Дом там, где ты

Последующие четыре месяца стали самыми несчастными в жизни Макса. Он раздражителен — даже больше обычного — на интервью и пресс-конференциях, он и его инженер GP постоянно ссорятся по радиосвязи, потому что он просто… сейчас чертовски сосёт. Его голова витает где угодно, только не на трассе, его концентрация и твёрдая рука сменились постоянными ошибками и импульсивными манёврами, которые обычно заканчиваются повреждениями машины. Он губит собственный сезон, и ему даже всё равно. На здоровье. Он чертовски устал от регламентов, от дерьмовых настроек, которые закладывают в его машину, и от того, что дождь идёт. Каждую. Чёртову. Неделю. Он жалко прозябал в своей квартире, когда не было рабочих обязательств, сопротивляясь желанию залезть в соцсети в тщетной надежде мельком увидеть Джорджа. Иногда его новые посты попадали в ленту, иногда нет. Он отказывался опускаться так низко, чтобы специально искать его аккаунт, поэтому ему приходилось довольствоваться крохами. Джордж выглядел хорошо. Такой же загорелый, сияющий, улыбчивый, как всегда, ни один волосок не выбивался из причёски, рекламные контракты, коллаборации, фото с лыжных курортов — всё это сводило Макса с ума. Существование без Джорджа было несчастьем. Ничего не изменилось по сравнению с жизнью до него, но почему-то всё изменилось. Он больше не испытывал интереса к случайным связям, не помнил, когда в последний раз у него вообще было достаточно интереса, чтобы просто подрочить. Каждый раз, когда он пытался, в голове всплывали образы Джорджа на четвереньках, в соплях и слезах, и его жалкая, начавшая было подниматься, эрекция тут же опадала. Он окончательно и бесповоротно облажался. Он позволил мужчине залезть так глубоко под кожу, что, чтобы начать его оттуда выковыривать, пришлось бы разрезать себя. Потребовались дни, недели, месяцы ночей, проведённых за ярким экраном, за чтением статей, книг и комментариев Джорджа — потому что да, он сдавался и искал его. Каждый. Раз. Он знал, что облажался. Он знал, что его отец… произнести это вслух до сих пор казалось предательством. Его отец был, и есть… абьюзер. От этого он не любил отца меньше, но слово подходило. И он начинал понимать, что, возможно, может любить его, не становясь им. Йос никогда не перестанет им разочаровываться. Он пытался и пытался, но его сексуальность не изменится, даже если он будет целовать женщину за женщиной. Даже тогда Йос знал бы правду. Так что Макс пытался с этим смириться, примирить человека, которого он боготворил и которому был всем обязан, с человеком, которого он ненавидел, боялся и которому завидовал. У него всё ещё не получалось. Наверное, никогда и не получится. Он месяцами знал, что должен увидеться с Джорджем. Чёрт, в первую же ночь после его отъезда Макс разнёс спальню в щепки, а потом позвонил отцу. Тот не взял трубку, и вся смелость выветрилась из Макса — он бросил трубку, ещё не дослушав обычную роботизированную отговорку. В конце концов Джордж был прав. Он был прав, уезжая, и это единственная причина, по которой Макс уже не ворвался в Лондон и не встал на колени на его пороге. Если бы пришлось выбирать между отцом и Джорджем, он бы не смог… не смог бы выбрать Джорджа. Поэтому он потратил месяцы на попытки, даже сходил к какому-то шарлатану, специализирующемуся на детских травмах и внутренней гомофобии, и это бесило каждую косточку в теле Макса — сидеть и выкладывать свои секреты психотерапевту, — но он делал это, потому что знал: Джордж не примет его обратно, если он этого не сделает. Джордж всегда был ярым сторонником терапии. Макс считал это всё бредом сивой кобылы, но после нескольких сеансов он смог сказать «я гей» без чувства вины, так что, возможно, в этом был смысл. А ещё эти десять миллионов ресурсов об истории и культуре ЛГБТ+, которые ему пришлось продирать сквозь стиснутые зубы. Да, это важное дерьмо, но Макс не из тех геев, что ходят на Прайды и носят радугу. Он просто Макс. Он знает, что социально неприемлемо говорить «педик», и этого для него достаточно. Чёрт, а Джордж захотел бы пойти на Прайд? Ему пришлось бы идти с ним, конечно. Надеюсь, нет. Мысль о Джордже с блёстками и раскраской на щеках… чёрт, она не ужасна. Это было бы так по-джорджевски, правда? Красиво, красочно и совершенно без стыда.

***

В конце концов всё разрешилось в самый заурядный серый вторник, когда Макс наконец разобрался со своим дерьмом и послал отца куда подальше. Они обедали с Йосом — одна из тех обязательных встреч, которые они проводили, чтобы имитировать нормальные отцовско-сыновние отношения, — и всё это время его желудок протестовал против этой показухи, будто человек напротив него не был катализатором всего дерьма в его жизни. Раздражение копилось и копилось, пока один комментарий, довольно неприметный в общей картине, не вывел его из себя. Макс даже не смог вспомнить потом, что это было — что-то про слёзы, слабость и чемпионское мышление, — но это швырнуло его прямиком в прошлое, к Джорджу в его постели, с заплаканными глазами, но таким, блять, сильным вопреки всему. Образ, который преследовал его уже слишком много раз. — Пап, я гей, — выпалил он импульсивно, адреналин заставлял его руки дрожать. Он даже не мог сказать, гнев это был или ужас. — Джордж, помнишь Джорджа, мы были вместе. Я трахал его, целовал, водил на свидания, смотрел, как он красит ногти, и мне, блять, это нравилось. Отец на секунду замер, тело напряглось, а затем расслабилось, и он с показным спокойствием положил салфетку. — Значит, он всё-таки добрался до тебя. — Да, — выплюнул Макс, — он запустил в меня свои золотоискательные пальцы, и я, блять, позволил. Что бы ты ни хотел о нём сказать — говори кому-то другому. Если ты хоть раз дыхнёшь в его сторону, я узнаю. — Опомнись, Макс, — рявкнул Йос, сжимая пальцы. — Через год он для тебя уже ничего значить не будет! Ты выбрасываешь на помойку всё, чему я тебя учил, из-за… — Не смей говорить этого. Йос сверлил его взглядом. — Из-за мужчины. Если пресса узнает о твоих шашнях, твоим мечтам о новом чемпионстве конец. Внезапное спокойствие опустилось на Макса. Всё, чего когда-либо хотел его отец, — это прожить свои провалившиеся гоночные мечты через Макса. Вот для чего всё это было. И если он выиграет пятый титул, Йос захочет шестой. Этому не будет конца. Он никогда не будет достаточно хорош. Если пресса узнает, хах. Макс швырнул на стол несколько купюр, его еда была недоеденной, напиток недопитым. Неважно. С ним покончено. И какое же, блять, это было чудесное чувство.