Тактильный голод

Поездка обратно напомнила мне о мужском и женском. Кто-то орал друг на друга, как будто от их крика зависели обороты двигателя. Кто-то дрался за последнюю печеньку с предсказуемым исходом в виде крошек в волосах. Кто-то разговаривал сам с собой, причём явно получал более интересные ответы, чем от остальных. А я в этой компании была то ли Гордоном в особо яростной серии, то ли Барановской в момент принятия судьбоносного решения, а может, оба в одном флаконе, и этот флакон кто-то хорошенько встряхнул. Гоусту было фиолетово с радужными переливами, как и Кёнигу. Сидели и, кажется, вели учёт мух по полу: «Вон та, в полоску, уже была. Засчитываем как рецидивистку». Видимо, их пригласили в качестве массовки высшего разряда — той, что не просто кричит «уууу» и «фууу», а делает это с таким ледяным, убийственным безразличием, что у зрителей пропадает желание аплодировать. Либо как актёров, которым дали единственную ремарку: «Плакать при каждом удобном случае и спрашивать: «КАК ТАК МОЖНО?», делая при этом глаза, как у оленя, увидевшего свой налоговый отчёт. — А ну-ка, тихо! — вдруг рявкнул Кёниг, не поднимая глаз от пылинки, которую он, похоже, уже не только классифицировал, но и вынес ей предупреждение за неподобающую форму. — Если вы ещё раз произнесёте сакраментальное «а ведь могло быть иначе», я вас всех запишу в протокол как «потенциальных угроз» и отправлю на переподготовку. Тишина. Даже пылинки замерли в воздухе, будто боясь пошевелиться и попасть под раздачу. Я обвела взглядом нашу странную, чумазую, явно нуждающуюся в терапии «семью». — Ну что, ребята… домой? — Домой? — переспросил Гоуст, поднимая бровь так высоко, что она почти скрылась под маской. — Ты имеешь в виду ту самую конуру с протекающей крышей, где Никто однажды в порыве вдохновения подключил микроволновку к спутниковому интернету, и теперь она шлёт в космос SOS-сигналы? — Именно ту, — широко улыбнулась я. — Тогда вперёд, — сказал Кёниг, вставая с таким видом, будто поднимается не с сиденья, а с трона, сделанного из служебных инструкций. — Но сначала — правила. Они просты и не подлежат обсуждению. Первое. Никто не пытается объяснить Хоранги, что капуста — не валюта. Мы уже проходили это. Инфляция кочанов нас всех доконает... — А если мы притащим вместо «Войны и мира» коробку кассет с порно? — вклинился Хоранги, уже натягивающий перчатки с таким видом, будто готовится не к поездке домой, а к ограблению банка. Кёниг медленно, как танковая башня, повернул голову к Хоранги. Его взгляд выражал такую степень разочарования в творении, что, казалось, воздух вокруг него слегка подмерзал. — Хоранги, — произнёс он, и его голос стал тихим и идеально ровным, как лезвие гильотины. — Если вместо великого романа вы принесёте хотя бы одну кассету с кричащей надписью «ЖАРКОЕ ВИДЕО», я лично обеспечу вам дебют в школьной постановке «Колобок»… в роли пылесоса. Без слов. Только звук всасывания. Хоранги фыркнул, но в его глазах промелькнула искорка подлинного ужаса. Он с преувеличенной аккуратностью стал натягивать вторую перчатку. — Ладно, успокойся, родной! Шучу я, шучу! «Война и мир» в мягкой обложке, без доказательств покупки, как некий литературный священный грааль. — Тогда ищите хорошо, — невозмутимо ответил Кёниг, поправляя и без того идеальный воротник. — Или воруйте искусно. Меня не интересует процесс. Меня интересует результат в виде книги на столе к утру. — Хватит нудеть, Кёниг. Тебе не семьдесят, и ты не бабка у подъезда, которая за хлебом ходит три часа, — фыркнула я, скрестив руки и бросив вызов его ледяным очам. Кёниг медленно, будто смакуя момент, повернулся ко мне. В его взгляде промелькнуло что-то — может, удивление от наглости, а может, и скучающее любопытство, как у учёного, увидевшего новую, но не слишком перспективную амёбу. — А вы, мисс… — он сделал театральную паузу, хотя моё имя он знал лучше, чем номер своего протокола, — решили сегодня взять на себя роль адвоката дьявола? Или, может, вам приспичило сыграть роль живой совести для Хоранги? Уверен, эта роль будет немой и очень нервной. Или, как вариант, той самой бабки у подъезда? У меня как раз есть запасная шаль. В клетку. Очень бодрящий узор. — Лучше быть бабкой у подъезда с горящими глазами, чем ходить с лицом, как будто тебе весь мир должен «Войну и мир» в мягкой обложке, да ещё и с кассовым чеком, — огрызнулась я. — А почему бы и нет? — пожала я плечами. — У меня, в отличие от иных личностей, ещё не все мосты сгорели. Некоторые просто слегка обуглены и очень живописно дымятся. И, кстати, — добавила я, уже поворачивая ручку двери, — если в процессе я наткнусь на кассету «для взрослых», я непременно подброшу её тебе в почтовый ящик. С открыткой: «С нежностью. От Хоранги. Чтобы скрасить ваши вечера». Прайс подавился собственным смешком, который больше походил на звук заводившегося мотора. Кёниг лишь глубоко, многострадально вздохнул. Но в этом вздохе, если очень хорошо прислушаться, можно было уловить едва заметную, микроскопическую нотку… возможно, даже уважения. Или, может, просто предчувствия головной боли, которая придёт вместе с нами домой. Что, в общем-то, было одно и то же. Прайс ударил по тормозам так, что мои зубы звякнули, словно монетки в копилке для сбора денег на «психологическую помощь». Машина возмущённо чихнула, выплюнув клубок сизого дыма, и замерла, будто раздумывая, не подать ли ей в суд на водителя за ненадлежащее обращение. — Прибыли, — объявил Прайс, кивая на это чудо архитектурной мысли. — Выходим. Дверь, естественно, заклинило. Потому что в нашей вселенной банальное действие «открыть выход» всегда требовало либо применения грубой физической силы, либо знания трёх забытых паролей от советского сейфа. Я дёрнула ручку на себя. Ручка, издав жалобный металлический скрежет, осталась в моей руке. Кёниг медленно закрыл глаза. Это был его фирменный жест, означающий, что он мысленно заполняет бланк на списание имущества по статье «Ущерб, нанесённый тупостью». — Великолепно, — протянул он, не открывая глаз. — Мисс, вы только что лишили нас единственного средства эвакуации. Поздравляю. Теперь мы заложники этого автобуса, а Хоранги — наш главный переговорщик. Удачи, он, кажется, уже забыл, как называется страна, в которой мы находимся. Гоуст, не отрываясь от созерцания потолка, где теперь явно образовалась целая династия пылевых клещей, лениво пнул ногой аварийный люк. Люк поддался с таким звуком, будто его открывали последний раз во время падения Берлинской стены. — Люк, — басом произнёс он, глядя на нас сверху вниз, с высоты своего безразличия. — И пока вы тут играете в «кто сломал ручку», муха в полоску только что родила. Население растёт. Демонстрируем солидарность, выходим через потолок. Пришлось вылезать через аварийный люк, что в моих обстоятельствах означало грациозное сползание по чьей-то куртке в придорожную крапиву. Крапива, к слову, выглядела так, будто тоже прошла курс выживания в Афгане и теперь питалась исключительно ненавистью и адреналином. — Так, — скомандовал Кёниг, отряхивая с идеальных брюк репейники с видом генерала, инспектирующего поля после ковровой бомбёжки. — Марш отсюда. И если по дороге кто-нибудь спросит, почему мы идём гуськом и шарахаемся от каждого куста, мы говорим, что это тактическая подготовка к войне с местной флорой. До нашей «конуры» мы добирались сорок минут. Когда мы наконец подошли к дому, крыша действительно протекала. Но не у дома, а у нас. — Ладно, ребята. Заходим тихо. И, Хоранги... — Что? — настороженно переспросил он. — Если увидишь тостер, не трогай. Он сейчас на задании. А, Кёниг... — Да? — устало прикрыл он глаза. — ...всё-таки купите мне ту шаль в клетку. Кажется, она мне скоро понадобится.