Дом там, где ты

Макс обвинил его тем же, что услышал от отца когда-то — Макс, — сказал Джордж, пристально глядя на него, пока тот метался по комнате, натягивая джинсы. — Ты думаешь, я не заметил, как ты морщишься, когда я брею ноги, когда показываю тебе фото со съёмок, где я в юбке? Ты думаешь, я слабак, потому что позволяю тебе трахать меня и не нахожу это унизительным, хотя тебе, чёрт возьми, нравится, когда я это позволяю! — Нет, — Макс тут же отказался от своих слов, хотя и перестал собирать вещи. — Да. И я понимаю, потому что знаю таких мужчин, как ты, лучше, чем ты думаешь. Ты мне нравишься. Я мог бы даже… Я знаю, мы не навешиваем ярлыки на то, что между нами — мы могли бы стать чем-то настоящим. Но я слишком много лет был чьей-то тайной и не собираюсь снова залезать в шкаф до конца своих дней. Даже ради тебя. — О чём ты? — Я говорю, что в какой-то момент я хочу познакомиться с твоей семьёй. Хочу быть твоим партнёром, который смотрит на твои гонки из гаража. Хочу, чтобы ты полностью и честно мог сказать, что не стыдишься меня. — Я не стыжусь тебя, — слабо прошептал Макс. Джордж усмехнулся криво, без тени веселья. — Да, стыдишься. Потому что я мужчина, потому что я не дотягиваю до идеального, с точки зрения общества, образа мачо, потому что я заставляю тебя сомневаться в себе, и тебе это не нравится. Выбирай. Максу нечего было на это ответить. Он бросил рубашку, заполз обратно в кровать, прямо между ног Джорджа, и уткнулся лицом в изгиб его шеи. Джордж впустил его, обвив руками и ногами, успокаивающе поглаживая по голой спине. — Отец не должен знать, — прошептал Макс. — Он никогда… он никогда тебя не примет. — Его принятие и не требуется, — прошептал в ответ Джордж. — Ты взрослый мужчина, и ему не решать, что ты делаешь и с кем. Или как. Это касается только нас. Только нас двоих. — Нас, — выдохнул Макс, пробуя это слово на вкус. — Да. После этого они не разговаривали, и Джордж быстро уснул, раскинув конечности по матрасу. Макс же лежал без сна, прислушиваясь к ровному дыханию у своего уха и пытаясь обуздать нарастающую панику. Джордж ему нравился. Он мог бы даже полюбить его. И всё равно он думал об отцовском лице, когда тот застал его в двенадцать лет целующимся с мальчишкой. Как тот, наверное, сразу понял, что это не неловкие потуги двух друзей, «тренирующихся» для будущих девушек. Как он никогда не давал Максу забыть, что тот — больной извращенец, как не уважал его в любом случае, но ещё меньше — если Макс станет одним из тех «педиков», кто подставляет задницу и красится. А Джордж, по сути, был одним из них. И Максу это нравилось. Нравился он. Для отца это уже само по себе будет преступлением.

***

Они начали с малого. Теперь именно Макс приводил Джорджа на вечеринки и ужины с другими гонщиками, а не Алекс. Они ничего не объявляли вслух, но постепенное понимание на лицах окружающих, когда Макс водил Джорджа по залу с рукой на его пояснице, ясно давало понять: они всё знают. Это было облегчением — сидеть с друзьями и коллегами и чувствовать, как Джордж небрежно опирается на него, иногда роняя голову на плечо Макса, когда уставал. Рука Макса никогда не покидала его бедро. Жёлтая пресса к тому времени уже заметила их вместе — как могло быть иначе? — но Макса постоянно видят в компании друзей, и вряд ли кому-то придёт в голову заподозрить его в «голубизне». Обсуждали странность их дружбы и переключались на обсуждение каждой женщины, в чьём присутствии Макс когда-либо дышал. Камень в животе Макса понемногу таял с каждым днём, проведённым с Джорджем. Какое-то время он даже думал: а может, может быть, он сумеет научиться быть хорошим мужчиной для Джорджа — тем, кто не чувствует стыда от того, что получает удовольствие. Может, он даже сумеет стать хорошим мужем. Или отцом.

***

Джордж сидел на крошечной раковине в ванной его самолёта, когда Макса внезапно накрыло желанием. Рубашка Джорджа была задрана, брюки расстёгнуты и спущены на бёдра. Его член был прямо тут, с прозрачной каплей на кончике, и не в первый раз Максу захотелось узнать, каков он на вкус. Но в первый раз он позволил телу последовать за этой мыслью. Колени ударились о пол, руки вцепились в узкие бёдра Джорджа, как в спасательный круг. Джордж затуманенно смотрел на него сверху вниз, попытался приподняться, чтобы закинуть ногу на край раковины — вероятно, чтобы дать доступ к своему отверстию, — но Макс схватил его за лодыжку и прижал ступню к своему бедру. — Вот так, schat. Просто… вот так. — Макс? На вкус он был солёным. Забавно, но пока Макс принимал в рот всё больше Джорджа, единственное, о чём он мог думать, — это насколько тот вкуснее его собственной спермы, которую ему иногда доводилось пробовать. Здоровое питание против ежедневных «Ред Буллов», — наверное, сказал бы Джордж, если бы не был занят тем, что таращился на Макса широкими, безумными глазами, разинув рот и задыхаясь, как пёс. — Твою мать, Макс, я… ах… Макс сосал. В прямом смысле, да, но он ещё и постоянно нечаянно задевал нежную кожу зубами и давился, когда брал слишком глубоко. Джордж, впрочем, не жаловался, только извивался и мял пальцами ног бедро Макса. Кончил он быстро. Удивительно, но когда Макс поднялся, чтобы сплюнуть в раковину и прополоскать рот, он не чувствовал себя униженным. Сосать член — это сдаваться, отдавать власть, поговаривал отец. Не самая подходящая тема для разговора с подростком, но «так говорят мужики», говорил Йос. Сейчас Макс чувствовал только боль в горле и тихое, глубокое удовлетворение от того, что доставил Джорджу удовольствие. — И ты тоже так себя чувствуешь? — тихо спросил он, вернувшись в объятия Джорджа и расстегнув собственный ремень, чтобы тот мог просунуть руку внутрь. — А как чувствуешь себя ты? Макс на секунду задумался. — Могущественным. Джордж улыбнулся ему, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Забавно, отстранённо подумал Макс и вздрогнул, когда холодная ладонь сжала его член, — раньше он считал, что Джордж выглядит высеченным из камня. Теперь он походил на самую мягкую шёлковую ткань, и тепло было вписано в каждую линию его лица. — Нет, для меня это не про могущество, — сказал он. — Когда я делаю тебе минет, я чувствую, что обо мне заботятся. Ты делаешь это со мной, Макс. Ты заставляешь меня чувствовать себя под защитой. Макс кончил от трёх движений руки Джорджа.

***

Они проводили уик-энд на одной из летних вилл Макса на озере Комо, когда всё полетело к чертям. Было тепло, вода отражала солнце, создавая сверкающие рябью блики, от которых Джордж был без ума. Их маленький уединённый замок окружали горы и зелень, и Макс не знал такого покоя с тех пор… С тех пор как себя помнил. Он мог неспешно трахать Джорджа прямо на террасе, пока солнце жгло ему спину, а птицы щебетали где-то над ними. Джордж хотел плавать, гулять, ездить в город за сувенирами, и Макс шёл за ним, доставал карту, мирился с комарами и рыбой, пытавшейся укусить его за пальцы ног, — и всё это без единой жалобы. Джордж под солнцем был прекрасен, загорелый до золотистого оттенка, и мили его обнажённой кожи были прямо тут, на расстоянии прикосновения, целиком и полностью для Макса. Они лежали на шезлонге после заплыва, сияющие ноги Джорджа были заброшены на бёдра Макса, пока тот читал. Макс то массировал ему стопы, то рассеянно поглаживал икры, просто наслаждаясь тем, что может быть — быть человеком, которому не нужно ничего из себя изображать. И тогда приехал его отец. Почему, как, когда — Макс не имел ни малейшего понятия, потому что не звал его. Да, у всей семьи были ключи — если он не использует дом, почему бы и нет? Но отец никогда не… Сначала они услышали его голос, окликавший Макса через открытые двери на террасу. Джордж резко обернулся, чтобы посмотреть на него, пальцы ног сжались в замёрзших ладонях Макса. Потом Йос ввалился наружу, и его острый взгляд тут же нацелился на то место, где они соприкасались. Макс отдёрнул руки, будто обжёгся. Ноги Джорджа упали на сторону, когда он встал и двинулся навстречу Йосу. Он не оглядывался на Джорджа, мысленно умоляя того понять. — Пап, что ты… — А что, уже сына навестить нельзя? — сказал отец, грубо обнимая Макса. — А это кто у тебя? Макс обернулся к Джорджу. Сердце бешено колотилось. Чёрт, чёрт. Джордж поднялся медленно, настороженно, скрестив руки на груди в защитном жесте, чтобы скрыть свою почти наготу. Макс дёрнулся и сбросил с плеч полотенце, которое накинул, чтобы не обгореть. Теперь он протянул его Джорджу, и в глазах того мелькнула благодарность. — Это, эм… друг Алекса, — запинаясь, начал Макс, наблюдая, как в глазах отца загораются подозрительные огоньки. — Албона, то есть. Мы… тусуемся. Губы Джорджа задрожали, когда он попытался сложить их в улыбку. Получилось не очень. — Здравствуйте, мистер Ферстаппен. Я Джордж. Стало совершенно очевидно, что Йос не верит ни единому их слову. Последовавший ужин стал самым неловким опытом в жизни Макса — напряжённым, безмолвным и полным пассивно-агрессивных колкостей. Йос всё подкалывал Джорджа, задавая вопросы о его работе, семье и увлечениях, но было ясно — делает он это не из добрых побуждений. Плечи Джорджа поднимались всё выше и выше с каждой колкостью в адрес его мужественности, выбора профессии и даже Алекса Албона с его неудачами в «Уильямсе». Макс наблюдал за этим, как в трансе, с онемевшими пальцами на руках и ногах и стопудовой гирей на груди. Он должен был защитить Джорджа, должен был что-то сказать отцу. Об этом Джордж и говорил. Он впускал отца в их с Джорджем жизнь, и он ненавидел это, ненавидел себя, но не мог заставить себя вымолвить слово. Через некоторое время Джордж извинился с напряжённой улыбкой, и Макс с отцом остались одни, по разные стороны стола. Взгляд Йоса был твёрдым, а кулак сжат. — Пап… — Я что, растил тебя педиком? — спросил Йос беседующим тоном. Макс вздрогнул. — Ты только посмотри на него, он же голубой. Даже нормального мужика найти не смог, чтобы на него сесть. — Не надо… Пап… — Что ты делаешь — твоё дело, — продолжил Йос, не отрывая взгляда от Макса, — но не удивляйся, когда он кинет тебя, как только опустошит твой кошелёк. Ему нужно от тебя только одно. Думаешь, он тебя любит? Думаешь, ты его любишь? Мужчины не любят мужчин, они используют друг друга. Он отхлебнул кофе, поставил чашку со звоном и поднялся, не проронив больше ни слова. Максу потребовалось много времени, чтобы отклеиться от стула. Он нашёл Джорджа в спальне — тот тихо упаковывал чемодан. — Что ты делаешь? Это был его голос? Он никогда не слышал, чтобы он звучал так странно, будто гравий, проталкиваемый сквозь скрежещущий металл. Джордж не взглянул на него, но его руки замедлились, складывая рубашку. — Уезжаю. — Куда. — Домой, Макс, — отрезал Джордж, бросив попытки аккуратно сложить вещь и швырнув её. — Туда, где не будет унизительных комментариев Йоса Ферстаппена о моей внешности. И, кстати, огромное спасибо, что заступился за меня. — Он мой отец, Джордж, я не могу просто… — Со своим отцом я справляюсь и без тебя, большое спасибо. Знаешь, он каждый год на Рождество спрашивает, когда же я приведу домой жену? И он знает, что я гей, с тех пор как мне исполнилось пятнадцать и я ему в этом признался. Макс смотрел на него, на его влажные, блестящие глаза и вздымающуюся грудь. — Джордж… — Он ужасен, Макс, — прошептал Джордж, грубо вытирая глаза. — И каждый год я говорю ему, что жены не будет, но, возможно, будет муж. Я мог бы легко солгать, сказать «когда-нибудь, пап», но я не делаю этого, потому что не хочу врать о том, кто я есть. Тебе, похоже, это даётся легко. — Легко? Ты думаешь, это легко? — Макс наконец нашёл голос, чувствуя, как в нём смешиваются ярость, ужас, печаль и осознание того, что он, блять, рушит единственную хорошую вещь в своей жизни. — Я ненавижу это. Ненавижу, что он тебя обидел, и ненавижу, что я просто сидел и смотрел. Но мой отец и я… это… это другое. — Он отравил тебе разум, Макс, — сказал Джордж, и его голос сорвался на неустойчивых рыданиях, но он был сильным — не станет рыдать перед Максом. Потому что Макс потерял его доверие. — А ты сидишь и позволяешь ему это делать. И это я ненавижу больше всего — то, что ты считаешь это нормой.