Наследие русской династии

Осень в Хогвартсе набирала силу. Дождь стал постоянным спутником, барабаня в окна и превращая дворы в хлюпающее месиво. Листья у озера стали цветом старой меди и опадали, устилая землю шуршащим ковром. В воздухе витало предчувствие Хэллоуина, смешанное с тревожным ожиданием — дементоры все чаще появлялись у самых границ школы, навевая на студентов приступы безысходной тоски. Заброшенный музыкальный кабинет на четвертом этаже преображался. Под чуткими руками Водолеи он медленно сбрасывал с себя одеяние забвения. Пыль была изгнана заклинаниями и тряпками. Теперь в лучах, которые все-таки пробивались сквозь чистое окно, играла благородная фактура дерева скрипок, поблескивала латунь труб, переливался перламутр флейт. Каждый инструмент нашел свое место — не навалом, а с уважением. Виолончели стояли на специальных подставках, арфа, на струны которой она наложила временные стабилизирующие чары, гордо возвышалась в углу, а в центре, подобно монарху, восседал отреставрированный рояль. Водолея даже принесла несколько горшков с выносливыми магическими растениями — папоротник-шептун и лунный плющ, — которые оживляли камень стен своими серебристыми узорами. Это было ее святилище. Единственное место, где маска ледяного безразличия давала трещины. В тот субботний день дождь стегал по стеклам с особой яростью, превращая мир за окном в размытую акварель серых и свинцовых тонов. Водолея, завернувшись в свой старый кардинан, сидела за роялем. Ее пальцы блуждали по клавишам, выискивая не мелодию, а скорее настроение — то, что соответствовало бы вою ветра и стуку капель. Она нашла его. Медленную, минорную тему, полную вопросов без ответов. Песню, которую она слышала от матери в самые ранние, еще счастливые годы — колыбельную северных морей, где упоминались холодные звезды, соль на губах и долгая, темная зима. Водолея начала петь. Тихим, низким, немного хрипловатым контральто, который казался порождением самой осени. «Льды трещат у чужих берегов, Ветер стонет в снастях, не готов Унести мою ладью от этих снов… Ой, да не вернуться…» Она пела о потере, о тоске по дому. Она настолько погрузилась в этот водоворот звуков и воспоминаний, что отключилась от внешнего мира. Она не слышала, как дверь бесшумно приоткрылась. Не заметила, как в щель проскользнула тень и замерла у стеллажа со старыми нотами. Джордж Уизли стоял, прислонившись к косяку, уже больше часа. Его обычная насмешливая ухмылка давно сошла с лица, уступив место выражению завороженного внимания. Он видел не ту холодную, отстраненную новенькую, которую знали все. Он видел другую Водолею — уязвимую, страстную, полностью отдающую себя музыке. Ее лицо, обычно бледное и замкнутое, сейчас было оживлено внутренним светом, губы шептали слова, а пальцы летали по клавишам с невероятной для такой хрупкой девушки силой. Он слушал. И ему, впервые за долгое время, было абсолютно спокойно. Шутки и проказы, которыми он заполнял каждый день, отступили. Здесь, в этой наполненной музыкой комнате, под аккомпанемент дождя, он мог просто быть. Наконец, когда последний аккорд растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкое эхо, он не удержался. — Красиво играешь, — произнес он тихо, боясь разрушить волшебство. Водолея вздрогнула так сильно, что громко хлопнула крышкой рояля. Она вскочила со стула, обернулась, и на ее лице мелькнули паника, гнев и смущение. — Ты! Что ты здесь делаешь?! — выпалила она. — Подслушивать — это верх неприличия! Джордж не смутился. Он сделал несколько шагов вперед, его рыжие волосы казались ярким пятном в тусклом свете комнаты. — Да тебя пол-школы считает призраком старого музыкального класса, — сказал он с легкой усмешкой, но без обычной ехидцы. — Твоя музыка разносится по пустым коридорам. Красиво, кстати. Жутковато, но красиво. Лицо Водолеи побелело. — Кто-то еще слышал? — спросила она, и в ее голосе прозвучал неподдельный страх. — Слышали многие. Но, во-первых, всем страшно сюда соваться — место пользуется дурной славой. Говорят, тут заживо похоронен неудачливый капельмейстер. А во-вторых, — он лукаво прищурился, — в следующий раз ставь чары тишины, если так боишься быть обнаруженной. Водолея сжала губы, стараясь взять себя в руки. Она чувствовала себя обнаженной, пойманной с поличным. — И ты, значит, самый храбрый? Решился вторгнуться в логово призрака? — Не совсем, — пожал он плечами, и в его движениях была какая-то беззаботная грация. — Я просто заметил, что ты обычно исчезаешь после уроков. Мне стало интересно. И я последовал за тобой. Ну, или за призраком — как посмотреть. — Следить за девушкой — это не просто «любопытно», это неприлично! Настоящий извращенец! Джордж нахмурился, и на этот раз в его глазах промелькнула легкая обида. — С чего ты взяла, что я извращенец? Потому что зашел в комнату с твоей сестрой, когда вы только приехали? Мы с Фредом просто хотели поприветствовать новеньких. И потому что последовал за тобой сегодня? Я хотел узнать, куда ты пропадаешь. Это не делает меня извращенцем, Блэк. Это делает меня… любопытным. И, возможно, немного настойчивым. Он посмотрел на нее прямо, без ухмылки. Водолея отвела взгляд. Его слова, сказанные спокойно, а не в шутливом тоне, задели ее. Она привыкла к подозрениям, к шепотам, но не к такому прямому, почти наивному любопытству. — Ладно, черт с тобой, — наконец выдохнула она, снова садясь на стул, но не к роялю, а боком, чтобы видеть его. — Ты что-то хотел? Кроме как обвинить меня в потревожевании духов? — Да нет, в принципе, — сказал Джордж, присаживаясь на край стола с виолончелями, соблюдая дистанцию. — Мне просто понравилось тебя слушать. Звучало… честно. Сыграешь еще что-нибудь? — Почему я должна это делать? Для тебя? — в ее голосе снова зазвенела сталь. — Ты не должна. Я просто спросил. Можно и нет. Он не давил. Не настаивал. Просто сидел и ждал, глядя на нее с тем же спокойным, заинтересованным выражением. Молчание затянулось. За окном бушевала стихия. Водолея взглянула на свои руки, все еще лежавшие на коленях. Потом на рояль. Потом на Джорджа. В его присутствии не было угрозы. Было… принятие. Как будто он видел не «ту самую Блэк», а просто девушку, которая хорошо играет. — Надо чары тишины, — тихо сказала она. — Наложишь? Я… я не очень сильна в защитных заклинаниях такого типа. Это был полу-жест доверия. Джордж молча кивнул, достал свою палочку из-за уха, Водолея с интересом отметила это нестандартное место хранения, и мягко наложил чары. Тишина опустилась на комнату, как плотный колпак, отсекая даже звук дождя. Водолея снова открыла рояль. На этот раз она играла не песню, а небольшую, но виртуозную пьесу — быструю, с множеством переливов и сложных пассажей. Это был вызов, демонстрация мастерства. Она играла, глядя на клавиши, но краем глаза видя его фигуру. Джордж не шевелился. Он слушал, затаив дыхание, его глаза были прикованы к ее летящим пальцам. Когда она закончила, в наступившей тишине (теперь уже магической) он просто выдохнул: «Вау». Прошло еще несколько часов. Она играла разные вещи — от грустных народных мелодий до отрывков из сложных магических симфоний, которые изучали в «Колдовстворце». Он слушал, иногда задавая короткие вопросы о композиторах, иногда просто комментируя: «Здесь здорово вышло» или «Блин, как ты это делаешь?» Наконец, усталость дала о себе знать. Ее пальцы начали задевать не те клавиши, спина ныла. Она откинулась на спинку стула и закрыла крышку рояля с мягким, но окончательным щелчком. — Где ты научилась так играть? — спросил Джордж, нарушив молчание. — Меня мама учила, — коротко ответила Водолея, поглаживая лакированную древесину. Потом, после паузы, добавила тише: — Честно говоря… давно не встречала человека, который слушал бы так… увлеченно. Обычно люди либо делают вид, что им интересно, либо просто уходят. Джордж улыбнулся, и это была теплая, открытая улыбка, которую он редко показывал кому-либо, кроме семьи и Фреда. — Просто ты так… погружаешься в это. Наслаждаешься. Это заразительно. И знаешь, что странно? Мне почему-то очень спокойно с тобой. Не нужно шутить, не нужно что-то изображать. Можно просто сидеть и слушать. — Я… не особо люблю общаться, — призналась она, смотря куда-то мимо него. — Я заметил, — он усмехнулся, но беззлобно. — Но почему? Она пожала плечами, потом обхватила себя руками, будто стало холодно. — Не знаю. Наверное, из-за отношения других. Легко ли тебе было бы общаться, если бы все, глядя на тебя, видели только фамилию и шептались о твоем отце? — А разве тебе не должно быть плевать на них? — Легко сказать, — горько усмехнулась она. — Когда все только и делают, что гадают, не дочь ли ты того самого преступника, и обходят тебя за километр, поневоле задумаешься, а не выпрыгнуть ли с астрономической башни, чтобы доставить им всем последнее удовольствие. Джордж помрачнел. Он не ожидал такой прямоты. — А кто… твой отец? — спросил он осторожно, хотя уже догадывался. Водолея посмотрела ему прямо в глаза. Ее серые глаза были бездонными и полными боли. — Тот самый преступник, о котором все говорят. Сириус Блэк. Джордж замер. Он знал историю. Весь магический мир знал. Убийца, предатель, правая рука Лорда Волан-де-Морта. — Ты и правда его дочь? — Да. — Должно быть, тяжело… когда твой отец совершил такие ужасные вещи. — Нет, — резко парировала Водолея, и в ее голосе впервые зазвучала горячая, почти яростная убежденность. — Не тяжело. Потому что он их не совершал. Джордж удивленно поднял брови. — Почему ты так считаешь? — Интересно же, почему я так уверена в своем отце? — в ее тоне снова зазвенела старая колючая ирония. — Ладно, прости. Тебе, конечно, виднее. Водолея вздохнула, ослабив хватку. Она говорила уже не ему, а скорее в пространство, пытаясь выговорить то, что копилось годами. — Он… прекрасный человек. И отец. Он смелый, верный, с безумным чувством юмора и… и разрушенной жизнью. Тринадцать лет в Азкабане. Тринадцать лет за то, что попытался помочь другу. Он ушел от меня… чтобы защитить, как он думал. И попал в ад. — Голос ее дрогнул. — Я боюсь повторить его путь. Привязаться к кому-то… и потом потерять все. Или разрушить все. Эта фамилия… она как проклятие. Джордж слушал, не перебивая. Его собственная семья была полной противоположностью — шумной, любящей, хоть и бедной. Он не мог до конца понять ее боли, но мог увидеть ее искренность. — Вот как… — тихо произнес он. — Если твой отец и правда такой, как ты описываешь… то я не думаю, что он жалел бы о том, что помогал друзьям. Или что привязался к кому-то. Жалость — не для таких людей. Водолея посмотрела на него с удивлением. Это было мудро. Глубже, чем она ожидала от вечного шутника. — Думаешь? — Уверен. Страшно — это нормально. Бояться — не стыдно. — Спасибо, — прошептала она, и это слово далось ей нелегко. — Не за что. — Он помолчал. — Но позволь мне все же быть рядом. Как друг. Ты не такая ледяная, какой пытаешься казаться. Ты чертовски интересный собеседник. И играешь… ну, ты и сама знаешь, как. — Посмотрим, как ты себя будешь вести, — сказала она, но в углу ее губ дрогнуло подобие улыбки. Настоящей, не саркастической. — Идет, — кивнул Джордж. Потом его взгляд упал на ее руки. — А почему ты не пользуешься палочкой, как твоя сестра? Все гадают. Водолея разжала пальцы, показывая три изящных кольца, сидевших на среднем, указательном и безымянном пальцах правой руки. Они были тонкой работы — серебро и белое золото с темными, глубинными камнями, которые, казалось, поглощали свет. — Не думаю, что что-то столь хрупкое, как дерево, может заменить проводники, выкованные из металла и закаленные магией, — сказала она. — Так вот чем ты колдуешь! — воскликнул Джордж. — Все думали, ты великая волшебница, которой достаточно взмаха руки. — В «Колдовстворце» все используют перстни. Палочки — это… немного старомодно и не так надежно, на наш взгляд. — Она покрутила рукой, и камни вспыхнули тусклым внутренним огнем. — Видишь эти три? Это не просто украшения. — У всех там такое множество? — он с интересом наклонился, разглядывая сложные узоры. — Нет. — Водолея вдруг смутилась, как будто выдала еще один секрет. — Когда мне выбирали основной перстень… камень, который выбрал меня, оказался слишком сильным. Древний обсидиан с арктического острова. Он мог… подавить волю носителя. Поэтому к нему сделали проводник-стабилизатор из лунного золота — вот это второе кольцо. А третье… — она коснулась самого простого, почти грубого серебряного кольца с переливающимся Александром, — это реликвия семьи. Он тоже… активировался для меня. Она увидела непонимание в его глазах и пояснила: — В наших «Палатах» — мастерских, где создают артефакты, — были в шоке. Два столь своенравных, мощных и древних камня, сошедшихся на одном носителе… это беспрецедентно. Но защиты даже двух колец было недостаточно. Поэтому создали компенсатор. — Она отодвинула манжет рубашки, показав браслет из тонких платиновых пластин на запястье, и дотронулась до серег-гвоздиков с тем же Александритом в ушах. — Они подавляют избыточную магию перстней и не дают им мной завладеть. Джордж свистнул. Для него, выросшего в мире палочек из виноградной лозы и сердечных жил драконов, это звучало как экзотическая, опасная и невероятно крутая магия. — Значит, ты типа… особенная? — спросил он, но уже без насмешки, с настоящим интересом. Водолея горько усмехнулась. — Я скорее проклятая, Уизли. Слишком много магии, слишком много истории, слишком много ожиданий… и слишком много страха. — Ну что ж, — сказал Джордж, вставая и разминая затекшие ноги. — Давай не будем об этом сегодня. Уже поздно, и нам пора, пока Филч не начал обход с миссис Норрис. Он снял чары тишины. Звук дождя, теперь уже затихающего, ворвался в комнату, смешавшись с запахом старого дерева и влажного камня. Они молча вышли, и Водолея наложила на дверь простые, но хитрые запоры, которым научили в северной школе. Они пошли по темным коридорам, освещенным лишь мерцающими факелами. И заговорили. Обо всем на свете. О том, какие зелья самые противные на вкус (они сошлись во мнении насчет зелья живого трупа), о том, как Фред однажды подменил весь сахар в солонках на карамель-попрыгунчик, о том, какие созвездия лучше всего видны с северной башни. Это была простая, легкая беседа. Без подтекста. Без осуждения. Просто два человека, идущие в ночи. У входа в гостиную Гриффиндора, за портретом Полной Дамы, они остановились. — Ну… спокойной ночи, Блэк, — сказал Джордж, немного неловко. — Спокойной ночи, Уизли. Она уже сделала шаг к своей потайной двери, но обернулась. — И, Джордж… — она немного помедлила, глядя куда-то мимо него. — Можете приходить. Иногда. Вы с братом и… моя сестра. Если хотите. Она не сказала «да», она сказала «можете». Но для Водолеи Блэк это было целой одой гостеприимству. Джордж не стал ничего говорить. Он просто улыбнулся — той самой теплой, редкой улыбкой — и кивнул. Когда дверь в ее комнату закрылась за ней, Водолея прислонилась к ней спиной. В ушах еще стоял звук их разговора, а не музыки. На губах все еще ощущался привкус доверенных слов. Она посмотрела на свои кольца, тихо светящиеся в темноте. «Проклятая», — повторила она про себя. Но впервые за долгое время это слово не звучало как приговор. Оно звучало как факт. А факты, как учили в «Колдовстворце», можно изучать, анализировать и иногда — с огромным трудом — менять. За дверью, в общей гостиной, Джордж Уизли еще несколько минут смотрел на спящего на портрете льва, прежде чем подняться в свою спальню. Улыбка не сходила с его лица. Он чувствовал, будто разгадал часть сложной, но прекрасной головоломки. И ему не терпелось узнать, что будет дальше.