что в сердце её бывшего поклонника появился… кто-то ещё? И ей жгуче интересно, кто. Атос? Да, граф своей строгой, невозмутимой, неприступно-стальной красотой мог восхитить. Столько лет он ходил словно тень, загадочный и окружённый мрачным одиночеством. Сейчас же он оттаивал под лучами новой любви. Неужели и Арамис попал под обаяние этой перемены? Влюбился в… саму перемену в друге? «Нет, она не должна копаться в этом. Надо отвлечь её, переключить внимание на охоту», — пронеслось в голове Арамиса молнией. Он выпрямился, оторвавшись от созерцания темноты за окном, и сделал глоток прохладной воды из стакана, чтобы выиграть секунду. Его взгляд упал на Лизетт, сновавшую между столом и кухней с охапкой грязной посуды. И тут его осенило. Лизетт здесь. А где Этьен? Слуга принца ушёл следить за ней, когда та несла ужин незнакомцу. Девушка уже вернулась, а Этьена всё нет. — Лизетт здесь, — тихо, но отчётливо сказал он, взглядом указывая на снующую девушку. — Надо проверить, как там Этьен. Мария обернулась, её умные глаза мгновенно сузились, уловив смысл. — Верно. Схожу «попудрить носик»? — предложила она с лёгкой, игривой улыбкой, но в глазах уже горел азарт охотницы. — Я сам, — отрезал Арамис, уже отстраняясь. Он медленно, с подчёркнутой собранностью, поставил стакан на столик. Бросив последний, прощальный взгляд в окно, где в темноте уже слились два фонаря — Атоса и Рауля, — он решительно направился к двери. Во дворе было темно, холодно и неуютно. Он шёл, почти бежал по неровному грунту, его мысли опережали ноги. Пару раз споткнулся о невидимые в темноте камни, едва не выронив фонарь. — Чёрт! — буркнул он себе под нос, ловя равновесие. И в этот момент из темноты, со стороны сада за баней, донёсся протяжный, тоскливый вой. Не человеческий, но и не совсем звериный. Мороз пробежал по коже. «Это же не волк, да?» — мелькнула тревожная мысль. Он оглянулся на освещённые окна дома — так далеко и без защиты. И понял, что выскочил наспех, безоружный, без кинжалов, с одним лишь фонарём в руке. — Ты просто молодец, Рауль, — с горькой иронией прошипел он в темноту, имея в виду самого себя. — Настоящий мастер попадать в неприятности. Тем временем Атос длинными, уверенными шагами быстро догнал Рауля как раз у самого края освещённого фонарём крыльца пространства. — Идём, — просто сказал он, не спрашивая и не упрекая, и шагнул рядом, его фонарь дополняя свет от фонаря принца, рассеивая мрак. Они молча дошли до маленького, скрипучего деревянного короба за баней. Запах от него был соответствующий. Атос отодвинул дверцу, заглянул внутрь фонарём — пусто, лишь дыра в полу над выгребной ямой и грубая деревянная сидушка. Минимум удобств, да и те сомнительные. Рауль замер на пороге. Внезапно его охватило жгучее, почти детское смущение. Ему нужно было… основательно сходить. После долгой дороги, плотного ужина и кружки эля организм требовал своего. Но сделать это, зная, что за этой тонкой стенкой, в двух шагах, стоит Атос, и будет ждать, слыша все звуки… Мысль казалась невыносимо унизительной. Он покраснел бы, если бы не темнота, и судорожно сглотнул. Атос всё понял без слов. И это его умилило. В этом внезапном, чисто человеческом, почти подростковом стеснении его отважного, порывистого принца было что-то невероятно трогательное и настоящее. Это был не придворный, играющий в условности, а живой молодой человек, смущённый грубой прозой жизни. И граф решил разрядить ситуацию самым простым и практичным способом. — Стой тут, — тихо сказал он Раулю, отдавая ему свой фонарь. — Придержишь свет. Мне тоже нужно. И, не дожидаясь ответа, Атос спокойно вошёл в короб первым. Он сделал своё дело быстро, без стеснения, с шумом, который в данных обстоятельствах звучал не как нечто постыдное, а как простая, мужская, бытовая нормальность. Выйдя, он кивнул: — Теперь ты. Я посторожу. Никто не подойдёт. Его тон был настолько обыденным, деловым и лишённым какого-либо подтекста, что смущение Рауля мгновенно растаяло. Это был не ритуал унижения, а взаимовыручка. Как в походе, в лагере, среди солдат. Граф своим примером стёр ненужные барьеры. С облегчённым вздохом Рауль скрылся внутри. Атос же, отойдя на пару шагов, прислонился спиной к холодной стене бани, настороженно вглядываясь в окружающую темноту. В одной руке он держал фонарь, опустив его к земле, чтобы не слепить глаза, в другой — уже лежала рукоять кинжала, извлечённого из-за пояса. Его умиление сменилось привычной бдительностью. Он слушал ночь, слушал слабые звуки из короба и зорко следил за тёмным провалом сада, откуда минуту назад донёсся тот странный вой. Он был здесь не только как любовник, но и как страж. И эта двойная роль — заботливого партнёра и бескомпромиссного защитника — наполняла его суровым спокойствием. Они переживут и этот неловкий момент, и любую опасность, поджидающую в темноте. Главное — быть вместе. Атос стоял, прислонившись к тёплой от недавнего жара парной стене бани, и глядел вверх. Через разрывы в облаках, медленно плывущих по бархатному звёздному небу, проглядывали холодные искры светил. Он невольно думал о том, как странно и неумолимо всё это сближает. Совместная, насыщенная опасностями поездка, скудный дорожный обед и вот этот простой ужин. Помывка в личной ванне принца во дворце — почти ритуал, а потом — общая баня здесь, в постоялом дворе, где они помогали друг другу вымыть спины. И вот теперь — это. Посещение скрипучего нужника в промозглом ночном дворе. Это было далеко от идеальных условий свидания при свечах, от изысканных бесед и галантных ухаживаний. Это была грубая, земная, животная реальность. И в этой реальности они переставали быть графом и принцем, переставали быть идеализированными образами. Они становились просто двумя мужчинами, двумя живыми людьми, которым не чуждо ничто природное. И в этом, как ни парадоксально, была своя, глубинная и прочная, истинная близость. Они узнавали друг друга без масок, во всей простоте и сложности человеческого бытия. — Ты же тут? — раздался из-за тонкой дверцы короба тихий, чуть виноватый голос, выведя его из размышлений. — Да, я здесь, — отозвался Атос, и его голос прозвучал удивительно спокойно и ровно, словно они беседовали в покоях Лувра. — Не торопись. Наступила пауза, наполненная ночными звуками. Потом голос принца прозвучал снова, ещё тише, смущённо: — Можешь… посмотреть по сторонам? Просто обычно Этьен думал о таких вещах. Сейчас зима, листьев нет, наверное… и бумаги у нас не так много… Чёрт, — окончательно запутавшись и покраснев даже в темноте, Рауль резко оборвал себя. — Забудь, я ничего не говорил! Уголки губ Атоса под плащом дрогнули в едва уловимой улыбке. Не сказав ни слова в ответ, он поднял фонарь и осветил им землю вокруг. Его взгляд, привыкший замечать детали, быстро выхватил из темноты неподалёку, у самого забора, знакомые очертания: несколько крупных, перезимовавших, слегка пожухлых, но всё ещё довольно мягких листьев лопуха. Не самое изящное решение, но в условиях отсутствия бумаги — вполне достойное природной замены. Спокойно сорвав несколько самых больших, он аккуратно свернул их в плотную трубку и, найдя небольшую щель между досками двери, просунул внутрь. — Держи. Видишь их? — Да… — последовал ответ, полный такого безмерного облегчения, что Атосу снова захотелось улыбнуться. Через несколько минут дверца скрипнула, и наружу выскользнул Рауль. Не говоря ни слова, он тут же прижался к Атосу, зарывшись лицом в его плащ у плеча. Граф почувствовал, как всё его тело дрожит — не от холода, а от переполнявших его эмоций. — Я тебя люблю, — прошептал принц, и его голос звучал глухо, но с невероятной силой. — Ты самый-самый лучший на свете! И кажется… теперь знаешь обо мне всё. Последние слова прозвучали, и Рауль сам осознал их двойной, сокровенный и одновременно комичный смысл. Он смущённо отстранился, покраснев так, что это было видно даже в свете фонаря. Какая уж тут романтика — стоять у вонючего нужника, только что вынудив своего возлюбленного ждать снаружи, да ещё и просить его искать… листья лопуха. Но случившееся нисколько не омрачило Атоса. Напротив. В этой ситуации он увидел не унижение или неловкость, а абсолютное доверие. Рауль доверил ему не только свою страсть и свою жизнь, но и эти маленькие, стыдливые, чисто человеческие слабости. И его признание в любви, прозвучавшее именно здесь и сейчас, значило в тысячу раз больше, чем все самые изысканные клятвы, данные под звёздами в роскошном саду. Его Солнце не перестало сиять — оно стало для него ещё ближе, ещё роднее, ещё настоящее. Не говоря ни слова, Атос притянул юношу к себе. Его движение было твёрдым и безоговорочным. Он наклонился и запечатлел на его губах долгий, глубокий поцелуй. В нём не было страсти, пожиравшей их в комнате. Этот поцелуй был другим — успокаивающим, принимающим, утверждающим. Он говорил: «Я вижу тебя всего. И всё во мне — твоё». Это был поцелуй не между принцем и графом, а между двумя душами, нашедшими друг в друге пристанище от всего мира, со всеми его неудобствами, опасностями и простыми, бытовыми радостями. Отдалённо, со стороны тёмного сада, снова донёсся тот самый протяжный, тоскливый вой. На этот раз он прозвучал ближе. Атос медленно прервал поцелуй, но не отпустил Рауля, лишь прижал его голову к своему плечу, прислушиваясь. Его тело напряглось, готовое к действию. Вой не повторился. — Пора возвращаться, — тихо сказал он. — Руки нужно помыть. Они направились обратно к дому, но не к крыльцу, а к небольшому деревянному рукомойнику, прибитому к стене рядом с кухонной дверью. Над ним висел жестяной ковшик на цепи. Атос зачерпнул ледяной воды из стоящей под желобом кадки и полил Раулю на руки. Вода была обжигающе холодной. Принц вздрогнул, но терпеливо растёр ладони, пока Атос лил ему воду. Затем граф сам подставил свои руки под струю, которую теперь держал Рауль. Это был простой, почти ритуальный акт очищения. Смывалась не только физическая грязь — смывалась и остаточная неловкость, смывалось напряжение. Они стояли плечом к плечу в полной темноте, нарушаемой лишь слабым светом из кухонного окна, и эти несколько мгновений тишины и совместного действия были так же важны, как и всё, что произошло до этого. Потом Атос вытер руки о свой плащ и протянул край ткани Раулю. Тот кивнул и сделал то же самое. Теперь они были готовы вернуться в дом — к интригам, к опасности, к друзьям. Но теперь они были ещё крепче связаны невидимой, но прочнейшей нитью — нитью принятия друг друга целиком, без прикрас и без остатка. Остановившись в глубокой тени у крыльца, так, чтобы их не было видно из освещённого зала, Рауль прижался к Атосу, чувствуя, как сильные руки графа обнимают его в ответ, мягко, но властно прижимая к себе. В этом объятии была и защита, и обещание, и страх. — Атос, теперь… тот разговор, да? — тихо спросил принц, подняв голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Его зелёные глаза в темноте были серьёзны и полны решимости, но в их глубине читалась и тревога. «Моя исповедь», — пронеслось в голове графа ледяной волной. Он почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное сжимается у него внутри. «Сейчас? Прямо сейчас, когда другие заняты воплощением плана?» Но разум тут же отвечал: не здесь. Во двор могут выйти кто угодно. На улице ночью — опасно. Только в комнате. За закрытыми дверями. С глазу на глаз. Мысль о предстоящем рассказе была мучительна, но он понимал — его молчание и недомолвки играют на руку только одному человеку. Миледи. Если она действительно здесь, её письмо с угрозой, найденное среди его вещей, было молчаливым подтверждением её близости и реальности опасности. И как знать, когда она решит рассказать Раулю о себе первой, непременно приправив правду своим изощрённым, смертоносным ядом? Его правда была горька и темна, как эта ночь в саду, но она была его правдой. И она была неизбежна. — Да, — тихо, почти хрипло отозвался Атос. — В комнате. Не дожидаясь ответа, он, словно пытаясь в последний раз набраться сил, наклонился и поцеловал Рауля. Поцелуй был глубоким, жадным, почти отчаянным, в нём был весь его страх потерять это светлое существо. Его пальцы гладили юношу по спине и плечам, пытаясь через прикосновение передать то, что слова пока сказать не могли. Он пил из его губ уверенность, смелость, ту самую живую силу, которая одна могла вытянуть его из трясины прошлого. Поцелуй закончился слишком быстро. Атос неохотно отстранился, но не отпустил его руки, крепко сжав её в своей. Молча, решительным шагом он направился к дому, увлекая Рауля за собой. Они вернули фонари на крюки у двери и, слившись с тенями, прошли мимо зала, где четверка игроков уже азартно сражалась в бридж. Герцогини не было видно, как и Арамиса. «Уже наверху, — подумал Атос. — Готовят ловушку». «Надеюсь, она не использует эту ситуацию для соблазнения», — мрачно промелькнуло у него в голове, и за этой мыслью пришли другие — об изменениях в поведении и настроении Арамиса. Шевалье мог… исцелиться от ядовитого влияния Марии с помощью нового чувства. Чувства, отголоски которого граф уже видел в его задумчивых, смущённых взглядах, брошенных на Рауля. Эта мысль была одновременно и тревожной, и… почти понятной. Кто мог устоять перед его Солнцем? «Не стоит сейчас об этом думать», — сурово велел он себе, первым поднимаясь по скрипучей лестнице. Идя следом, Рауль нервно хмурился, его взгляд метался по тёмным углам коридора — он всё ещё беспокоился об Этьене. В тяжёлом молчании они поднялись наверх. У двери их комнаты, на полу, лежал аккуратно сложенный листок бумаги — незаметный со стороны, он, видимо, выпал, когда принц отпирал дверь ранее. Рауль поднял его, и они зашли внутрь. При свете единственной свечи, которую зажёг Атос, Рауль развернул записку. Это был тонкий, изящный почерк Арамиса. «Принц, граф. Этьен с нами. Всё под контролем. Поможет в осуществлении плана. Предупредим, если потребуется помощь. Не беспокойтесь. Арамис» Атос, прочитав за плечом у Рауля, кивнул. Он ранее уведомил герцогиню, что они с Раулем присоединятся позже, чтобы не создавать скопления людей и не спугнуть «зайца». Это было прикрытием, драгоценной возможностью поговорить. Теперь она у них была. Атос повернул ключ в замке с глухим, окончательным щелчком. Звук отрезал их от внешнего мира, от интриг, от опасности. Теперь здесь были только они двое и правда, которую нельзя было больше откладывать. Он медленно подошёл к кровати и сел на край, его спина была прямой, но плечи казались отягощёнными невидимой ношей. Рауль сел рядом, не касаясь его, давая ему пространство, но его взгляд был открытым и готовым слушать. И Атос начал говорить. Голос его сначала был низким, монотонным, будто он читал смертный приговор самому себе. Он рассказал всё. О юной, прекрасной и ядовитой Анне де Бейль. О том, как её красота оказалась маской для чудовища. О клейме лилии на плече — печати палача. О своём слепом безумии и браке. Об ужасной правде, открывшейся ему в день, когда он увидел это клеймо. О своей ярости и «казни» — о том, как он, граф де ла Фер, повесил свою жену на дереве, считая, что очистил мир от зла. Он не щадил себя, выворачивал наизнанку самую тёмную, самую позорную страницу своей жизни. Он говорил о её коварстве, беспринципности, о том, как она воплощение зла, несущая лишь смерть и разорение. И о том, почему она, лишённая чести и человечности, не имеет никакого права называть его своим мужем или предъявлять на него какие-либо права. Это слово — «муж» — вырвалось у него с такой горькой ненавистью и отвращением, что Рауль вздрогнул. Рассказ давался Атосу невероятно тяжело. Он временами замолкал, глядя в пламя свечи, его челюсти были сжаты, а в тёмных глазах стояла та самая, знакомая Раулю, ледяная пустота отчаяния. Он боялся. Боялся увидеть в глазах принца ужас, отторжение, брезгливость. Боялся, что тот отвернётся от убийцы, пусть даже убийцы чудовища. Но Рауль не отвернулся. Он слушал, затаив дыхание, его лицо отражало целую гамму чувств: шок, боль, сострадание. Когда Атос замолк, исчерпав слова, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском свечи. Затем принц медленно, осторожно, как будто подходя к раненому зверю, протянул руку и коснулся его щеки. Потом обнял. Сначала нерешительно, а потом крепко, всем телом, прижимаясь к его груди. — Прости… что тебе пришлось через это пройти одному, — прошептал Рауль, и в его голосе не было ни капли осуждения, только жгучая боль за него. — Что ты нёс этот груз все эти годы… один. Она не твоя жена. Она — твоя пытка. И то, что ты сделал… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я не знаю, что я сделал бы на твоём месте. Но ты освободился. Или думал, что освободился. А теперь она снова здесь, чтобы мучить тебя. Но теперь ты не один. Эти слова стали тем спасительным якорем, которого так отчаянно ждала душа Атоса. Вся его броня, всё напряжение, с которым он держался, чтобы выговорить эту исповедь до конца, рухнуло. Он обхватил Рауля руками, прижал его к себе с такой силой, что тому перехватило дыхание, и спрятал лицо в его рыжих волосах. По его суровому, мужественному лицу, впервые за много-много лет, потекли слёзы. Не рыдания, а тихие, горькие, очищающие слёзы. Он не плакал от жалости к себе — он плакал от облегчения, от того, что его самое тёмное, самое страшное прошлое было принято и не оттолкнуло от него единственный свет в его жизни. Его Солнце не погасло от этого мрака — оно пробилось сквозь него. Он долго не мог вымолвить ни слова, лишь держал Рауля, чувствуя, как лёд в его душе, копившийся годами, тает под этим теплом. Наконец, отстранившись, он взял лицо принца в свои большие, грубые ладони и посмотрел ему прямо в глаза, свои собственные глаза, блестящие от влаги, были бездонными и преданными. — Ты… ты моё спасение, — хрипло выговорил он, и каждое слово было выстрадано и истинно. — Моё прощение. Моя жизнь. Я отдал бы тебе всё, что у меня есть, и этого будет мало. Ты принял не графа. Ты принял… меня. Всю мою тьму. И он снова поцеловал его, но на этот раз поцелуй был другим — благодарным, нежным, полным безграничной преданности и той тихой, всепоглощающей любви, которая сильнее любого прошлого, сильнее любого страха. В этой комнате, при свете одной свечи, Атос не просто рассказал свою страшную тайну. Он, наконец, простил себя. Потому что его судья, его принц, его Солнце — оправдал его. И в этом было начало новой жизни. Они лежали на кровати в сплетении тёплых теней, отбрасываемых единственной свечой. Атос, наконец освобождённый от груза, крепко обнял Рауля, зарывшись лицом в его рубашку у самой груди, и слушал ровное, успокаивающее биение сердца. Рауль ласково, с лёгкой, почти невесомой нежностью гладил его по густым тёмным волосам, рассекая пальцами упругие пряди. Душевное равновесие по крупицам, медленно, но верно возвращалось к Атосу, растворяясь в том бездонном тепле, которое щедро дарило его Солнце. — Ты… принял это, — наконец заговорил мужчина, его голос, приглушённый тканью, звучал приглушённо и с недоумением. Он повернул голову, чтобы посмотреть Раулю в глаза, и в его тёмном взгляде читалась не только благодарность, но и тень сомнения. — Так быстро? Его рациональный ум всё ещё не мог осознать, как юноша восемнадцати лет, взращённый в относительной безопасности двора, не видевший всей жестокости и грязи мира, мог так просто — за один вечер — принять эту чудовищную историю, его отчаянный, кровавый поступок. Не отстраниться. Не испугаться. Не сбежать. «Может, он ещё не до конца осознал масштаб? — терзался Атос. — Может, он просто следует порыву, а позже, наедине с мыслями, ужаснётся?» Рауль зарылся пальцами поглубже в густые волосы своего любимого, как будто желая через это прикосновение передать всю твёрдость своего решения. — Я ведь слушал не только ушами, — тихо, но очень чётко сказал он. — Я чувствовал всем своим существом. Как тяжело тебе… давалось каждое слово. И мог представить, каким строгим и бескомпромиссным судьёй ты сам себе был все это время. Ты любил, Атос. И хотел искренности. Я не знаю, чем она руководствовалась, как рискнула, обладая таким знаком, выйти замуж. Почему и кто ей поставил это клеймо. Я не имею права судить её прошлое. Но сейчас решение мне подсказало сердце, а оно сжимается каждый раз, когда тебе больно. И если ты сможешь простить себя — то и я буду счастлив. Я вижу случившееся твоими глазами и теперь… теперь понимаю твоё желание быть искренним в наших отношениях. Для меня это естественно и приятно, а значит… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, — …я расскажу и о себе кое-что. Не равносильное случившемуся с тобой, но, наверное, также важное для нас. Не сегодня, если хочешь. Потом. Когда приедем в Кале. Теперь его прощение не звучало наивно или нереально, как слепое всепрощение ребёнка. Рауль объяснил причины своего поведения: он услышал, прочувствовал, попытался проанализировать и поставить себя на его место. И, исходя из этого понимания и любви, выбрал поддержку. Это были не пустые слова утешения. Это была осознанная позиция человека, который слушал и слышал. И который, в ответ на откровение, предлагал своё. Атос слушал, и лёд в его душе таял окончательно, уступая место глубокому, тихому облегчению. Он увидел в глазах Рауля не слепое принятие, а понимание. Юноша не оправдывал его поступок — он понимал его причину, боль, стоящую за ним, и ту страшную внутреннюю борьбу, которая длилась все эти годы. В его словах не было ни грана жалости, унижающей достоинство. Было сострадание и солидарность. И теперь стоял выбор. Рауль предлагал новое откровение — о себе. Что-то важное. Может рассказать сегодня или в Кале. Мысли Атоса пронеслись с холодной ясностью. «Он дал мне всё, что мог, сегодня. Вытащил из пропасти. Его силы и нервы тоже на пределе. Требовать ответного признания сейчас — эгоизм. Это будет не обмен, а давление». С другой стороны, любопытство и желание узнать всё о своём возлюбленном горело в нём ярким пламенем. Но разум и благодарность были сильнее. Кроме того, сейчас, в этой комнате, они были уязвимы. За дверью могла бродить смертельная опасность в образе «аббата» или самой миледи. Их разговор, каким бы важным он ни был, отвлекал от непосредственной угрозы. Нужно было сохранять бдительность. Атос медленно поднялся на локоть, его лицо, освещённое снизу пламенем свечи, казалось ещё более выразительным и серьёзным. Он положил свою широкую ладонь на щеку Рауля. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не сейчас. Ты дал мне сегодня больше, чем я смел надеяться за всю жизнь. Ты устал. Мы оба устали. И нам ещё предстоит охота этой ночью. — Его пальцы нежно провели по скуле принца. — Твоё «кое-что»… я хочу услышать его тогда, когда ты сам будешь готов, без спешки и без этой… ночной тягости над нами. В Кале. Или когда сочтёшь нужным. Я буду ждать. Потому что теперь я знаю — твоё сердце и твоя честь чисты. И как бы ни была темна твоя тайна, для меня она будет лишь ещё одной частью тебя, которую я приму. Как ты принял меня. Он наклонился и поцеловал Рауля в лоб — жест бесконечной нежности и благодарности. Это был ответ не только на предложение, но и на всё, что произошло между ними за этот вечер. Он выбирал не погоню за новым знанием, а заботу о состоянии того, кто только что подарил ему спасение. Он откладывал своё любопытство, потому что теперь у него была уверенность — время у них есть. Они успеют. Теперь, когда самое страшное позади, они могут позволить себе роскошь ждать подходящего момента. А пока что им нужно было встать, привести себя в порядок и присоединиться к друзьям. Впереди была ночь, полная опасностей, но теперь Атос шёл навстречу ей не с ледяным отчаянием, а с твёрдой землёй под ногами и теплом своего Солнца в груди. *** Получасом ранее. Охота на «зайца» Кинув последний, тревожный взгляд на темное окно, за которым растворились два фонаря — Атоса и Рауля, — Арамис заставил себя повернуться и начал подниматься по лестнице. На полпути он встретился глазами с Портосом, выглянувшим из зала. Без единого слова, одним взглядом и коротким кивком великана всё было сказано: они берут на себя отвлечение молодожёнов. И, если получится, попробуют разговорить девушку. Марта за ужином вела себя подозрительно скромно: часто прикрывала лицо ладонью, говорила шёпотом и только с Жаном. Это могла быть и естественная застенчивость провинциалки, и блестящая игра Миледи. Смелая, если так — решиться спуститься к ужину и сидеть за одним столом с бывшим супругом, который знал её в лицо. Арамис не исключал этой вероятности. Почему-то внутреннее чутьё подсказывало ему, что Миледи здесь. Либо прячется наверху под личиной «мрачного аббата», либо внизу, за карточным столом, под маской застенчивой невесты. Однако пристально разглядывать чужую супругу было неприлично и могло спугнуть, поэтому никто из них и не уделял Марте пристального внимания. «Может, Атос что придумает, когда присоединится к операции», — подумал про себя шевалье, стараясь загнать в дальний угол сознания все прочие мысли и сосредоточиться на деле. Не думать о тёмном дворе и том походе за баню, об этой маленькой, интимной прогулке, к которой он сам мог бы присоединиться. «Нет, я не пошёл бы на такое», — сурово возразил он себе, пока ноги автоматически отмеряли ступеньки. «Почему нет? Ты бы вышел на улицу и поговорил бы с принцем, что в этом такого предосудительного? Чего ты боишься?» — настойчиво и язвительно вопросил внутренний голос. Боялся он, как выяснилось, многого. Боялся потерять контроль. Боялся выдать взглядом то, что тщательно скрывал. Боялся нарушить хрупкое равновесие между дружбой и вновь пробудившимся, запретным влечением. Звук лёгких, почти бесшумных шагов герцогини за спиной наконец вырвал его из порочного круга самокопания. К тому моменту, как он достиг второго этажа, его лицо было уже бесстрастной маской, а ум — полностью сосредоточен на предстоящей операции. Сначала он прошёл к своей комнате, намеренно ступая чуть громче обычного, — его шаги должен был услышать спрятавшийся незнакомец. Пусть знает, что на этаже кто-то есть, но занят своими делами. Он уже вставлял ключ в замочную скважину, когда из дальнего конца коридора, от двери той самой комнаты, тихонько приоткрылась дверь и оттуда осторожно выглянул явно перепуганный Этьен. Арамис сделал ему едва заметный, но быстрый знак рукой: «Сюда. Немедленно». Слуга скользнул вдоль стены как тень. Почти одновременно из своей комнаты бесшумно вышла и Мария. Вскоре все трое участников операции собрались в комнате шевалье. Арамис запер дверь и, прежде чем обратиться к герцогине, повернулся к слуге. — Ты почему задержался? — спросил он тихо, но с лёгким укором. Этьен, всё ещё взволнованный, показал большим пальцем в сторону комнаты незнакомца: — Я поднялся следом за Лизетт незаметно, спрятался на площадке. А когда она постучала, тот не открыл сразу. Буркнул что-то изнутри неразборчивое, потому что Лизетт ответила вслух: «Хорошо, ставлю тут» — и согласилась. Поставила поднос на пол рядом с дверью и пошла дальше по комнатам со свечами в кармане. Заходила поочерёдно в каждую и оставляла внутри пару свечей. А я… я остался, остановился несколькими ступеньками ниже, сел на корточки в тени и ждал. Долго ждал. Наконец, дверь приоткрылась, совсем чуть-чуть, и поднос втянули внутрь! — Кто втянул? Призрак? — с лёгкой насмешкой хмыкнула герцогиня, смерив слугу оценивающим взглядом. — Нет, там был силуэт, он склонился, весь в тёмном, такой… сгорбленный. И волосы густые, дыбом! — взволнованно описывал Этьен, взъерошив для наглядности свои собственные светлые волосы. — А когда брал поднос, пальцы у него были такие худые, даже тонкие, бледные! Как у покойника или затворника. — Силуэт в тёмном с торчащими дыбом волосами и тонкими бледными пальцами, — подвела итог Мария, её умный взгляд стал острым. Она перевела его на Арамиса. — Шевалье, Атос поговорил со мной об «охоте», и я хочу участвовать. Есть какой-нибудь план? Ты же всегда что-нибудь придумываешь. Удиви меня. Арамис стоял, прислонившись к комоду, его пальцы барабанили по полированной деревянной поверхности. Внутри него боролись два начала: привычная осторожность, недоверие к Марии и её мотивам, и холодный, аналитический ум стратега, который уже начал выстраивать комбинацию. Этьен описал не просто нелюдимого человека — он описал существо, почти призрачное, намеренно cultivating мрачный и отталкивающий образ. Это могла быть маска. И очень эффективная — кто захочет пристально рассматривать или беспокоить такого? «Выкурить его из комнаты…» — думал Арамис. Прямой штурм — слишком шумно и опасно, можно получить кинжал в темноте. Нужен предлог, чтобы заставить его добровольно открыть дверь или хотя бы выглянуть. Предлог, от которого нельзя отказаться, не вызвав ещё большего подозрения. Идея оформилась внезапно, простая и дерзкая. Он поднял глаза, встретившись сначала с вопрошающим взглядом Марии, а затем с полным надежды взором Этьена. — План есть, — тихо сказал Арамис, и в его голосе появились стальные нотки. — Мы не будем его выкуривать. Мы сделаем так, что ему самому захочется выйти. Или, по крайней мере, открыть дверь. — Он сделал паузу, собирая мысли. — Этьен, ты пойдёшь вниз и попросишь у хозяйки… угольный утюг. Скажешь, что мне нужно прогладить манжету перед сном, а то, мол, смялась в дороге. Клодия наверняка отправит Лизетт его искать или принести. А ты, мадам, — он повернулся к герцогине, — спустившись, как бы случайно заведёте разговор с Клодией. Очень участливо. Спросите, не беспокоит ли её тот странный гость наверху, который не выходит и не ест. Скажите, что вам, как женщине, его состояние кажется тревожным — не болен ли он? Не нужно ли помочь? Выразите искреннее беспокойство. Клодия — женщина добрая, она начнёт волноваться. Мария прищурилась, понимая ход мысли. — И тогда? — И тогда, — продолжил Арамис, — когда утюг будет «найден», Лизетт, по просьбе встревоженной матери, отправится наверх проверить, всё ли в порядке с «аббатом». Но не одна. Мы с Этьеном будем ждать в коридоре, у нашей двери, будто бы обсуждая что-то. Когда девушка постучит, мы тоже проявим участие. Спросим, не нужна ли помощь. Подойдём ближе. Если он откроет — мы увидим лицо. Если нет… Лизетт, обеспокоенная, возможно, попробует заглянуть в замочную скважину или скажет что-то вроде: «Месье аббат, мама беспокоится, можно я хоть заберу поднос?» В этот момент… — Арамис взглянул на Марию, — …вам, мадам, нужно будет создать небольшой переполох внизу. Уронить что-нибудь громкое. Крикнуть. Что угодно. Это отвлечёт внимание Лизетт и, возможно, заставит того за дверью на мгновение расслабиться или выглянуть, чтобы понять, в чём дело. А мы будем наготове. Это был рискованный, многоходовый план, построенный на человеческом участии и естественном беспокойстве. Он не требовал насилия, но требовал актёрского мастерства и точного расчёта времени. Арамис смотрел на своих сообщников, оценивая их реакцию. Он не просто придумал ловушку — он создал сценарий, в котором подозрительность жертвы будет бороться с её желанием остаться незамеченным и с давлением общественной вежливости. И в этот момент борьбы они и должны были нанести удар — не оружием, а взглядом. Выслушав его, Мария де Шеврёз довольно улыбнулась, и в её тёмных глазах вспыхнул знакомый Арамису огонь азарта. — Прекрасный план, — одобрила она тихо. — В твоей голове всегда… рождается что-то оригинальное, шевалье. И хитрое. Мне нравится. — Я готов, пошёл тогда за утюгом, — кивнул воодушевлённый Этьен, уже разворачиваясь к двери. Герцогиня, чтобы её появление внизу сразу вслед за слугой не показалось странным и нарочитым, решила действовать тоньше. — Я спущусь первой, — сказала она. — Посижу немного у камина, словно составляя компанию картёжникам, чтобы скоротать время. А потом, когда наш юный друг передаст свою просьбу и начнётся суета с утюгом, я не спеша заведу с Клодией разговор о состоянии нашего дорогого посетителя. Словно сама собой мысль возникнет. Они договорились о порядке действий и ушли. Арамис остался в своей комнате один. Внезапная тишина обрушилась на него, и первая мысль, чистая и ясная, пришла сама собой: «Стоит предупредить Рауля, что с его слугом всё в порядке». Мария ранее обмолвилась, что граф «присоединится позже, ему явно нужно немного времени, сами понимаете, да?» — намекая на те самые «особые обстоятельства» с принцем. Арамис понимал. И это понимание снова кольнуло его где-то под сердцем, но теперь боль была тупой, привычной. Подойдя к небольшому столику у окна, Арамис поставил свечу, вытащил из своего походного пенала чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. Его почерк, обычно изящный и быстрый, сейчас был нарочито чётким и разборчивым: «Принц, граф. Этьен с нами. Всё под контролем. Поможет в осуществлении плана. Предупредим, если потребуется помощь. Не беспокойтесь. Арамис» Он аккуратно сложил листок вдвое. Перед тем как выйти в коридор, несколько минут стоял у двери, прижавшись ухом к дереву и затаив дыхание. Снаружи царила гробовая тишина. Лишь отдалённый, приглушённый шум доносился снизу — смех Портоса, возгласы д’Артаньяна, изредка — сдержанный голос Жана. Они занимали молодожёнов, как и было условлено. Открыв дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть, Арамис бесшумно прошёл по коридору к двери комнаты графа и сунул сложенную записку в узкую щель между дверью и косяком. Бумажка упадёт на пол, когда дверь откроют. Закончив, он на мгновение замер и оглянулся. Его спину пронзило ледяное, почти физическое ощущение взгляда из темноты. Ему показалось, что «заяц» стоит у своей двери там, в конце коридора, затаив дыхание, и следит за каждым его движением. Боится? Подозревает слежку? Или, наоборот, решил запереться наглухо, переждать до утра, а потом, когда все уснут, ускользнуть под покровом ночи? Знает ли он, что за ним уже началась охота? Вопросов было больше, чем ответов, но Арамис знал — в ближайшее время они найдут их все. «Даже если там сидит какой-то мрачный и нелюдимый аббат, не шпион, а просто священнослужитель из глухой провинции, дикий фанатик, поборник „нравов“», — с лёгким сарказмом подумал шевалье, возвращаясь в свою комнату. «Всё равно его нужно выявить. Незваные моралисты в дороге опасны не меньше шпионов». Вернувшись, он прикрыл дверь, оставив минимальную щель для наблюдения, и стал ждать. Вскоре послышались лёгкие, быстрые шаги — возвращался Этьен. Арамис молча приоткрыл дверь, слуга шмыгнул внутрь, его лицо было раскрасневшимся от волнения и быстрой ходьбы. — Просьбу передал! — выдохнул он шёпотом. — Ищут утюг и уже греют угли в кухонной печи! И… его высочество с графом ещё не вернулись с улицы. Думал, вам это будет нужно знать. — Вот как, — кивнул Арамис, мысленно отметив эту деталь. «Значит, у них есть время на тот самый разговор». — Хорошо. Теперь ждём. Он велел Этьену встать у стены, в тени, чтобы его силуэт не был виден в щели, а сам встал у самой двери, прильнув глазом к узкой прорези. Он видел кусок коридора, лестничную площадку и начало ступеней. Поиски утюга и разогрев углей не должны были занять много времени. Герцогиня уже внизу, и Арамис не сомневался — она умеет заводить лёгкие, непринуждённые беседы, наполненные скрытым смыслом и тонкими намёками. Его мысли невольно вернулись к её словам на лестнице. «Испугалась тогда, да? Скорее, просто играла со мной. Ей было приятно видеть обожание и влюблённость неопытного юноши. А потом, заметив „рыбку“ покрупнее, забыла об этом. А теперь… пожалела?» — мысленно хмыкнул он, чувствуя, как старая, знакомая горечь поднимается в горле. Нет, не пожалела. Мария де Шеврёз ни о чём не жалеет. Она просто ведёт свою игру, и сейчас их интересы на короткое время совпали. Пока они ждали, в щель наблюдения мелькнуло движение. Наверх поднимались Атос и Рауль. Арамис увидел их краем глаза: две высокие фигуры, одна — широкая в плечах и властная, другая — стройная и порывистая. Они шли молча, плечом к плечу. Арамис не выглянул, не подал голоса. Любой звук в коридоре сейчас мог спугнуть их «зайца», который, возможно, прильнул к своей двери, слушая. Он лишь видел, как они подошли к своей комнате, как Рауль наклонился, вставляя ключ. Дверь открылась, они скрылись внутри, и почти сразу раздался чёткий, глухой щелчок — граф запер дверь на ключ. Теперь они были в своей крепости, отделённые от всего мира. Тем-временем внизу, у камина, разворачивалась вторая часть плана. Мария, сидевшая с бокалом вина и томно наблюдавшая за игрой, дождалась, когда Клодия, закончив суетиться с утюгом для «капризного господина Арамиса», присядет отдохнуть на скамью у прилавка. — Мадам Клодия, — мягко обратилась к ней герцогиня, подвигаясь ближе. — Простите за беспокойство, но у меня не выходит из головы один из ваших гостей. Тот, наверху… Вы говорили, он аббат? — Да-да, месье аббат из монастыря святого Августина, — кивнула хозяйка, вытирая руки о фартук. — Он… не вышел к ужину. И, кажется, не заказывал ничего, кроме того подноса? — в голосе Марии звучала искренняя, почти материнская тревога. — В такую холодную ночь, после долгой дороги… Мне, как женщине, его состояние кажется тревожным. Не болен ли он? Не нужна ли ему помощь? Может, у него жар или лихорадка? Вам, конечно, виднее, но… — она сделала паузу, дав беспокойству просочиться в душу доброй женщины. Клодия нахмурилась, её практичный ум тут же ухватился за потенциальную проблему. Больной постоялец — это хлопоты, опасность, да и просто не по-христиански оставить человека в беде. — Ой, мадам, вы правы! — воскликнула она, хлопнув себя по лбу. — Я так забегалась с ужином и гостями, что и не подумала! Лизетт! — позвала она дочь, которая как раз вернулась с прогретым утюгом. — Дитя, сбегай-ка наверх, постучись к месье аббату. Вежливо спроси, не нужно ли ему чего. Может, горячего бульону или чаю? И заодно забери пустой поднос, если стоит у двери. Да смотри, будь любезна! Лизетт, получив такое важное поручение от матери и одобрительный взгляд от такой прекрасной дамы, вся вспыхнула от сознания своей значимости. Взяв в одну руку тяжёлый утюг, а в другую — небольшой кувшинчик с горячей водой «на всякий случай» (мало ли что аббату нужно!), она бодро зашагала к лестнице. По пути её взгляд невольно искал в зале того самого красивого, вежливого господина с тёмными волосами — месье Арамиса. Увидеть его снова, да ещё и по такому благородному делу, было для неё маленькой радостью. Заслышав лёгкие, быстрые шаги на лестнице и тихую, простодушную мелодию, которую девушка напевала себе под нос, Арамис сделал Этьену знак. Он открыл свою дверь чуть шире, как и было условлено, создавая видимость естественной сцены в коридоре. Этьен вышел вперёд, и шевалье обратился к нему нарочито громким, деловым тоном, продолжая якобы начатый ранее разговор: — Да, завтра, как только встанете, обязательно проверьте состояние наших лошадей, чтобы всё было готово к ранней отправке. Мы выедем на рассвете, будьте готовы. — Хорошо, я понял, шевалье, — кивнул слуга, играя свою роль. Их у открытой двери и увидела поднимающаяся Лизетт. Увидев Арамиса, её лицо озарилось радостной улыбкой. Она поставила кувшин с водой на пол, невольно поправила смущённым жестом выбившиеся из-под чепца тёмные локоны (которые, возможно, и впрямь были выпущены «специально») и подошла, грациозно подобрав подол простого платья. — Месье, вот ваш утюг, как вы просили, — сказала она, протягивая тяжёлый предмет. В её глазах светилось желание услужить. — Если хотите, я могу погладить вещи за вас. Я умею делать это аккуратно и быстро. — Ей явно хотелось не только помочь, но и заполучить повод побыть подольше рядом с очаровательным, вежливым гостем, так непохожим на грубоватых солдат или простых путников. Арамис ответил ей своей самой обезоруживающей, лёгкой улыбкой, которая заставляла трепетать сердца и более опытных дам. Вежливо, но твёрдо забирая у девушки утюг, он ответил: — Что вы, мадемуазель, я не посмею обременять вас лишними заботами. Вы и так оказали неоценимую помощь. Искренне благодарю вас за утюг и за вашу любезность. С этими словами он на мгновение скрылся в своей комнате, чтобы оставить раскалённый утюг на каменной подставке у камина — держать его в руках дальше было неразумно. Этот короткий уход был рассчитанным: он давал Лизетт время вспомнить о втором, более важном поручении. Оставшись в коридоре, девушка действительно оглянулась, и её взгляд упал на дверь в самом конце. Лицо её стало серьёзным. Она вспомнила наказ матери. Подобрав с пола кувшин, она решительно направилась к комнате загадочного гостя. Этьен, замерший у стены в тени, напряжённо следил за каждым её движением. Герцогиня осталась внизу с Клодией — её внезапный подъём сейчас выглядел бы подозрительно. Сам Арамис, вернувшись в коридор, бесшумно встал рядом с Этьеном, слившись с темнотой. Они были двумя статуями, вслушивающимися в каждый звук. Лизетт остановилась у таинственной двери. Она слегка наклонилась, прислушалась, но из-за двери не доносилось ни единого звука. Тогда она подняла руку и громко, чётко постучала костяшками пальцев. — Месье аббат? — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал вежливо и участливо. — Вы там в порядке? В этот момент Арамис краем уха, поверх стука и голоса девушки, уловил другой звук — едва слышный, но отчётливый щелчок открывающегося замка. Это донеслось со стороны комнаты Атоса и Рауля. Видимо, они услышали голос Лизетт и вышли из своего уединения. Шевалье легко представил себе картину: Рауль, весь — порыв и азарт, наверняка подпрыгивает у двери, жадно прильнув к щели, а Атос, спокойный и собранный, удерживает его за плечо, сам занимая позицию для наблюдения. Затем дверь их комнаты приоткрылась — буквально на йоту, на ширину лезвия ножа. Теперь за происходящим в коридоре наблюдал и сам граф. В этом Арамис был уверен на все сто процентов. Их маленький отряд был в сборе, хоть и невидимо. Лизетт, не получив ответа, постучала снова, настойчивее. — Месье? Мама беспокоится, не заболели ли вы в дороге? Можно я принесу вам горячего бульона или чаю? Или… может, вам нужно что-то ещё? Она сделала паузу, снова прислушиваясь. Тишина за дверью была зловещей. Девушка невольно оробела. Она обернулась, ища взглядом поддержки у стоявших неподалёку Арамиса и Этьена. Шевалье молча кивнул ей, ободряюще. Ободрённая его присутствием, Лизетт осторожно наклонилась ещё ниже, пытаясь заглянуть в замочную скважину. Но щель была слишком узкой, а внутри, судя по всему, не горел свет. — Месье аббат, — сказала она уже с лёгкой ноткой беспокойства и даже досады в голосе, — я… я оставлю кувшин с горячей водой тут, у двери. И заберу пустой поднос, хорошо? Если вам что-то понадобится — скажите. Мы внизу. И она, явно смущённая и немного напуганная гробовой тишиной, поставила кувшин на пол рядом с дверью, нагнулась, чтобы взять пустой поднос… и в этот самый момент из-за двери, прямо у её руки, донёсся тихий, сиплый, словно не использовавшийся долгое время голос: — Оставь. И уйди. Таинственный готь не открыл дверь и не вышел, но его сиплый, неприветливый голос услышали все, включая двух напряжённых наблюдателей из-за приоткрытой двери напротив. Лизетт оставалось только развести руками в недоумении и вздохнуть: — Хорошо, месье. Надеюсь, у вас всё в порядке. Если что понадобится — зовите. В ответ донеслось лишь неясное, гнусавое бормотание — то ли гость что-то проворчал себе под нос, то ли произнёл отрывочную молитву, а может, просто повторил требование уйти. Повернувшись к Арамису и Этьену, девушка выразительно пожала плечами, её мимика ясно говорила: «Странный он, но, кажется, живой и вроде бы здоровый? Что с него взять…» Забрав пустой поднос, она, пощёлкивая каблуками, спустилась вниз, и вскоре снизу донёсся её оживлённый, немного взволнованный рассказ матери. Арамис же переглянулся с Этьеном. Его взгляд скользнул к двери напротив и увидел, что та открылась чуть шире — в проёме мелькнула тёмная фигура Атоса. Граф молча, но недвусмысленно кивнул, приглашая к себе. План требовал анализа. Вскоре четверо — Атос, Рауль, Арамис и Этьен — собрались в комнате графа, едва умещаясь в тесном пространстве. — Чёрт! — проворчал Рауль, ходя из угла в угол. — Этот монах засел там, как ёж в норе. Только фыркает и топорщит колючки, а выходить не хочет! — Его возмущение было почти комичным и очень живым. — Это верно, — тихо согласился Арамис. По его обычно безупречному лицу пробежала тень сдержанной, но явной досады. План был хорош, выполнен безупречно, но результат оказался нулевым. Враг оказался слишком осторожен, слишком хорошо заперся в своей скорлупе. — Да ладно, Арамис, не расстраивайся, — легко, по-товарищески похлопал его по плечу Рауль в жесте искренней поддержки. Это прикосновение, такое простое и дружеское, снова вызвало у шевалье знакомый, смутный трепет, который он тут же подавил. Они невольно замерли, услышав лёгкие, почти кошачьи шаги в коридоре. Через мгновение в дверь тихо, но настойчиво поскреблась герцогиня. Атос, не колеблясь, открыл и впустил её. Она бегло окинула взглядом собравшихся и сразу всё поняла. — Не вышел? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Нет. Засел плотно, — хмыкнул принц, перестав шагать. — Ничего, — Мария улыбнулась, и в её улыбке было что-то хищное и расчётливое. — Я тут подумала. Есть один способ его выманить. Основанный на его собственных предубеждениях. Если вы… готовы отступить от законов светской морали и сыграть небольшую комедию. План шевалье не сработал, теперь используем мой? — Какой? — спокойно, без эмоций спросил Атос, скрестив руки на груди. Его тёмный взгляд был устремлён на неё, изучающий и настороженный. Повернувшись к нему и оглядев остальных, Мария чётко изложила суть: — Помните, что говорил булочник Жан? Он целовался со своей супругой на лестнице, и, проходя мимо, наш монах сделал им замечание. Более того — обвинил в блуде. Если он правда фанатик, зацикленный на соблюдении моральных устоев (или, скорее, прикрывающий собственные тёмные желания псалмами), то мы можем сыграть на этом. Не на чувстве такта или вежливости, а на его неприятии того, что он считает неприемлемым и грешным. Раздражить его. Вывести из равновесия. Заставить вмешаться. Рауль невольно покраснел, предчувствуя недоброе. Он выдавил из себя: — И… каким образом? — Ну, вас компрометировать никак нельзя, ваше высочество. А вот меня — пожалуйста, — герцогиня произнесла это с лёгким, игривым вызовом. — Если шевалье или граф согласятся сыграть… небольшую, но достаточно откровенную сцену прямо перед дверью нашего «зайца». Скажем, страстные объятия, поцелуи… что-то, что явно выходит за рамки приличий для одиноких мужчины и женщины в ночном коридоре постоялого двора. Фанатик не выдержит. Он либо откроет дверь, чтобы сделать выговор, либо хотя бы выглянет, чтобы удостовериться в мерзости греха. При этих словах принц инстинктивно, почти рефлекторно, оглянулся на своего возлюбленного. Мысль о том, что Атос будет там, на глазах у всех, обнимать и целовать женщину (пусть даже герцогиню, пусть даже как часть плана), вызвала в нём мучительную, жгучую волну протеста. Всё внутри него кричало «нет». Даже игра в такое казалась невыносимым предательством их недавней близости и доверия. Но предложить Арамиса? Пожертвовать его репутацией благочестивого человека, заставить его играть эту унизительную роль? Это казалось не менее ужасным. Этьен? Слуга и герцогиня — это было бы неправдоподобно и смехотворно. В комнате повисла тяжёлая, неловкая пауза. Все взгляды невольно обратились к Атосу, ожидая его вердикта. Арамис стоял, опустив глаза. Предложение Марии ударило его с неожиданной силой. С одной стороны, это была отвратительная, унизительная провокация, игра на самых низменных струнах. С другой… это был шанс. Шанс доказать свою полезность, свою готовность идти на жертвы ради общего дела. И странным образом, мысль о том, чтобы играть эту роль с Марией, не вызывала в нём того острого внутреннего конфликта, который мучил его раньше. Она была прошлым. Ядовитым, болезненным, но прошлым. Это было бы как возвращение в давно покинутую, знакомую тюрьму — неприятно, но не смертельно. Его взгляд мельком скользнул по лицу Рауля, видел на нём страдание, и это решило всё. Нет. Нельзя заставлять его страдать. И нельзя позволять Атосу делать то, что ранит его принца. Прежде чем граф успел ответить, Арамис поднял голову. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. — Мадам предлагает рискованную, но логичную тактику, — сказал он ровным голосом. — Однако использование вашей персоны, леди, может иметь непредсказуемые последствия. Вы слишком… узнаваемая фигура. А игра должна выглядеть максимально естественно для случайных свидетелей. — Он сделал едва заметную паузу, собираясь с духом. — Если кто-то и должен сыграть эту сцену, то это должен быть я. С Лизетт. Все замерли. Этьен ахнул. Рауль смотрел на него с широко раскрытыми глазами, в которых читалось и облегчение, и новое беспокойство. Мария прищурилась, явно удивлённая таким поворотом. Атос, не сводя с Арамиса своего тяжёлого, проницательного взгляда, медленно покачал головой. — Нет. Это неподходящая жертва и слишком жестокая игра с невинной девушкой, — его голос прозвучал окончательно. — И план герцогини, при всем его остроумии, отдаёт отчаянием и ставит под удар честь участников. Наш «заяц» уже проявил себя — он труслив, скрытен и озлоблен. Его нужно не раздражать, а… заинтересовать. Выманить обещанием чего-то, что он жаждет больше всего. Все уставились на него. — И что же он может жаждать? — скептически спросила Мария. — Изоляции, — спокойно ответил Атос. — Или, наоборот, информации. Этьен, — он повернулся к слуге, — спустись и скажи хозяйке, что ввиду странного поведения соседа, мы, как благородные люди, беспокоимся о безопасности других гостей. Попроси её предложить этому аббату переехать в более уединённую комнату — скажем, в отдельный флигель или на чердак, если такой есть. За наш счёт. Скажи, что мы готовы оплатить его проживание там, лишь бы он не беспокоил дам и молодожёнов. Если он шпион — он откажется, ибо потеряет возможность следить. Если он просто фанатик — он, возможно, согласится на более уединённое место, считая его более «благочестивым». И чтобы обсудить условия… ему придётся выйти и поговорить с хозяйкой. А мы будем там. План Атоса был менее эффектным, но более тонким и безопасным. Он играл не на гневе, а на страхах и желаниях самой цели. Он сохранял достоинство всех участников и не требовал грязных комедий. Арамис, слушая, почувствовал, как тяжёлый камень сваливается с души. Он кивнул, его уважение к другу в этот момент возросло ещё больше. Граф видел не только тактическую задачу, но и человеческие сердца вокруг. И выбрал путь, который не ломал их. — Разумно, — тихо сказал шевалье. — И гуманно. Рауль выдохнул с таким облегчением, что это было заметно. Он посмотрел на Атоса, и в его взгляде была безмерная благодарность и гордость. Мария лишь слегка пожала плечами, но в её глазах мелькнуло уважение. Её план был отвергнут, но предложенная альтернатива была достойной. — Что ж, — сказала она. — Тогда действуем по-вашему, граф. Посмотрим, клюнет ли наш «ёж» на обещанную приватность. Согласно кивнув, Этьен ушёл выполнять новое поручение. Выпуская слугу, Атос не закрыл дверь сразу. Он на несколько секунд замер на пороге, его острый, как у хищной птицы, взгляд сканировал полумрак коридора, вылавливая малейшее движение, малейший звук. Именно в эту тишину прозвучал тихий голос Рауля, обращённый к Арамису: — Кстати, да… вариант с Лизетт был бы рискованным. Ведь она бы приняла всё за чистую монету. И как бы мы потом выкрутились, реши её родители устроить свадьбу? И твоё бы имя пострадало. Голос принца был искренним, полным дружеской заботы. Он явно переживал за репутацию друга. — Как мило, ваше высочество, — тут же, словно змея, вплелась в разговор герцогиня. Её голос звучал сладко и ядовито. — Вы с шевалье уже на «ты». Такая… приватность. И даже… близость. — Она скользнула взглядом по лицу Атоса, стоящего в дверях, словно проверяя, не дрогнет ли его каменная маска от этой колкости. Смутившись, Рауль пожал плечами, почувствовав неловкость. — Да как-то само произошло… — пробормотал он. — И он не против. — Он глянул на Арамиса, и в его взгляде читалось лёгкое извинение за фамильярность, допустимую лишь с самыми близкими друзьями, семьёй или… партнёрами. — Совсем нет, — спокойно отозвался Арамис, и в его голосе не дрогнуло ни единой нотки. Внутри же он ощутил странный прилив тепла. «Он думает о моём имени. О границах. Это… даже мило». Но следом пришла холодная мысль: «Но расслабляться нельзя. Мария всё ещё ищет. Она чувствует перемену во мне и хочет докопаться до причины». Захотелось пить, и Рауль, чтобы разрядить обстановку и дать себе время прийти в себя, сказал: — Схожу вниз за графином с водой. Он взглянул на Атоса. Тот, всё ещё стоя в дверях, коротко кивнул, разрешая. Принц открыл дверь пошире и вышел в коридор. А граф повернулся к остальным в комнате, но дверь закрыл неплотно, оставив щель в палец шириной. Он хотел слышать, что происходит снаружи. Его спина была напряжена, все чувства настороже. Полутемный, пустой коридор, даже с осознанием того, что друзья рядом за дверью, показался Раулю внезапно зловещим. Он поспешил к лестнице, его шаги отдавались гулким эхом по скрипучим половицам. Рука уже протянулась, чтобы взяться за перила, как вдруг… Щелчок. Дверь — та самая дверь — приоткрылась. Совсем чуть-чуть. Любопытство, сильнее тревоги, заставило принца обернуться. Он увидел узкую чёрную щель в дверном проёме, за которой клубилась абсолютная тьма. Затем из этой тьмы прозвучал голос: — Ты. Один слог. Низкий, скрипучий, словно не использовавшийся годами. И тогда из чёрного провала метнулось нечто. Темный, стремительный силуэт в длинном, безразмерном монашеском балахоне, с всклокоченным ореолом волос вокруг головы. Он двигался с неестественной, почти призрачной скоростью. Рауль не успел отскочить, не успел вскрикнуть — костлявая, невероятно сильная рука с длинными, бледными, как у трупа, пальцами впилась ему в запястье, словно капкан. Сила была такова, что кости хрустнули. Незнакомец рванул его к себе, наклонился, и Рауль почувствовал на своём лице запах сырости, пыли и чего-то затхлого, церковного. Горячее, зловонное дыхание ударило ему в щёку, когда скрипучий шёпот, полный фанатичной ненависти, прошипел прямо в ухо: — Я видел тебя с ним за непотребством! Ещё дитя, а уже занимаешься блудом и развратом с мужчиной. Мужеложество — страшный грех, за который придётся расплачиваться на суде Господнем! Огонь и сера! Гореть вам вовеки! В комнате Атос услышал скрип двери и часть обличающей речи. Его тело среагировало раньше мысли. Он уже рванулся к выходу, когда донесся скрипучий шёпот. Слова «непотребство», «мужеложество» прозвучали для него как выстрелы. В его глазах вспыхнула слепая, животная ярость. Никто. Никто не смеет трогать его. Никто не смеет бросать такие слова в лицо его свету. Дверь распахнулась с такой силой, что отскочила от стены с оглушительным ударом. Атос вылетел в коридор, как выпущенная из катапульты скала. Его лицо, обычно столь непроницаемое, было искажено гримасой холодной, смертоносной ярости. В руке уже сверкнул клинок кинжала. Но он был не первым. Арамис, стоявший ближе всего к двери и также услышавший первые звуки, среагировал с молниеносной скоростью, которой от него, изящного интеллектуала, никто не ожидал. Он не просто бросился на помощь — он сделал это беззвучно и с убийственной эффективностью. Пока Атос распахивал дверь, Арамис уже был в коридоре. Он не стал кричать или хватать незнакомца. Он применил приём, которому его, возможно, учили в иезуитском колледже для тихих нейтрализаций. Стремительным, точным движением он нанёс короткий, мощный удар ребром ладони в боковую часть шеи таинственного гостя, чуть ниже уха — в точку, где проходят важные нервы. Фигура в балахоне вздрогнула, её хватка на миг ослабла. Зловещий шёпот оборвался на полуслове, сменившись хриплым, захлёбывающимся звуком. В этот миг Атос был уже рядом. Одной рукой он отшвырнул Рауля за себя, в безопасность, поставив себя живым щитом между принцем и угрозой. Другой рукой, вооружённой кинжалом, он приставил остриё к горлу незнакомца, придавив его к стене. — Шевельнись — умрёшь, — прозвучал голос Атоса. Он был низким, тихим и настолько насыщенным смертельной силой, что даже воздух вокруг, казалось, застыл. Всё произошло за считанные секунды. Теперь в коридоре, освещённом светом из открытой двери, стояли трое: Атос, пригвоздивший к стене корчащуюся фигуру в балахоне, Арамис, замерший в боевой стойке чуть поодаль, готовый к следующему движению, и Рауль, прислонившийся к стене, одной рукой потирая покрасневшее запястье, с широко раскрытыми от шока глазами. Из комнаты на пороге появилась герцогиня, её лицо было бледным, но на нём читалось не испуг, а ледяное, удовлетворённое любопытство. Охота неожиданно, но результативно завершилась. «Заяц» был не только выкурен, но и пойман. И теперь всем предстояло увидеть, какое же лицо скрывалось под капюшоном фанатика. — Как мило! Наш сосед в монашеском одеянии показался-таки наружу, — почти пропела герцогиня, поднявшись на пороге их комнаты. Она беспечно поигрывала тёмной прядью волос, но её глаза, острые и оценивающие, не отрывались от схваченной фигуры. Безумный взгляд незнакомца, серый и мутный, как зимнее небо, метался между мужчинами и остановился на ней. Его тонкие, бескровные губы скривились в гримасе ненависти. — И ты… блудница! Самая первая! Как нарумяненная Иезавель из Второй книги Царств, глава 9, которая сводила мужчин с ума и погубила своего мужа! Наказание тебе будет сугубым, гулящая женщина! — выкрикнул он, его скрипучий голос набрал силу, заряженную фанатичной убеждённостью. — Встань, — холодно, как удар стали, скомандовал Атос, не обращая внимания на бредовые цитаты. Монах, казалось, не слышал его, весь поглощённый своей проповедью. Тогда граф, не церемонясь, мощным рывком поставил его на ноги, продолжая держать одной рукой за складки балахона у горла, а другой всё ещё сжимая кинжал. Рауль, потирая покрасневшее, уже начинающее синеть запястье, с странной смесью тревоги, отвращения и жгучего любопытства разглядывал пойманного. Затем он быстро юркнул в свою комнату и вернулся с большим подсвечником, высоко подняв его, чтобы свет падал прямо на лицо незнакомца. — Ой! Наш гость вышел! Мама!! — раздался испуганно-удивлённый возглас с лестницы. Это была Лизетт, поднимавшаяся наверх, привлечённая шумом. Она замерла на площадке, широко раскрыв глаза. — О, вот как? Это прекрасно, — с лёгкой иронией произнесла герцогиня, бросая взгляд на девушку. Атос, стиснув зубы, с явной неохотой убрал шпагу в ножны. Светить оружием перед хозяйкой и её дочерью было неразумно. С этим безумцем они справятся и без него. Желание проучить его, втолковать ему что-нибудь железным кулаком, было почти физическим, но не здесь, не сейчас. Пока Арамис быстрыми шагами подошёл к лестнице, чтобы успокоить Лизетт, Атос, не слишком церемонясь, развернул монаха и подтолкнул его в сторону его же комнаты. Тот попытался вырваться, забормотав что-то невнятное, но железная хватка графа была неумолима. Рауль опередил их, открыл дверь пошире, и Атос втолкнул пленника внутрь. Герцогиня, которую рассуждения монаха, судя по её усмешке, только смешили, проследовала за ними с видом человека, идущего на интереснейшее представление. Вскоре в небольшую, почти кельеобразную комнату на одного, пропахшую ладаном, потом и затхлостью, набились все. Рауль и Атос вошли первыми. Граф, отпустив наконец монаха, отступил на шаг, блокируя собой дверь. Его поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась готовность к мгновенному удару, лицо оставалось холодным и смертоносно-невозмутимым. Арамис, успокоив Лизетт и вежливо отправив её вниз («Всё в порядке, мадемуазель, просто небольшое недоразумение. Мы разберёмся»), зашёл последним. Проходя мимо Рауля, он на мгновение, почти незаметно, коснулся его руки. — Сильно болит? — тихо спросил он, и в его голосе звучала неподдельная забота. — Да, но пройдёт скоро, всё в порядке, — так же тихо ответил принц, кивая. Его зелёные глаза, полные решимости, теперь были прикованы к монаху. Тот, оказавшись в своём же логове, казалось, немного пришёл в себя. Он отступил к узкой кровати, его взгляд, лишённый теперь безумного блеска, стал испуганным и хитрым одновременно. Он натянул капюшон, пытаясь скрыть лицо. Арамис закрыл дверь. Теперь они были вчетвером в тесной комнате с одним пленником. Воздух стал густым от напряжения. — Итак, месье «аббат», — начал Атос, его голос был ровным, но каждый звук падал, как капля ледяной воды. — Вы проявили нездоровый интерес к моему спутнику и позволили себе оскорбительные выпады. Прежде чем мы решим, что с вами делать, вам стоит представиться. По-настоящему. — Я… я служитель Господа, аббат Гильом из монастыря святого Августина! — выпалил монах, но голос его дрожал. — И я знаю, что видел! Грех должен быть наказан! Вы… вы все в сговоре с нечистой силой! — Аббат Гильом, — повторил Арамис, и в его голосе внезапно зазвучали мягкие, но неумолимые нотки богослова. Он сделал шаг вперёд, и его изящная фигура в свете свечи, которую держал Рауль, казалась вдруг исполненной властного достоинства. — Из монастыря святого Августина. Интересно. А скажите, отец, каково было основное направление трудов блаженного Августина, которому посвящена ваша обитель? «О граде Божьем»? Или, может, его полемика с пелагианами о благодати и свободной воле? Монах заморгал, его серые глаза забегали. — Благодать… да, благодать, конечно! — пробормотал он. — Всё от Бога! — Верно, — кивнул Арамис, не сводя с него проницательного взгляда. — А в какой главе «Исповеди» святой Августин описывает свой знаменитый эпизод с грушей? И что этот эпизод символизирует? На лбу «аббата» выступил пот. Он заёрзал. — Это… это давно было… я… я не помню точных глав… — Странно, — мягко продолжил Арамис. — Для человека, столь ревностно обличающего грехи, столь слабое знание трудов своего же патронального святого. И ещё… цитата про Иезавель. Вы сказали: «Вторая книга Царств, глава 9». Но история Иезавели и её гибель описываются в Третьей и Четвёртой книге Царств, а не во Второй. Во Второй книге Царств глава 9 — это история о милости Давида к Мемфивосфею. Вы либо плохой богослов, отец… либо вовсе не тот, за кого себя выдаёте. В комнате повисла гробовая тишина. Монах побледнел ещё больше. Его алиби рассыпалось, как карточный домик, под спокойным, методичным давлением Арамиса. — И кто же вы на самом деле? — вступила в разговор герцогиня, её голос звучал сладко и опасно. Она обошла комнату, рассматривая скудные пожитки «аббата». — Шпион кардинала? Или, может, наёмник, нанятый кем-то, кто очень не хочет, чтобы принц благополучно добрался до Кале? Ваше «обличение» было слишком… адресным. Вы знали, на кого нападать. Кто вам указал на него? Атос медленно перевёл взгляд с Арамиса на пленника. Его глаза сузились. Теперь это был не просто фанатик. Это был враг, действовавший с определённой целью. И его слова о «мужеложестве»… они звучали так, будто он знал. Знать это мог либо тот, кто долго следил, либо… — Кто вас нанял? — спросил Атос, и в его тихом вопросе прозвучала такая нечеловеческая угроза, что монах съёжился. — Женщина? Блондинка с глазами, как у льдины? Она обещала вам деньги? Или, может, отпущение грехов, которых у вас и так полна шапка? Пленник затряс головой, но в его испуганных глазах мелькнуло что-то — признание? Страх перед тем, кто стоит за ним, оказался сильнее страха перед людьми в комнате. Он сжался в комок, бормоча что-то невнятное о каре Господней. Допрос только начинался, но уже стало ясно: этот «аббат» — не случайный сумасброд. Это была пешка в чужой игре. И игра эта была направлена прямо против них, против Рауля, и пахла знакомым, смертоносным ядом. Атос обменялся с Арамисом быстрым, понимающим взглядом. Теперь нужно было выяснить главное: действовал ли он один, и где сейчас может находиться его настоящая хозяйка. Рауль восхищённо посмотрел на Арамиса, его зелёные глаза в свете свечи горели неподдельным уважением. Он был явно впечатлён тем, как легко шевалье, словно разрывая паутину лжи, выявил невежество мнимого монаха. «Вот это да… Шевалье — аббат настоящий, учёный и хладнокровный. А этот — всего лишь переодетый клоун!» — пронеслось у него в голове. Затем принц перевёл взгляд на пленника, и его лицо стало серьёзным, даже суровым. В нём проснулось нечто королевское, властное. — Вы так яростно напали на меня, — произнёс он чётко, глядя прямо в испуганные серые глаза монаха, — словно пытались не вразумить, а скорее покалечить или даже убить. Интересно, насколько мало вы цените свою собственную жизнь? Ведь подобные действия — нападение на дворянина, в присутствии свидетелей, — сурово караются законом. Более того… — он сделал паузу, чтобы слова легли весомее, — …нападение на члена королевской семьи приравнивается к государственной измене. А наказание за это — смертная казнь. Без долгого суда. По праву самозащиты или задержания опасного преступника вас могут убить на месте. Прямо сейчас. С полным на то основанием. Понимаете? Он не лукавил. В его голосе не было угрозы, лишь холодное констатирование фактов. Это звучало куда страшнее. — Неужели чьи-то интриги или мешок золотых стоят того, чтобы лишиться жизни? Причём жизни, которую, судя по вашим познаниям, вы явно не собирались посвятить Богу по-настоящему. Аккуратно обойдя Атоса и Арамиса, которые стояли, как каменные стражи, юноша, придерживая высоко подсвечник, направился к жалкой кровати и единственному столу, чтобы осмотреть вещи «монаха». Герцогиня уже опередила его. Она выдвинула из-под кровати небольшой, потертый дорожный сундук и, нисколько не смущаясь, деловито и быстро рылась внутри его содержимого. — Посветите-ка мне, ваше высочество, — бросила она, не отрываясь от поисков. — Вот, — подойдя ближе, Рауль поднял подсвечник, заливая ящик ярким светом. Увидев это, монах дико рванулся вперёд, пытаясь помешать обыску, но Атос был начеку. Одним движением, почти небрежным, но невероятно сильным, он перехватил его, прижал к стене и приставил снова руку к его горлу, не давая издать ни звука. В наступившей тишине ясно прозвучало звяканье монет. С торжествующим видом Мария вытащила из сундука небольшой, туго набитый кожаный мешочек. — Кажется, вашу голову оценили в неплохую сумму, принц, — хмыкнула она, подбрасывая мешочек на ладони. Звук был тяжёлым, металлическим. — И платили явно не молитвами. — Да уж, — пробормотал Рауль, смотря на мешочек с отвращением. — Кому и зачем понадобилось нанимать такого… «монаха», толком не знакомого со Священным Писанием? Чтобы обрушить на меня праведный гнев? Странный способ устранения. — Вам стоит начать говорить, месье, и делать это правдиво, — Арамис вновь обратился к пленнику, его голос был тихим, но в нём зазвучала сталь. Он подошёл ближе, его тень, отбрасываемая свечой Рауля, накрыла монаха. — Кто вы на самом деле? Или… — он сделал театральную паузу, — …нам пора перейти к более убедительным аргументам. В вашей еретической риторике мы не сильны, зато хорошо знакомы с методами… убеждения. Горячий воск на чувствительную кожу, например. Или… металлическая игла, введённая в определённые точки. — Он намеренно вспомнил их находку — ту самую тонкую серебряную иглу. Такой удобно незаметно уколоть или ввести яд. Как будто по его команде, герцогиня с торжествующим видом вытащила со дна сундука тряпичный свёрток. Развернув его, она обнаружила внутри несколько точно таких же тонких, блестящих игл, аккуратно уложенных в ряд, а рядом — небольшой пузырёк с тёмной, маслянистой жидкостью. — О Господи… — ахнул Рауль, невольно содрогнувшись и отступив на шаг. Его лицо побледнело. — Он… он что, правда хотел меня убить? Этими иглами? Но за что? Что я ему сделал? В его голосе прозвучала не только страх, но и горькое, детское недоумение. Кто-то хотел его смерти. Не в честном бою, а подло, исподтишка, с помощью яда и переодетого убийцы. Атос, увидев эту реакцию, почувствовал, как ярость закипает в нём с новой силой. Он не отпускал монаха, но его взгляд нашёл Рауля. В нём была не только свирепая защита, но и глубокая, безмолвная поддержка. «Я здесь. С тобой. И этот подонок никого больше не тронет». — За что? — переспросил Арамис, и его вопрос был обращён уже не к принцу, а к пленнику. Шевалье взял одну из игл из рук герцогини, повертел её в свете свечи. — Ответ, скорее всего, прост: за то, кто вы есть. Ваше происхождение, ваше положение, ваша… близость к определённым людям. Теперь говорите. Кто вас нанял? Женщина? Блондинка с ледяными глазами? Она дала вам эти иглы и яд? Или это был мужчина? Посредник? Как вас нашли? Говорите, и, возможно, вам сохранят жизнь, чтобы вы предстали перед законом, а не перед нашим правосудием. Допрос вступил в решающую фазу. Герцогиня, не теряя времени, продолжала обыск, выворачивая наизнанку скудные пожитки, ища любую записку, любую примету. Комната была наполнена напряжённым ожиданием. От ответа этого переодетого невежды теперь зависело не только их понимание угрозы, но и то, останется ли он жив до утра. Атос, не сводя с него взгляда, уже мысленно просчитывал, какую информацию можно выжать из этого человека, и как потом от него избавиться, не навлекая подозрений на хозяйку постоялого двора. Они стояли на пороге разгадки, и эта разгадка пахла ядом, предательством и знакомым, смертоносным женским профилем в памяти Атоса.