Дом там, где ты

Он не был неправ, где-то глубоко внутри Макс знал, что он не был неправ. Но всё равно где-то в его жизни провода перепутались так основательно, что распутать их теперь было не под силу — Джордж не смог бы их распутать. Он сломан, испорчен сверх всякой веры. И он ответил злостью, потому что больше ничего не знал. — Может, он и прав, знаешь ли. Джордж смотрел на него, его тёмные, мокрые от слёз ресницы казались ещё чернее. Его глаза выглядели призрачными — широко раскрытые, не моргающие, без намёка на привычный имёрок. — Не говори этого. Не разрушай всё ещё больше. Разрушать? Всё уже было разрушено, когда отец увидел их вместе. Всё было разрушено, когда Макс взглянул на Джорджа и не почувствовал равнодушия. Всё было разрушено, когда двенадцатилетний Макс поцеловал мальчишку, а отец застал их. Рот Макса двигался, будто им управляла некая посторонняя сила; он наблюдал изнутри, как кто-то другой — кто-то злой, озлобленный и мстительный — говорил его голосом. — Может, то, что между нами, то, кем ты являешься… может, это ненастоящее. Может, ты превращаешь меня в чёртова пед… — В педика? О, я превращаю тебя в педика? Ты уже педик! Ты целовал меня, и трахал, и водил на свидания, а теперь хочешь развернуться и оттолкнуть меня, потому что ненавидишь тот факт, что твой отец не будет любить тебя, если ты не будешь играть отведённую роль, — выпалил Джордж, его лицо побелело. — И ты не уверен в себе, потому что мне комфортно в собственной шкуре, а тебе — нет, ты ненавидишь, что я не такой, как ты, и обожаешь, что я не такой, как ты, и ненавидишь себя за свою растерянность. — Иногда, когда я трахаю тебя, — начал Макс, следуя инстинкту вцепиться зубами в шею оленя и терзать его. Хищники бьют, загнанные в угол, и он именно хищник, верно? Он хищник, а Джордж — добыча, с широкими глазами, хрупкими запястьями и нежной кожей, что так легко кровоточит. — Я думаю, что ты жалок, позволяя мне брать тебя так легко. — Мне нравится, как мы занимаемся сексом, — слабо сказал Джордж. — Я знаю, тебе тоже нравится. Это что-то значит, это не просто перепихон. — Это я потакаю твоим прихотям. Я люблю жёсткий, быстрый, грубый секс. А ты просто падаешь на спину и раздвигаешь ноги, в этом нет никакого вызова. Джордж шмыгнул носом, его покрасневшие глаза скрутили кишки Макса в узел, будто он сам просунул руку внутрь и сжал их. — Для тебя это ничего не значит? Нет. Да. Нет, да, нет, да, нет, да. — Не значит, — согласился Макс. Его голос надломился. Джордж кивнул, сглотнув, и осторожно опустился на кровать. Он толкнул чемодан ногой на пол, вещи рассыпались, нарушив его идеальную, цветовую систему упаковки. — Джордж? — Если для тебя это ничего не значит, — сказал Джордж, дрожащими пальцами расстёгивая рубашку, — если я для тебя ничего не значу, тогда… докажи это. Во рту у Макса пересохло, слова прилипли к языку. — Что? — Иди и трахни меня, — бросил вызов Джордж, задрав подбородок с вызовом, даже сквозь отчаяние. Он отказывался сдаваться без боя, даже сейчас, понял Макс, даже когда всё его тело тряслось и била дрожь. Он никогда не побежит прочь от того, чего хочет, как трус. Как Макс. — Иди, побори меня, поставь на колени и трахни насухо, как делал со всеми до меня. Сделай это быстро, жёстко. Жестоко. Макс замотал головой. — Джордж. — Тебе же это нравится, да? — голос Джорджа звучал истерично. — Ты не станешь уважать меня, пока не изобьёшь до крови, это же ты сказал. Так подойди и доведи до конца то, что, блять, сказал. Заставь меня кровоточить. Ноги Макса сами понесли его к краю кровати без его разрешения, потому что это был Джордж, и Джордж умолял, говорил ему что-то сделать, и иногда казалось, будто Макс был запрограммирован выполнять то, что он говорит. И всё же, он не хотел… Но разве нет? Разве он не хотел, на каком-то уровне? Разве он не вспоминал каждый раз отца, когда Джордж хватался за него и шептал «так хорошо, Макс, так хорошо», — потому что это не должно было приносить удовольствие, так всегда говорил Йос, и если Макс не делает того, что говорит Йос, он плохой сын, а он не может… он не хочет… Всю его жизнь это были он и отец против всего мира. У него не было бы карьеры, денег, успеха, восхищения и образа жизни без отца. Та безжалостность, что отличала его от других, — тоже от отца. Йос не хочет, чтобы его сын стал тряпкой-голубым, это единственное, чего он просил у Макса взамен. Каждый раз, когда Макс позволял себе взять член Джорджа в рот, каждый раз, когда он вставал от его лёгкой покорности, каждый раз, когда он кончал так, что перед глазами вставали звёзды, потому что он медленно, нежно входил в Джорджа целый час, и в ушах у него были лишь тихие вздохи и стоны, — он предавал отца. Влюбиться в Джорджа — значит предать отца. И если сейчас представился шанс доказать самому себе, что он ещё не зашёл слишком далеко, что отец не был неправ, он должен увидеть это своими глазами. Он поставил колено на кровать, затаив дыхание наблюдая, как дюйм за дюймом обнажается бронзовая кожа, резко контрастирующая с белыми простынями. Джордж следил за ним, не моргая, пока тот раздевался, и когда Макс наконец остался голым, просто лежал там, с плоским животом, поднимающимся и опускающимся, не двигаясь. — Ну? — прошептал он. Макс сглотнул, пальцы чесались провести по ложбинкам между рёбер Джорджа, вниз к тазовым костям, обратно к пупку. Они занимались сексом меньше десяти часов назад, в тёплых пузырьках джакузи, но Макс чувствовал себя хищным, его член твердел, несмотря ни на что. Он обрушился на Джорджа, сталкивая их губы. Джордж хочет жёсткости — Макс может дать ему жёсткости. Он вспомнил, как целовался с мужчинами раньше, и прикусил губу Джорджа. Тот вздрогнул, и Макс вздрогнул в ответ, отстранившись, проведя большим пальцем по укушенному месту. — Чёрт… Джордж отшлёпал его по руке, его губа покраснела. — Ещё. — Но… Джордж грубо притянул его к себе для нового поцелуя и принялся рвать воротник рубашки Макса, не заботясь о ткани и о том, что душит его. Всё это переросло в драку, пока они оба не остались голыми, а Джордж дёргал его и приказывал не мешкать. Макс попытался прижаться губами к веснушке под соском Джорджа, но тот дёрнул его за волосы. Он попытался унять боль от своих укусов языком и был оттолкнут. На этот раз у Джорджа не было терпения для его попыток доставить удовольствие. — Кончай уже, — прошипел он, когда Макс замер, положив руки на его бёдра. — Что, ты не достаточно мужчина, чтобы взять своё без моей помощи? Макс перевернул его, потащил, поставив на локти и колени. Обычно они так не делали, почти никогда. Если они и не смотрели друг другу в глаза, то это было, когда Джордж лежал на животе, сонный и сопящий, а Макс вводил себя между его бёдер, и их не разделяло ни сантиметра. Вид Джорджа, распростёртого вот так, с выгнутой спиной и опущенной головой, заставил желудок Макса сжаться от холодной паники. Он хотел видеть глаза Джорджа. Когда он потянулся за смазкой, Джордж остановил его очередным раздражённым шипением. — Насухо. Ты же хотел жёстко, я позволяю тебе быть жёстким. Желудок Макса свело судорогой. Джордж, может, и был ещё немного расслаблен после их утреннего секса, но не настолько, чтобы принять его член без подготовки. — Нет, Джордж, ты порвёшь… — Разве не в этом смысл? Нет, это не должно было быть про причинение боли, Макс не хотел причинять Джорджу боль, но разве не этого он сам требовал? Так и должен идти секс между мужчинами. До Джорджа он никогда не чувствовал в этом ничего плохого. Судорожно вдыхая воздух сквозь зубы, Макс раздвинул Джорджа одной рукой и попытался подвести свой ослабевший член к тугому отверстию, которое не было достаточно расслабленным, достаточно влажным. Его руки дрожали, потребовалось время, чтобы всё совместить. Его мозг кричал, он готов был выпрыгнуть из собственной кожи, ничто в этом не было правильным, но всё же он надавил.