Тактильный голод

Очнулась в тёмной сырой конуре. Надо мной — двое. Особенно впечатлял парень в маске-черепе, от которого пахло дешёвым кофе и экзистенциальным кризисом. Я судорожно рванулась — и стул, к которому было привязано моё тело, с грохотом опрокинулся на пол. — А вы кто?! — выдавила я, вжимаясь в холодный бетон. — И можно посветить чем-то, кроме этой зловещей атмосферы? В гараже у дяди Вити и то уютнее. Мужчина в маске медленно присел на корточки. Во взгляде, угадывавшемся сквозь прорези, читалось холодное любопытство и, возможно, несварение желудка. — Тише, оленёнок, — его голос был низким, похожим на скрежет камня по металлу, если этот камень сегодня явно не выспался. — Оленёнок? — фыркнула я. — Я больше на разъярённую ламу похожа. Причём ту, что плюётся. Второй — высокий, с бородой — прислонился к стене. Он молчал, но его взгляд кричал: «Я слишком стар для этого дерьма...» — Вы… что вам нужно? — прошептала я. — Денег? Карму поднять? У меня в телефоне классный подкаст есть... — Мы были на задании и потеряли связь со штабом, — отозвался второй. В его голосе прозвучала скрытая угроза, слегка приправленная желанием взять отгул. Я перевела взгляд с одного на другого. В голове, сквозь туман страха и назойливую мысль «а что я ела вчера на ужин?», начали складываться кусочки пазла. — Ага… — протянула я. — Значит, вы пришли по мою грешную душу… Если, конечно, она у вас ещё осталась после того, как вы меня на этот липкий стул посадили. У него, кстати, ножка шатается. Парень в маске наклонился чуть ближе. — Что ты имеешь в виду? — Вы думали, я просто «оленёнок», которую в переулке нашли? — Я с достоинством, насколько это возможно, лёжа на боку, выпрямила шею. — Вы связь три дня назад потеряли. Меня прислали вас найти. И, судя по обстановке, не зря. Что, уже и интернет не ловит? В комнате повисла тишина. Второй мужчина вздохнул так, будто ему только что сказали, что выходные отменяются, а кофейный аппарат сломан. Человек в маске медленно поднялся. — Доказательства. — Внутренний карман, левая сторона. Там не оружие — там подтверждение. И пару жвачек, если хотите. Мятные. Высокий, бормоча что-то нелестное о бюрократии и «новых методах», полез в мою куртку. Он вытащил маячок, приложил мой палец — устройство злобно пискнуло и высветило мой позывной: «Ёми». — Работает. Позывной «Ёми». Из-под маски-черепа донёсся сдавленный звук — похожий на чих или короткий приступ астмы. — Приказ? — выдавил он. — Во-первых, отвяжите. У меня рука затекла, а потом стрелять должна, причём именно этой — она у меня ведущая. — Во-вторых, пистолет. Ваши вопросы — в утиль. Сейчас мы выживаем. Или умираем. Я лично за первый вариант — у меня дома кот остался... Которого я планирую завести. Они переглянулись. Взгляд высокого ясно читался: «Господи, ну вот ещё одна с воображаемым котом». Верёвки перерезали. В ладонь вложили пистолет. Бетон под ногами всё ещё был холодным и противным. — Я, кстати, не одна, — сообщила я, проверяя вес оружия и с удовлетворением отмечая, что оно заряжено. — Там ещё трое. — Трое? Кто ещё? — спросил второй, уже предчувствуя мигрень. — Хорёк, Шизик и злой Немец. Парень в маске резко дёрнулся. Из-под неё вырвался явственный смешок. — Вас что, по объявлению набирали? «Ищем авантюристов с плохой кредитной историей и специфическим чувством юмора»? — Нет, — сказала я, направляясь к двери и прикидывая, куда бы пристроиться. — По результатам психотестов. Их, кстати, проводил Шизик. А сейчас — тишина в студии. Мой цирк-шапито уже на подходе. Если услышите дикий смех, крики на немецком и звук ломающегося забора — это они. Наше тактическое преимущество — полная непредсказуемость. Пошли... И да, — я обернулась в дверном проёме, — если у вас есть кофе, лучше припрячьте. Кёниг на него помешан. Человек в маске замер, затем медленно поднял руку и снял её. Под ней оказалось измождённое, но ещё молодое лицо с глубокими тёмными кругами под глазами. Он устало протёр переносицу. — Кофе, — произнёс он с тихим отчаянием, — у нас кончился два дня назад. Это и есть причина моего экзистенциального кризиса. Шутки шутками, а без кофеина я уже начинаю видеть, как стены дышат. — Значит, Кёниг? — переспросил он, с трудом подбирая слова. — Это тот самый, который ломает на пополам? Тот, что соблюдает протоколы лучше, чем собственное дыхание? — Он самый, — кивнула я. — И если он застанет вас здесь, привязавшими его агента к шаткому стулу, ваш следующий отчёт будет написан вашей же кровью — на наждачной бумаге. А потом он её отполирует. Так что двигаемся. Мы выскользнули в коридор — узкий, пропахший плесенью и отчаянием. Издалека, со стороны улицы, донёсся приглушённый звук: короткий, отрывистый лай, больше похожий на кашель, затем металлический лязг и сдавленное: «А ну отдай! Это мой стратегический запас!» — Хорёк, — с лёгкой нежностью констатировала я. — Видимо, пытается отобрать печенье у местной собаки размером с мотоцикл. Значит, они уже рядом. Второй звук был тревожнее — низкое гудение, нарастающее, как шум приближающегося роя пчёл, но с явным техническим подтекстом. С потолка посыпалась пыль. — Что это? — прошипел второй мужчина, прижимаясь к стене. — Если я не ошибаюсь, — сказала я, вслушиваясь, — это Никто активировал свой портативный глушитель. Он называет его «Цифровой экзорцист». Значит, кто-то пытался нас пеленговать. Третий звук был самым красноречивым. Чёткий, выверенный, как удар метронома, щелчок затвора пистолета — прямо за углом, в конце коридора. В нём не было ни угрозы, ни нервозности. Только абсолютная, леденящая готовность. В слабом свете, пробивавшемся из проёма на крыше, в дальнем конце прохода вырисовалась высокая, прямая, как лазерный прицел. — МАНЬЯК! — взвизгнула я и, не раздумывая, прыгнула на парня в маске, цепляясь за его плечи, как будто он единственный утюг в аду. Он едва успел поймать меня, прежде чем я повисла на нём, тыча пальцем в конец коридора: — Это же Кёниг! — с паузами между вдохами, как будто проверяет, соответствует ли кислород стандарту DIN! Высокий резко выхватил пистолет, но фигура в анораке уже сделала шаг вперёд — медленный, размеренный, почти театральный. И тогда из-под капюшона донёсся голос, чёткий, холодный, с идеальным берлинским акцентом: — Ёми. Доложи статус. Я мгновенно спрыгнула с парня в маске, вытянулась по струнке и отчеканила: — Операция «Спасение двух идиотов» — завершена успешно! Стул — шатается, кофе — кончился, но связь восстановлена. Потери минимальны: один воображаемый кот, две жвачки и чувство реальности у одного из спасённых. А ещё парень в маске симпатичный... — Du hast einen Stuhl beschädigt? — спросил он, переводя взгляд на опрокинутый стул. — Не я! Они! — ткнула я пальцем в наших «спасителей». — Привязали меня к нему, как к трофейной антикварной мебели! А он и так на одной ножке держался! Кёниг молча подошёл к стулу, присел, осмотрел соединения, затем достал из кармана маленький блокнот и что-то записал. — Material degradation due to humidity and neglect. Not your fault. Парень в маске открыл рот, но Кёниг уже повернулся ко мне: — Где Никто? — В радиусе пятисот метров. Где-то там, где сейчас доносится звук взрывающейся микроволновки и крики: «ЭТО НЕ ПИЦЦА, ЭТО СИМУЛЯКР!». Глушит всё, что движется, думает или пытается подключиться к Wi-Fi. В том числе — местную флору. Я видела, как увял кактус. Кёниг кивнул, как будто это был совершенно нормальный ориентир. — Хоранги? — Отбирает стратегический запас у собаки-мотоцикла. Уже на финальной стадии переговоров. Кёниг глубоко вздохнул — и впервые за всё время уголок его губ дрогнул. Почти улыбка. Почти. Он развернулся и пошёл вперёд. Мы последовали за ним. Из-за угла вдруг вылетел Хорёк — растрёпанный, с печенькой в зубах и глазами, полными триумфа. — У меня есть стратегический запас! — прохрипел он. — И собака теперь мой информатор! — Отлично, — бросил Кёниг, не останавливаясь. — Забери у него GPS-ошейник. И скажи, что если он снова будет лаять после 22:00 — его переведут в категорию «неорганических отходов». Где-то сверху раздался звук, похожий на смех, завершающийся электрическим треском. — Никто активировал «Реальность 2.0», — сказала я. — Надеюсь, на этот раз без единорогов. И мы двинулись дальше — сквозь тьму, пыль и хаос, который, впрочем, был нашим родным домом. — Кёниг… — начала я ныть, прихрамывая и потирая затекшую руку. — А можно я теперь хоть чашку кофе? Я же спасла двух ваших, простите, ценных кадров. Один из них до сих пор думает, что «оленёнок» — это комплимент. И вообще… как вас зовут? — Гоуст, — буркнул парень в маске. — Прайс, — коротко бросил второй. Я прищурилась, переводя взгляд с одного на другого. — Серьёзно? Гоуст и Прайс? Как будто вас назвали по списку трендов 2018 года: «Призраки, Цены и Прочие Кошмары». — Хотя… — добавила я, оглядывая их грязные куртки, усталые глаза и общую ауру «я бы лучше спал под мостом» — …вполне соответствует. Гоуст пожал плечами: — А тебя зовут Ёми. То есть «земля мёртвых», если верить тому, что Никто написал в моём файле. С пометкой: «Опасна, но милая. Не давать доступ к кухне после полуночи». — Это было один раз! — возмутилась я. — И микроволновка сама начала первая! Кёниг, шагавший впереди, не оборачиваясь, произнёс: — Die Mikrowelle war nicht schuld. Du hast sie provoziert mit deinem «Experiment: Ramen + Wodka». — Это был научный прорыв! — парировала я. — Мы должны были создать портал в измерение вкуса! — Вместо этого ты создала измерение запаха гари и слёз, — сухо заметил Прайс. — Ты вообще за кого? — резко обернулась я к Прайсу, чуть не споткнувшись о торчащий из пола провод, пульсирующий тусклым фиолетовым светом. — На меня или за него? Прайс замер. Потёр щетину, будто пытаясь стереть с лица последствия трёх бессонных ночей и одного экзистенциального выбора. — Я… — начал он. Исчезла привычная издевка, осталась только непривычная твердость. — Я за тех, кто видит треснувшую ножку, а не выставочную табличку. Когда все кричат о шедевре, он говорит: «Он качается». Гоуст фыркнул: — Ого. Поэзия от Прайса. Следующим шагом — слёзы и гитара. — Заткнись, Призрак, — буркнул Прайс, но уже без злобы. — Просто… я видел, как «Тишина» забирает людей. Не убивает. Не пытает. Просто делает их… вежливыми. Они начинают говорить «спасибо» приказам. Улыбаются, когда им ломают пальцы. И пьют кофе без вопросов. — Он посмотрел на меня. — А ты… ты до сих пор споришь со стульями. Это значит, что ты ещё живая. А живых я всегда выбираю. Я моргнула. Потом — не удержалась — ухмыльнулась: — Так я тебе нравлюсь, потому что я грубая? — Нет, — серьёзно ответил он. — Потому что ты настоящая. Даже твой воображаемый кот — настоящий для тебя. А это уже победа над системой. Кёниг, всё это время шагавший впереди, вдруг остановился. Не обернулся. Но плечи его напряглись — едва заметно, как у человека, который только что услышал нечто, нарушающее протокол: «Не проявлять человеческие эмоции в зоне активной деградации реальности». — Genug, — сказал он тихо. — Сам молчи, — бросила я, подбоченившись и чуть прихрамывая вперёд, прямо к спине Кёнига. — Вдруг денёк другой, и я уже за мужем… Брошу вас всех, и будете плакать в пустом штабе, глядя на шаткий стул и вспоминая, как я спасала вам задницы! Кёниг медленно повернулся. Не резко. Не с угрозой. Просто… посмотрел. И в его глазах, обычно ледяных, как архивы ФСБ, мелькнуло нечто странное. Почти человеческое. Почти… обиженное. — Du würdest nicht gehen, — сказал он тихо. — Nicht, solange dein Kater noch keinen Namen hat. Я фыркнула, но щёки предательски заалели: — А если я назову его «Кефиром» и уеду в деревню заводить коз? — Тогда, — вмешался Гоуст, — мы пришлём Хоранги с «стратегическим запасом» в виде капусты и старого Wi-Fi-роутера. Он устроит осаду твоего сарая до тех пор, пока ты не выйдешь и не скажешь: «Ладно, вы победили. Давайте обратно в ад». — А если я выйду замуж за фермера, который не верит в технологии? — парировала я, скрестив руки. — Тогда, — холодно произнёс Кёниг, — я лично приеду. Привезу ему кофе. Без кофеина. Он сделает глоток… и поймёт, что мир без хаоса — всё равно что инструкция по сборке шкафа из IKEA, где только текст, а картинок нет. И ты сидишь с винтом в зубах, пытаясь понять, куда он подходит... И он тебя отпустит из вежливости. — Хорошо. У меня есть Гоуст... — протянула я, чуть запнувшись, будто пыталась ухватить за хвост ускользающую мысль. — И Кёниг. И даже Хорёк, чёрт его дери, с его капустными амбициями... Так что, может, и не уйду. Пока. Гоуст тут же поднял бровь, прищурившись так, будто только что выиграл в покер на судьбу целой вселенной. — «Пока» — это уже прогресс, — пробормотал он, доставая из кармана потрёпанную пачку леденцов. — Держи. С мятой. Чтобы не передумала слишком быстро. Я взяла леденец, но не стала разворачивать. Вместо этого сунула его в карман — на всякий случай, как талисман против собственной глупости. — А если ваш «ад» вдруг станет слишком скучным? Что тогда? Кёниг снова повернулся ко мне, на этот раз с едва заметной тенью усмешки в уголках губ. — Тогда мы устроим бунт. Прямо посреди ночи. Зажжём костёр из старых отчётов, станцуем вокруг него в носках, и ты расскажешь нам ту историю про ведьму, которая продала душу за Wi-Fi. Я вздохнула, но уже без злобы. Только с той усталой теплотой, что остаётся после долгой перепалки с теми, кто знает тебя лучше, чем ты сама. — Ладно. Но если кто-то ещё раз спрячет мои носки в холодильник... — Это был эксперимент, — парировал Никто, поднимая руки в жесте сдачи. — Мы проверяли, можно ли заморозить абсурд. — Не получилось, — сухо заметил Прайс. — Абсурд у нас вечный. Как подписка на облако. — Ну ладно. Остаюсь. Но только потому, что вы — единственные, кто терпит мои утренние монологи про смысл жизни и сыр критички. — И потому что без тебя, — тихо сказал Кёниг, — наш ад становится просто квартирой. А нам нужен именно ад. С тобой. Гоуст кивнул, протягивая мне чашку чая, которую, видимо, грел в руках всё это время. — Пей. Пока не остыл. Как и мы — пока не остыли. И я поняла: уходить некуда. Потому что дом — это не место. Это те, кто ждёт тебя с чаем, даже когда ты грозишься уехать в деревню с котом по имени Кефир...