Тактильный голод

Это мог быть спокойный вечер. Тихий, размеренный, с чаем и просмотром документалок о том, как серийные маньяки-неудачники прячут тела в фундаменте. Но нет. Мы с Хоранги, будучи изрядно пьяными, решили, что лучшая идея на ночь глядя — пойти в лес за грибами. Инициатива, как водится, исходила от него, но я великодушно взяла на себя роль идеолога, выдав гениальный, неоспоримый аргумент: «Пацаны, я такие пиздатые грибы в детстве ела! Галлюцинации были — мама не горюй, а вкус — просто пушка!» Мы брели по ночному лесу, будто искали не белые грибы, а схрон с оружием или как минимум закладку «сюрприз для ментов». Фонариками не светили — «чтобы не демаскироваться», как выразился Хоранги, хотя на деле мы просто боялись, что свет спугнёт нашу удачу. Или нас самих. Я шла впереди, уверенная в себе, как Наполеон перед Ватерлоо. Историческая неточность мне была по барабану, зато пафос — то, что надо. Всё шло по плану. Я успела трижды споткнуться, пытаясь перешагнуть через пень, и, наконец, со всей дури наступила на муравейник. Я выдала такую трёхэтажную тираду на чистом русском, что где-то в соседнем регионе, наверное, упала икона. А через секунду из кустов донёсся шорох и дикий, нечеловеческий ор. Инстинкт самосохранения в моей голове нажал на красную кнопку «паника», а мозг выдал единственную доступную тактику: «Кусай первым!». Замес был коротким, но эпичным. Точнее, он закончился ровно в ту секунду, когда Хоранги — мой личный хорёк в человеческом обличье — со стоном оттащил меня за шкирку от «непрошеного гостя». — Пусти! Он первый начал! — визжала я, пытаясь лягнуть нападавшего, который, как выяснилось, довольно громко и обиженно скулил в ответ. — Отпусти, идиотка! Это лиса! — рявкнул Хоранги, наконец включив фонарик и направив луч мне прямо в лицо. Я замерла. В свете мощного тактического луча (которым Хоранги, сука, чуть не выжег мне сетчатку) на меня смотрела лиса. Обычная, рыжая, лесная лиса. Она сидела на задних лапах, прижав уши, и смотрела на меня с выражением такого глубокого, экзистенциального осуждения, что мне вдруг стало стыдно за всё человечество. Из её пасти, которую я в порыве безумия только что пыталась перекусить пополам, торчал тот самый «пиздатый» гриб. Лиса, видимо, приняв решение, что связываться с нами ниже её достоинства, развернулась и, грациозно нарушая все законы физики, растворилась в темноте. Только хруст веток выдавал её путь к отступлению. — Ну, — наконец произнёс Хоранги, — грибы мы, кажется, не нашли. — Зато нашли приключения, — философски заметила я, отплёвываясь от лисьей шерсти. — И личный контакт с местной фауной. Считай, экологическое просвещение. До базы мы плелись молча. Алкоголь окончательно выветрился, уступив место зуду в ноге (муравьи, суки, оказались мстительными). Когда мы ввалились в нашу «конуру», там сидели Кёниг и Гоуст. Кёниг полировал нож с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба человечества. Гоуст выпускал дым кольцами, уже докуривая вторую пачку сигарет за вечер. Кёниг медленно, очень медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по моему лицу, перепачканному землёй и муравьиной кислотой, затем на мою футболку, украшенную клочьями рыжей шерсти, и, наконец, на Хоранги, который выглядел так, будто его побили гопники в подворотне. — Я даже боюсь спросить: где вы были? — его голос был настолько тихим, что я невольно вздрогнула. Это был не вопрос. Это был приговор, ожидающий признания. — На тактическом выходе, — выпалила я, стараясь держаться прямо, несмотря на то, что из моего левого ботинка предательски вылезал муравей. — Изучали местную флору и фауну на предмет... э-э... скрытых угроз. Кёниг медленно отложил нож. Звук металла о стол прозвучал как выстрел. — Скрытых угроз, — повторил он, словно дегустируя это словосочетание. — И в качестве скрытой угрозы выступала... лиса? — Она первая начала! — не выдержал Хоранги, тыча пальцем мне в спину. — Она украла гриб! А она... она решила провести с ней профилактическую беседу! — Беседа была короткой, — буркнула я, сплёвывая очередной клок рыжей шерсти. — Она оказалась невосприимчива к моим аргументам. Гоуст, который до этого молча наблюдал за этой сценой, наконец пошевелился. Он медленно поднял руку, стряхнул пепел в стоящую рядом консервную банку и подал первый за вечер голос: — Гриб? Кёниг перевёл взгляд на Гоуста, затем на меня. — Гриб, — эхом отозвался он. — Пиздатый, — уточнила я, прежде чем мой мозг успел включить цензуру. — Такой... с пятнышками. И лиса его жрала. Я хотела отобрать. Кёниг смотрел на меня. Он не моргал. Я была уверена, что он не дышит. Где-то в глубине его чёрной маски, я чувствовала это каждым нейроном своего переутомлённого мозга, происходил тихий, методичный процесс переоценки всех жизненных ценностей. Всех протоколов. Всех решений, которые привели его к тому, чтобы связать свою судьбу с людьми, способными вступить в рукопашную с диким животным из-за мухомора. Гоуст, не произнося ни слова, открыл стоящую перед ним аптечку, достал антисептик, бинты, антигистаминное и уголь, и молча пододвинул всё это ко мне. В этом жесте было больше красноречия, чем в тысяче слов. Это был жест человека, который давно перестал удивляться, но всё ещё сохранял остатки профессиональной ответственности. — Вы, — наконец произнёс Кёниг, и каждое слово падало на пол, как свинцовая плита, — Idioten... Хоранги мгновенно закрыл рот и изобразил на лице глубокую, всепоглощающую скорбь. Гоуст сделал ещё одну затяжку. Кольцо дыма медленно поплыло к потолку. — Пятнышки, говоришь? — его голос был пугающе ровным. — Красные на белой ножке? И пахнет сыростью с привкусом сырого мяса? — Да! — обрадовалась я, что хоть кто-то меня понимает. — А ты откуда... — Это не гриб, — перебил Гоуст, глядя на меня с той же жалостью, с какой смотрят на подбитую бронетехнику. — Это мухомор. И судя по тому, что ты описываешь... ты жевала его вместе с лисьим носом. В комнате повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать тем самым ножом Кёнига. — Scheiße , — устало выдохнул Кёниг, снимая маску и массируя переносицу. — Хоранги. Ведро. Сейчас же. — В смысле ведро?! — возмутилась я, скрещивая руки на груди. — Я его просто лизнула! Методом тыка! Для калибровки вкуса! — Ты шипела на лису и жевала! — предательски взвизгнул Хоранги, уже пятиясь к двери за ведром. — Я видел, как у тебя изо рта споры сыпались! — Это была слюна от ярости! Я хотела было топнуть ногой, чтобы подчеркнуть свою правоту, но тут заметила одну странную деталь. Муравей, который всё это время сидел на моём ботинке, медленно поднял переднюю лапку, снял с головы воображаемый цилиндр и вежливо мне поклонился. Я моргнула. Муравей достал крошечную скрипку и начал наигрывать мотив «Катюши». — Эм, пацаны... — протянула я, заворожённо наблюдая, как нож Кёнига на столе начинает тихо пульсировать в такт музыке, переливаясь всеми цветами радуги. — А лиса... она точно ушла? Потому что мне кажется, она сейчас сидит на шкафу и курит твою сигарету, Гоуст. Гоуст медленно повернул голову к шкафу. Прищурился. — Нет, — спокойно ответил он, стряхивая пепел. — На шкафу сижу я. А лиса... лиса, кажется, уже вызвала эвакуацию. Кёниг тяжело вздохнул, достал из аптечки шприц с антидотом и посмотрел на Хоранги: — Держи её. И молись, чтобы она не начала кусать тебя. Гоуст затянулся в последний раз, раздавил окурок в банке, поднялся и, проходя мимо меня, тихо, почти ласково произнёс: — Промой рот. Лисы бешенством болеют. — ...Она реально бешеная? — прошептала я. — Хз, — честно ответил Хоранги. — Но если завтра у тебя появится желание укусить Кёнига — не сдерживайся...