Наследие русской династии

Время в Хогвартсе текло с осенней меланхолией, постепенно сменяясь предрождественской суетой. Темные ноябрьские дни уступили место декабрю, который украсил замок инеем на окнах и легким морозцем, скрипевшим под ногами на внутренних двориках. В воздухе витал аромат хвои и имбирного печенья из школьных кухонь, смешанный с вечным запахом старых книг и волшебства. За эти месяцы в жизни Водолеи произошла тихая революция. Ее святилище в старом музыкальном кабинете больше не было исключительно ее территорией. Теперь там часто присутствовало рыжеволосое, улыбчивое дополнение. Джордж Уизли стал постоянным слушателем, а иногда — соучастником ее музыкальных экспериментов. Он не просто сидел молча; он задавал вопросы, смеялся над забавными диссонансами, когда она настраивала виолончель, и однажды, к ее изумлению, довольно сносно подпел старинной гриффиндорской застольной, аккомпанируя себе на найденной губной гармошке. С Фредом и Анастасией она тоже сблизилась, хоть и в меньшей степени. Четверка теперь иногда собиралась в гостиной у камина, где близнецы делились планами будущих проказ, а Анастасия с восторгом слушала, временами бросая на сестру удивленные, но счастливые взгляды. Водолея все еще редко инициировала разговоры, но уже не отгораживалась стеной молчания. Она позволяла себе улыбаться их шуткам, вставляла едкие, но меткие комментарии, и однажды даже предложила алхимически усовершенствовать один из их «защищенных от копирования» шаловливых свитеров — что привело близнецов в неописуемый восторг. Но с Джорджем было иначе. Между ними установилось что-то вроде молчаливого понимания. Он уважал ее потребность в тишине, но никогда не позволял ей полностью уйти в себя. Он был как солнечный луч, настойчиво пробивающийся сквозь плотные облака ее отстраненности — теплый, ненавязчивый, но неизбежный. Один из таких дней. В кабинете пахло воском для дерева (Водолея навела лоск на все инструменты) и мокрой шерстью (шел мокрый снег). Она заканчивала разучивать сложную, многослойную пьесу с севера, ее пальцы порхали по клавишам, а губы были плотно сжаты в сосредоточенности. Джордж, как обычно, сидел на подоконнике, спиной к заиндевевшему стеклу, и наблюдал. Не только за ее руками, но и за выражением ее лица, за тем, как морщился лоб на особенно сложном пассаже, как уголки губ подрагивали, когда все получалось идеально. Когда последние ноты отзвучали, в комнате повисла комфортная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в маленьком камине, который они с Джорджем починили и зажгли. — А ты не хочешь приехать к нам в гости на Рождество? — спросил он вдруг, голосом настолько обыденным, как будто спрашивал, не хочет ли она еще чаю. Водолея оторвалась от клавиш, повернулась к нему. На ее лице застыло чистое недоумение. — С чего это вдруг? — спросила она, отложив крышку рояля. Джордж спрыгнул с подоконника, сделал несколько шагов вперед, но не приближаясь навязчиво. — Ну, Фред уже официально пригласил твою сестру. Молли — наша мама — в восторге, ждет полный дом гостей. — Он немного помолчал, покручивая в пальцах свой волшебный физалис (недавнее изобретение, взрывавшееся конфетти при сжатии). — А я… я бы очень хотел, чтобы и ты приехала. Дом у нас, знаешь ли, не дворец. Немного тесновато, шумно, всегда пахнет пирогами и порохом от наших экспериментов… но нам там хорошо. И мне будет хорошо, если ты будешь с нами. Его слова были простыми, без пафоса. Но в них звучала такая искренняя теплота, что Водолее стало не по себе. Она привыкла к подозрениям, к холодным взглядам, а не к таким открытым, щедрым приглашениям в самое сердце семьи. — Я… подумаю над твоим предложением, — наконец выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно. Джордж внимательно посмотрел на нее. Его обычная беззаботная улыбка исчезла. — Я противен тебе? — спросил он прямо. Вопрос был настолько неожиданным и резким, что Водолея буквально отшатнулась. — С чего ты это взял? — выпалила она, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. — А ты не отвечай вопросом на вопрос, — мягко, но настойчиво сказал Джордж. Он подошел ближе, теперь между ними оставался всего лишь шаг. Его глаза, обычно искрящиеся весельем, были серьезны и немного уязвимы. — После нашего первого разговора здесь… я старался. Старался не давить, быть просто другом. Но иногда мне кажется, что ты все равно где-то далеко. Что для тебя я просто… назойливый Уизли, который слишком много болтает. Водолея задохнулась. Она видела его шутником, задирой, солнечным лучом. Она не видела в нем этой неуверенности. И от этого его признание стало в тысячу раз весомее. — Нет, — прошептала она, и голос ее сломался. Она заставила себя выпрямиться, посмотреть ему в глаза. — Нет, Джордж. Ты… мне с тобой очень комфортно. Ты один из немногих, с кем я могу молчать, и это не будет неловко. С кем я могу… быть собой. Немного. Он слушал, не дыша, и в его глазах зажегся маленький огонек надежды. — Тогда пожалуйста, приезжай, — сказал он тихо, но с такой силой, что слова прозвучали почти как мольба. — Я буду невероятно рад, если ты будешь с нами. Со мной. Водолея сглотнула. Ее сердце колотилось где-то в горле. — С чего такой… порыв? — спросила она, все еще пытаясь отыскать привычную почву логики под нарастающим вихрем чувств. Джордж вздохнул, будто сбрасывая тяжесть. Он больше не хотел играть. — Потому что я давно уже хотел сказать… что ты мне очень нравишься, Водолея. Несмотря на всю твою холодность, на эту броню из молчания и колючек. Мне нравится, как ты морщишь нос, когда что-то тебе не нравится. Как ты полностью растворяешься в музыке. Как твои глаза загораются, когда ты говоришь о зельях или о чем-то, что тебя по-настоящему цепляет. Ты… ты не похожа ни на кого. И я хочу быть рядом. Признание повисло в воздухе, плотное и реальное, как зимний туман за окном. Водолея почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ожидала чего угодно — очередной шутки, просьбы помочь с проказами, даже ссоры. Но не этого. Никогда не этого. В ее жизни не было места для таких чувств. Они были опасны. Они делали тебя уязвимым. Как уязвимым стал ее отец. Она молчала так долго, что огонек в глазах Джорджа начал меркнуть. Его плечи слегка опустились. — Ясно, — сказал он, и в его голосе прозвучала сдавленная грусть. Он отвернулся, сделав шаг назад, будто давая ей пространство. — Все же мои чувства не взаимны. Ну что ж… и на что я рассчитывал. — Он горько усмехнулся, но это была печальная, неестественная для него гримаса. Его отступление, эта капитуляция, вдруг пронзила Водолею острее, чем его признание. Видеть его таким — сломленным, разочарованным — было невыносимо. Оно вырвало у нее слова, которые она сама от себя не ожидала. — Знаешь… — начала она тихо, запинаясь. — Я бы не сказала, что они прям… не взаимны. И все такое. Джордж замер, не поворачиваясь. — Ты… ты один из немногих, кого мне не хочется послать подальше при первой же возможности, — продолжала она, сжимая и разжимая пальцы, чувствуя, как горят ее щеки. — С тобой… мне спокойно. И иногда даже весело. Он медленно обернулся. Надежда снова вспыхнула в его взгляде, но теперь она была осторожной. — Значит… взаимно? — спросил он почти шепотом. Водолея посмотрела в пол, потом в окно, потом снова на него. И кивнула. Один раз, коротко и несмело. — Ну… типа. Вроде того. Джордж не бросился к ней. Не закричал от восторга. Он просто стоял, и по его лицу разливалось такое облегчение и такая теплая, сияющая радость, что Водолее стало тепло внутри, несмотря на декабрьский холод. — Водолея Блэк-Морозова, — произнес он четко, делая шаг вперед, но все еще сохраняя дистанцию. — Ты станешь… встречаться со мной? Она засмеялась — нервным, срывающимся смешком. — Ну, я не очень опытная в отношениях. И в принципе… никому никогда особо не нравилась, и все такое, — пробормотала она, снова отводя взгляд. — Но ты нравишься мне, — мягко парировал Джордж. — И я бы очень хотел, чтобы ты была рядом. Да и я тоже не особо имел опыт. Так что… мы можем научиться. Вместе. Он протянул руку, не чтобы коснуться ее, а как жест, предложение. Водолея посмотрела на его ладонь, на его открытое, серьезное лицо. Страх сжал ее горло. Страх боли, потери, предательства. Но вместе с ним пришло и другое чувство — острое, живое, давно забытое желание… хотеть. Хотеть этого тепла. Хотеть этого смеха. Хотеть этого человека. — Дай мне время подумать, пожалуйста, — выдохнула она. Это не был отказ. Это была просьба о пощаде, о возможности переварить все это. Джордж улыбнулся — своей настоящей, широкой, солнечной улыбкой. — Хорошо. До каникул прими решение. Ладно? — Ладно, — кивнула она, и сама неожиданно для себя улыбнулась в ответ — робко, неуверенно, но искренне. — Вау! — воскликнул Джордж, и его глаза снова заискрились озорством. — Мисс «Я ледышка и никого к себе не подпущу» умеет улыбаться! Это исторический момент! — Я была бы бесконечно благодарна, если бы мистер «Я умею съязвить на ровном месте» перестал это делать! — огрызнулась она, но беззлобно, и даже легонько шлепнула его по плечу. Они рассмеялись — звонко, с облегчением, разрушая лед неловкости, который мог бы образоваться. И этот смех, общий и радостный, был для Водлеи таким же важным признанием, как и все сказанные слова. Ночью Водолея долго ворочалась в постели. Мысли кружились в голове каруселью: теплые глаза Джорджа, шумный дом Уизли, страх, надежда. Она чувствовала себя на краю пропасти, готовой шагнуть в неизвестность. И ей нужен был совет. Только одного человека. Она встала, подошла к письменному столу. Не взяв пергамента и пера, она просто сконцентрировалась. Вспомнила его смех, его голос, его запах — смесь дыма, яблочного пирога и чего-то неуловимо своего, «папиного». Силу этой памяти она вложила в заклинание, которое требовало не палочки и слов, а чистого намерения и эмоций. — Expecto Patronum. Из кончика ее среднего пальца, от обсидианового кольца, вырвалась струя серебристого тумана. Он сгустился, принял форму — огромного, величественного серебристого волка. Его шерсть переливалась лунным светом, а глаза, мудрые и спокойные, были точь-в-точь как у того, кому он был послан. Патронус стоял, ожидая, тихо рыча в такт ее мыслям. — Найди его, — прошептала Водолея, положив руку на холодную магическую шерсть. — Скажи… что мне страшно. Но что я хочу попробовать. Спроси… что он думает. Волк ткнулся холодной мордой ей в ладонь, развернулся и бесшумно прошел сквозь каменную стену, оставив после лишь легкое свечение. Она ждала, сидя на кровати, обхватив колени. Через полчаса серебристый свет снова наполнил комнату. Волк вернулся. Он подошел к ней, и из его пасти донесся не ее голос, а другой — хрипловатый, измученный, но бесконечно родной и теплый. — «Моя маленькая звезда. Страх — это часть пути. Но если этот мальчик заставил тебя улыбнуться так, что ты отправила мне патронуса… то он стоит того риска. Живи, Водя. Живи, люби, ошибайся. Это лучше, чем прятаться в тени. Я так горжусь тобой. Всегда. Отец.» Слова растаяли, патронус рассыпался серебряной пылью. Водолея сидела, и по ее щекам текли тихие, горячие слезы. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы освобождения. Решение было принято. Еще до ответа отца. Оно созрело в тот момент, когда она увидела, как гаснут его глаза от мысли об отказе. Она не хотела быть причиной этой боли. И, что важнее, она хотела быть причиной его радости. --- До каникул оставались считанные дни. В школе царило предпраздничное настроение, но Джордж, как заметила Водолея, стал немного тише, чуть более задумчивым. Он не спрашивал снова, не давил, но в его взглядах читалось нетерпеливое ожидание. В один из последних дней учебы выдался особенно холодный, но ясный день. Иней рисовал на окнах причудливые ледяные цветы. После очередного совместного (и уже почти традиционного) вечера в музыкальном кабинете, где они больше разговаривали, чем играли, они возвращались в гостиную Гриффиндора. У двери в ее комнату они остановились, как обычно. Джордж приготовился сказать «спокойной ночи», но Водолея его опередила. — Зайди, — тихо сказала она, уже открывая дверь. — Я кое-что хочу тебе показать. Джордж явно удивился. За все время она ни разу не приглашала его одного, не под давлением Фреда и Анастасии. Он кивнул и последовал за ней. Комната была такая же, как всегда — аккуратная, почти аскетичная. Он сел на край кровати, стараясь выглядеть непринужденно, но внутренне слегка напрягшись. Водолея исчезла в ванной. Через минуту она вышла. На ней все еще была рубашка, а поверх — его огромный свитер, который он дал ей в день признания,ведь девушка замерзла. Она стояла, слегка склонив голову набок, играя концом слишком длинного рукава. Щеки ее горели ярким румянцем. — Ну что, как? — спросила она, стараясь говорить бодро, но голос немного дрожал. — Смотри, это свитер моего парня. Тебе нравится? Джордж широко улыбнулся, сердце его забилось чаще. — Мой свитер сидит на тебе лучше, чем на мне, — сказал он, и его взгляд стал теплым, почти нежным. Но вдруг он осекся. Мозг, отстающий от сердца, наконец-то догнал и обработал ее слова. «Свитер моего парня». Его глаза расширились. — Стоп… Водолея, видя его замешательство, не выдержала и рассмеялась — звонко, с облегчением. — Долго же до тебя доходит, дубина, — начала она, но не успела закончить. Джордж вскочил с кровати и за два шага преодолел расстояние между ними. Он не поцеловал ее — не сейчас, это было бы слишком внезапно. Он просто обнял. Крепко, надежно, зарыв лицо в ее каштановые волосы, пахнущие теперь еще и шерстью его свитера. — Что ты… эм… — пробормотала Водолея, сначала застыв в его объятиях, не зная, куда деть руки. Его тепло, твердость его плеч, осторожная нежность, с которой он держал ее, постепенно растопили последние остатки ее скованности. Медленно, неуверенно она обвила его руками в ответ, уткнувшись лицом в его грудь. Они стояли так, не двигаясь, слушая, как бьются их сердца — сначала вразнобой, потом все более синхронно. — Значит… ты приедешь на каникулы? — спросил он наконец, голос его был приглушенным, полным сдержанной радости. Она кивнула, не отрываясь от него. — Ну… типа да. — Я так рад, — прошептал он, и она услышала улыбку в его голосе, почувствовала, как его грудь вздрогнула от счастливого смешка. — Спасибо. Они не спешили отпускать друг друга. Потом опустились на ковер у камина, потом перебрались на кровать, опираясь спинами на подушки. И говорили. Обо всем и ни о чем. О том, как он боялся, что она скажет «нет». О том, как она боялась сказать «да». О его планах показать ей окрестности у дома. О ее опасениях не понравиться его матери. Говорили до тех пор, пока слова не стали сливаться, а веки не отяжелели. Не сговариваясь, они сместились, устроившись поудобнее. Водолея пристроилась в изгибе его руки, а он обнял ее за плечи, натянув на них край одеяла. Огонь в камине догорал, отбрасывая танцующие тени на стены. Последнее, что помнила Водолея перед тем, как погрузиться в сон, — это чувство полной, абсолютной безопасности и тихое, ровное дыхание Джорджа у себя над головой. Впервые за много лет она засыпала не одна в своей комнате-крепости. И впервые крепость эта не казалась ей тюрьмой, потому что в ней было тепло от свитера и от присутствия того, кто назвал себя ее парнем. А за окном, в черном зимнем небе над Хогвартсом, сияли холодные, ясные звезды, будто одобрительно подмигивая влюбленным.