Танцы на стёклах || Кащей

«Дорога до зоны под Казанью показалась Кащееву адом. Вечно подпрыгивающий на кочках и колдобинах автозак, духота и двое надзирателей по обе стороны от него. Там, куда его везли, были совсем иные правила и устои. Тюрьма со своими авторитетами и крысами, готовыми на всё, чтобы выслужить либо перед администрацией, либо перед бывалыми сидельцами. Машина с грохотом заехала на территорию зоны. Охрана со скрипом закрыла двери. Теперь они находились за большим бетонным забором с колючей проволокой. Никиту вывели из автозака. Прохладный ветерок сразу начал играть в тёмных завитках. В воздухе витал сладковатый аромат цветущей липы. Порыв принес хоть и недолгое, но такое долгожданное блаженство, пока его не пропихнули в здание колонии, отнимая последний глоток свободы, которой у него уже не было. Оформление, бумаги и прочая мишура прошли мимо него словно в замедленной съемке или в дымке. Парень односложно отвечал на вопросы. Сознание находилось совсем не здесь, а рядом с Леоновой. Она рыдала и брилась в истерике, видя как его заталкивают внутрь железного коробка на колёсах. Ей было очень плохо. Такой он не видел её даже тогда, когда умерла Ольга Владимировна... И опять он не смог сказать ей то, что чувствует. Супер не спеша переоделся в выданный комплект. Майка, телогрейка с его инициалами и жёсткие серые штаны. Второй забрал на сменку вместе с постельным бельем и матрасом с подушкой. Чувствуя на своих плечах руки конвоиров, дошел по тускло освещенным коридорам, пахнущим сыростью, до двери с табличкой семнадцать. Охранники звякнули ключами и открыли камеру, впихивая туда осужденного. И снова лязг замка. Окончательный... Никита выпрямился и оглядел пространство перед собой. Две двухъярусные кровати, одна из которых пустовала. Посередине – стол и две лавки, на которых сидела пара зеков. Свет из зарешётчатого окна криво падал на них, отчего их тени на полу казались ещё более шире и внушительнее. — Добрый день, — сглотнул он вязкую слюну. — Ну здорово, — послышалось совершенно из другого угла. Никита несмело повернул голову на звук. С одной из нижних шконок встал мужчина лет сорока пяти. Короткий волос, подстриженный под машинку, светло-карие, хищные глаза и резкие скулы. На подкаченном теле, прикрытом майкой-алкоголичкой, виднелись синеватые наколки. — Кем будешь? — ухмыльнулся он, оглядывая совсем ещё зелёного пацана. — Кащеев. Никита, — выдохнул, пытаясь говорить ровно. — Из Казани. Супер группировки «Тяп-Ляп», — положил на стул вещи и шагнул к мужчине, подавая ладонь, как и положено по этикету. — Ну приятно познакомиться, Никитка. Интересно... Джавда и Скряба не берут к себе абы кого... да ещё и в смотрящих за возрастом. Ну посмотрим какой ты, — наградил его коротким рукопожатием. — Я – Паладин или же Владимир Дмитриевич. Один из тех, кто держит в своих руках города Союза и эту зону. Авторитет большой имею. Он развернулся и посмотрел на сокамерников. — Это, — указал на того, который сидел справа, с огненного цвета волосом и россыпью веснушек на улице. — Рыжий. Сам понимаешь почему, а напротив – Паук. С ним лучше в карты не рубиться. Всех обчистит. Шулер. — Здравствуйте, — уже более уверенно сказал Кащеев. Мужики кивнули ему и вернулись к своим делам. — Иди ка ты располагайся на свободной койке, а потом к нам за стол. Объясним правила и иерархию, — похлопал его по плечу авторитет. — На сколько тебя, кстати, закрыли? И за что? — Хорошо. Пять лет. Убийство, которого я не совершал, — кулаки Никиты сжались до побелевших костяшек. На лице выступили желваки. — О как! — усмехнулся и покачал головой Паладин. — Ну вот как раз и расскажешь нем всё в подробностях. Владимир отошел к коллегам, а паренёк, взяв свои вещи, подошел к одной из кроватей. Пытаясь сделать всё быстро и качественно, занял верхнюю шконку у стены и подложил под подушку сменную одежду. Закончив с расселением, он поочерёдно пожал руки остальным сокамерникам. Авторитет похлопал на лавку рядом с собой, приглашая его разделить с ними трапезу. — Благодарю, — опустился он на жёсткое дерево. Рыжий пододвинул ему ещё одну кружку с крепким чёрным чаем и кивнул, чтобы тот начинал рассказывать. — Посадили на пять лет. Двадцать четвертого, за несколько минут до выпускного, меня скрутили менты за убийство того, о ком никогда не слышал. В это время я был с девочкой, которая подтвердила алиби. На мою защиту стали ещё её соседи, но в итоге показания не пришили к делу и откуда-то нашли нож с моими отпечатками, которого, к слову, тоже не видел. Тридцать шесть часов меня продержали в отделе и по итогу осудили. — Быстро как-то, — подал голос Паук, поднимая пронзительные зелёные глаза. — Специально что ли упекли? Кому дорогу перешёл? Своим? — Дело сфабриковано. Так сказал адвокат. С товарищами у меня нормальные отношения. Я никогда никого не сдавал и уверен, что они тоже не стали бы идти и ни с чего доносить на меня, — с уверенностью проговорил Кащей. — Не зарекайся. Предать может даже самый близкий человек. Доверять нужно лишь себе... Значит, ты к нам чистый. И жертва обстоятельств, — хмыкнул Паладин и отпил из своей кружки мутную темную жидкость. — Кто ждет то тебя? Семья есть? Или детдомыш? И девочка эта, которая давала показания. Любите друг друга? — покосился он не паренька, который упорно молчал, не до конца понимая: можно ли им доверять. — Да не боись, Никитка. Вот у меня мать с отцом в Москве. Брат старший в Ленинграде. Больше никого. Рыжий – детдомовский, а Паук с батьком пьющим вырос. — Родители с сестрой. А та девочка... Ангел. Мы друзья с первого класса. Я люблю её. Не успел признаться. Но, мне кажется, что чувства взаимны, — непроизвольно улыбнулся супер, вспоминая Аришу. — Ещё и брат её так говорит. — Любовь – эт хорошо. У меня были жена с детьми, — отвел взгляд Владимир. В нём виднелась боль. — Признаешься на свидании. Небось приедет. Ну или в письме. Ладно, — хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание и развеивая мечты. — Пора объяснить наши правила. Слушай... И тут авторитет начал посвещать зелёного соседа в новый, совершенно незнакомый ему быт. Первое и самое главное – «быть правильным». Нельзя обманывать ближних, нужно быть честным. Второе – не сотрудничать с ментами и не вступать в какие-либо секции, если хочешь добиться хоть какого-то уважения. Если тебе пришьют это, опустят, как петуха. Будешь на посылках у блатных, если вовсе не забьют. Третье – не трогать чужое. Если нужно что-то взять, спрашиваешь разрешение. Четвёртое правило касалось общения. К уважаемым людям и авторитетам – «брат», к таким же как он – «мужик», «пацан». Не фамильярничать и никого не называть по фамилии. Пятое – не задавать лишних вопросов. Если хочется что-то узнать или спросить, нельзя насильно лезь к другим. У него под боком есть Владимир Дмитриевич. Но тоже нужно знать меру. Шестое затрагивало конфликты. Нельзя вмешиваться в чужую потасовку, не зная всех обстоятельств. Серьёзные вопросы и обвинения решаются коллективно или авторитетом. Самосуд не приветствуется. Седьмое – обиду не глотать. Показать слабость или пропустить оскорбление, унижение или побои – опуститься в иерархии. На любую предъяву адекватно реагировать, иначе статус потеряется навсегда. Восьмое или быт. Обязательное поддержание личной гигиены. Чистота вокруг нары и соответствующее поведение в сан-зоне. Категорически запрещалось: стукачество, гомосексуальные контакты и принуждение к ним. Это автоматически переводило заключенного в низшую касту «опущенных». Воровство у своих. Игра в карты без возможности отдать долг. И удар ниже пояса в драках. Никита слушал и кивал, пытаясь удержать все новые знания в голове и не смешать их в кашу. — Теперь постарайся их запомнить. И всегда... слышишь? Всегда придерживайся, — поднялся авторитет и похлопал его по плечу. — Знакомьтесь. Через два часа ужин. А потом свободное время. И ушел к себе на шконку. Парни снова посмотрел на новенького и начали рассказывать о себе. Они были совсем не отбитыми зеками, а вполне нормальными людьми. Просто запутавшимися. Рыжий, он же – Моисеев Егор Анатольевич, был всего на два года старше Кащеева. Девятнадцать лет. Родителей своих не знал, всю жизнь провел в детском доме. Осужден за угон новой волги и принесения сильных увечий транспорту. Семь лет, два года из которых уже отсидел. Паук – Денис Константинович Давыдов. Двадцать пять лет. Его отец начал беспросветно заливаться алкоголем, пытаясь унять боль от потери жены. Из-за отсутствия денег, ещё в пятнадцать, Паук научился обыгрывать людей в карты и стал профессиональным шулером. Осужден за мошенничество на срок в два года, полтора из которых уже пролетели. Лишь Паладин лежал и молчал, слушая своих ребят. Он не говорил, но от него исходили такие сила и власть, что, казалось, мог переломить одним словом. Мужчина не рвался ведать свою историю. На то были причины, одной из которых стала боль утрат. И выворачивать душу наизнанку не собирался. ***** В Казани атмосфера совсем не располагала к веселью. Кащеевы привезли домой детей и уехали к родителям забирать Адель. Жало, еле успокоив сестричку и накапав ей валерьянки со снотворным, уложил в постель. Вымотанная за эти несколько дней Ангел погрузилась в глубокий, но неспокойный сон. Выдохнув, Леонов прошел на кухню, где за столом сидел Роман и читал книгу. Пройдя к раковине, Женя налил себе стакан холодной воды и, резко опрокинув в себя, поставил его на гарнитур. Развернулся к отцу и, оперевшись о дерево, произнёс: — Она спит. Еле успокоил. Бедная Аришка. Так плакала... вырывалась. И Никиту жалко. Ведь не виноват. А по итогу отбывать срок будет. Хозяин квартиры опустил томик на столешницу и медленно поднял взгляд на сына. В глазах не было ни боли, ни сожаления. Пустота и безучастность. — Убиваться так по какому-то урке? Зря. Только здоровье портит своё, — фыркнул мужчина. — Если посадили, значит, за дело. — Чё? — округлил супер глаза в непонимании и подался вперёд. — Ты сейчас серьезно? Пап, ты в себе? Никита вырос на твоих глазах. Должен знать какой он. Кащеевы – наши друзья, а ты так говоришь об их сыне! — Я сказал правду. У нас самая честная милиция. Они не будут сажать ни в чём неповинного пацана, если нет никаких доказательств! — спокойствие плавно сменилось раздражением. На следующих словах голос приобрел твердые и повышенные нотки. — Если ты оправдываешь его действия, то сам далеко не ушел. А Кащеевы... упустили его. Нужно было отдать в Суворовское. Вас обоих. — Юлия и Сергей упустили? — брови взлетели вверх. На губах заиграла кривая ухмылка. Он оттолкнулся от гарнитура и подошел к отцу, облокачиваясь о столешницу руками. — Они – святые люди. Вырастили и дали ум не только Адель с Никитой, но и нам с Ангелочком. Можешь говорить что хочешь! Оправдываться и дальше плясать под дудки Ирки, но в глубине души ты сам знаешь, что это так. Ты был нормальным отцом лишь когда мама жила, а потом всё. Сдулся. Ты – ноль. Дырка от бублика. — Как ты со мной разговариваешь, сосунок?! — вскочил со стула Леонов и дернулся на Женю. Но не успел схватить и что-либо сделать. Он отпрыгнул от него. — Правда глаза колет? Ммм, ну ничё... пусть хоть кто-то поведает тебе это! Сиди и дальше с таким мнением, но знай, что лучше не раскрывать рта, а то окончательно лишишься не только нас с Аришкой, но и друзей, — махнул рукой и, развернувшись, ушел в их с сестрой комнату, оставляя его с горьким осознанием, что слова то... правдивы. ***** Лежа с прикрытыми глазами на жёсткой шконке под храп своих сокамерников, Никита прокручивал в голове все случившиеся с ним события последних нескольких дней. В это время, двадцать третьего, он весело болтал с Леоновой, качался на качелях и стоил планы на их общее будущее. Это было так реально и маняще. Сейчас же стало несбыточной роскошью, которая не наступит в ближайшие пять лет. Где-то внутри, на уровне сердца, ныла тупая, безжалостная боль. Он оставил там, почти без защиты, свою любимую девочку. Как она будет справляться без него? Ведь до этого каждый день они проводили вместе, поддерживали друг друга и помогали своим присутствием рядом. Да, она не предаст, но теперь будет справляться со всем сама. А семья? Что чувствуют сейчас? Аделька грустит по нему и хочет, чтобы старший брат рассказал ей какую-нибудь интересную историю. Мама... плачет или лежит с давлением, а папа пытается её откачать и успокоить, только вот у самого внутри всё разрывается на части. Пацаны с Женькой и старшими, небось, уже обсудили ситуацию. Он не оставит Ангелочка. Поможет и оградит от бед. Лишь один человек будет рад ситуации и подвернувшейся возможности. Адидас. Не упустит момент и начнет действовать. Будет крутиться около неё, задаривать подарками и уделять внимание... Руки парня сжались, сминая простынь под собой. Жгучая, невыносимая боль накатила на него с новой силой. Он был бессилен за этой решеткой. Оставалась надежда лишь на Жало и его верную девочку...» — Да уж... — вздохнула Арина и, высвободившись из его объятий, села на кровати. Одеяло сползло, оголяя её обнаженную спину. — Хорошо, что твои сокамерники нормально приняли тебя. — Да. Паладин – настоящий авторитет. Он рассудительный и справедливый. Держит в своих руках Союз. Кстатиии... — ухмыльнулся и замолчал. Леонова повернула корпус к нему. Длинные локоны прикрывали грудь, оставляя место для фантазии. — ...он приедет на свадьбу к Жало. И Рыжий с Пауком тоже. Как раз представляю тебя в качестве моей девушки и возьму разрешение на брак. Брови девушки взлетели вверх, а глаза округлились от услышанного. Голос стал тише и с легкой ноткой удивления: — Так быстро?.. Я, конечно, не против... но, как-то всё навалилось разом. Зачем нужно какое-то разрешение? — Мы и так потеряли кучу времени, — сел Кащей рядом с ней и взъерошил рукой кудри. — Я, как и твой брат, вор в законе. Мне нельзя иметь семью, но, если главный посчитает, что ты – достойна, то одобрит. А Паладин, ещё когда мы сидели, понял это по нашим рассказам. — Сложно, — мотнула она головой. — Ладно. Я в душ. Не скучай, — чмокнула его в щеку и, откинув одеяло, пробежала в ванную. Дверь хлопнула, включился свет и послышался шум воды. Никита проследил за ней хищным взглядом. Фантазии начали вырисовывать жаркие сцены. Горячие капли на её нежной коже... его член напрягся. — Не буду скучать... — ухмылка стала ещё шире. Он резко освободился от одеяла и, поднявшись, размеренной походкой направился к ней. Тихий щелчок дверной ручки. Бесшумное движение. Кащеев перемахнул через бортик ванной и встал за ней. Шершавые, мозолистые ладони опустились на мокрые, хрупкие плечи. Ангелок вздрогнула от неожиданности и резко повернула на него голову. — Ты чего? Места мало! — она попыталась развернуться всем телом, но он уже прижал её к кафельной стене. — Зато весело. Ты же не хотела, чтоб я скучал, — он поймал губы в поцелуй, руки скользнули по мокрому телу. Арина закатила глаза, но не стала сопротивляться. Вода лилась горячими струйками по их телам, смывая остатки сна. Оставляла лишь жгучее желание. Парень прижался к ней всем телом. Ладони опустились к её бёдрам и подняли миниатюрное тело, заставив обвить ногами его торс. — Тесно... — прошептала она, но её голос тут же оборвался, чувствуя как он вошёл в неё одним резким движением. Леонова вскрикнула и впилась ногтями в его плечи, оставляя красные полумесяцы. Вода не спеша стекала по их сплетённым телам. Никита двигался медленно почти невыносимо, чувствуя каждую складку, каждый её вздох. Потом быстрее. Сильнее. Их дыхание стало тяжелым, смешиваясь с паром. Ангелок запрокинула голову. Мокрые волосы прилипли к стене, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Он поймал её взгляд. Светло-карие глаза, обычно такие озорные, сейчас стали тёмными от желания. — Никит... — голос сорвался. Парень одной рукой поднял её ногу выше, изменив угол и почувствовав как она вздрагивает от резких толчков. С каждым движением он узнавал её тело, понимая где прикоснуться, замедлиться или ударить. И он понял. Сейчас Кащеев играл на ней, как на инструменте, выжимая то хриплые стоны, то прерывистые мольбы. Пар становился гуще, дышать стало невозможно, но им было всё равно. Они двигались в этом белом тумане, как в своём отдельном мире, где были только эти двое, момент и безумное желание. Девушка закричала, кусая его за плечо и заглушая звук. Никита почувствовал, как её мышцы судорожно сжимается вокруг него волна за волной. Это стало последней каплей. С низким стоном он выскользнул из неё, изливаясь в ванную и прижав любимую к стене. Они стояли, тяжело дыша, ещё несколько минут. Вода смыла их грех. Им было хорошо. Получили то, что хотели. — Ванна... — наконец прошептала она. — Не для этого придумана. Кащей хрипло рассмеялся, отстраняясь, но тут же поймал, когда её ноги подкосились. — Зато весело, — повторил он свои же слова, целуя её в мокрые волосы. — Так. Выходи. Не мешайся, — Леонова вытерла лицо ладонью и ткнула пальцем ему грудь. — Ага, — сорвал с крючка одно из белых махровых полотенец и ступил на резиновый коврик. Быстро вытерся и скрылся за дверью. — Дурак, — пробурчала Арина, но на лице, вопреки всему, сияла довольная улыбка. Помыв голову, она выключила воду и, насухо вытеревшись мягким полотенцем, уложила волос, сделав его прямым. Повязав ткань вокруг себя и взяв косметичку, вышла из душной комнатки и прошла вглубь номера. На застеленной кровати сидел Кащеев в брюках и с голым торсом, покрытым шрамами и тёмными наколками. Она прошла мимо и устроилась за туалетным столиком. — А, может, меня всё-таки Адидас упёк в тюрягу? — его голос разорвал тишину комнаты. Девушка перевела на него вопросительный взгляд через зеркало, давая понять, что слушает. — Жало ж говорил, что потом он приходил к тебе свататься. — Вова... — смутилась она, прикусывая нижнюю губу. — Как-то... не верится. Разве он мог провернуть такое? — Сам – нет. Но если насвистел своему папаше, то скорее всего. Дядь Кирилл имеет очень большие связи и деньги, — откинулся он на подушку и скрепил руки в замок на животе. — Давай тогда пробежимся по воспоминаниям? Может, что-то подозрительное откопаем. — Ну хорошо... «25 июля 1980-й год Тюрьма под Казанью Уже месяц Кащеев находился в колонии. Здесь был далеко не санаторий, но тело начало постепенно привыкать к распорядку дня и прочим занятиям. Деньги, сигареты и еду, присылаемые родителями, как и было положено, он скидывал на общак, чем постепенно начал зарабатывать уважение к себе. Ему, каждую неделю, приходили письма от семьи. Аделька рассказывала как проходят её деньки, а Юлия Александровна и Сергей Фёдорович писали о работе, простых мелочах и бабушке с дедушкой, которые пока не знали где он находится. На одном из тетрадных листов также были строки и о Леоновой. Она почти не выходила на улицу, сидя дома. В первые десять дней постоянно плакала и по вечерам пила валерьянку, чтобы хоть как-то успокоиться и уснуть. Никита отправил ей уже три конверта. Он, наконец-то, признался ей в своих чувствах. Рассказывал любые мелочи и пытался донести, что не нужно изводить себя, и здоровье дороже. Только вот ответа не получал. Будто бы она на что-то обиделась или злилась. По почему? Паренёк мечтал увидеть её родной, красивый почерк, почувствовать запах духов через бумагу. Но этого не было. — Ну ты чё раскис то? — подсел к нему за стол Паук. Взгляд невольно прицепился к строкам с милым подтекстом. — Ооо... ну ты вот мне скажи: нахера ты ей строчишь почти каждый день? Отправляешь. Делать нечего? Она ж не отвечает, а ты тут душу изливаешь. — Ангел просто занята. Или письма вовремя не доходят. Тем более ей плохо было. Поэтому могла не читать, — фыркнул Никита и сложил бумажку пополам. — А может, всё более чем прозрачно? Она поняла, что ждать тебя слишком уж долго. Ну и нашла себе кого-нибудь. Девочка ж красивая, наверное, видная. Чё ей одной сидеть? — ухмыльнулся Денис. — Арина не такая! — прорычал он, поднимаясь. Пальцы сжались в кулаки, а костяшки побелели. — Ты не знаешь её и не вправе говорить так! — Арина, значит... ну-ну... Бабы все такие! — также встал Паук. От былого задора не осталось и следа. — Как только увидят кошелёк и ласку, сразу съебут! — Заткнись! Она ни за что не предаст меня! — рявкнул Никита, уже готовый броситься на обидчика своей девочки. — ЗАМОЛЧАЛИ ОБА! — громкий голос Паладина заставил их замереть и развернуться. Он сидел на своей шконке. Взгляд перебегал с одного на второго. — Ты не прав. Обстоятельства разные бывают. Никитка знает какая эта Ангел на самом деле. Десять лет с ней знаком. Если с тобой Маринка так поступила, не значит, что надо всех под одну гребёнку ставить. А ты – молодец. Защищай её и высказывай своё мнение. Ну к руки протянули друг другу и перестали злиться. Парни переглянулись и, скривившись и нехотя, пожали ладони. Конфликт был исчерпан, но внутри каждого осталась та самая боль, которую, увы, не удавалось заглушить. ***** Казань Месяц она провела без него. Тяжело. Очень. Первое время, в независимости от часа, на неё могли накатиться истерика, плач. Она не могла засыпать без успокоительных, а если и получалось, её постоянно сопровождали кошмары. Женя с Настей и Кащеевыми помогали ей справиться с этой ситуацией. Хотя у самих внутри всё выгорало тупой, ноющей болью. Приехавшая из Сочи Янка, узнав последние новости, почти каждый день приходила к подруге и пыталась приободрить. Даже маленькая Даша хотела развеселить старшую сестричку, но получалось паршиво. А вот Ирина и Роман по вечерам читали ей нотации, что не нужно ждать какого-то уголовника, и под боком трется выгодная партия. А эта самая «выгодная партия» будто бы исчезла. Суворов скрылся с радаров. Да, он появлялся на базе группировки, но около Ангелка – нет. Ему было всё равно на состояние девочки. Он ждал своего часа. Леонова всё равно писала Никите письма. Слёзы падающие на бумагу, порой, размывали синие чернила, но это её не останавливало. Она отправляла ему запечатанные конверты, но они, почему-то приходили обратно или же просто на них не получала ответ. Сердце разрывалось, а душа рвалась к нему, требуя внимания, тех самых прикосновений и простого присутствия рядом. Но было лишь безразличие. Будто ему стало не нужно её присутствие в его жизни... Это постепенно уничтожало в ней ту жизнерадостную девчонку, которая была рядом с ним... Сейчас за окном квартиры на улице Свободы было жарко. Солнце пекло, а через приоткрытое окно, иногда, в комнату залетал легкий поток ветра. Арина лежала на кровати с книжкой в руках. Волосы спадали на страницы «Мастера и Маргариты». Пальцы скользили по строкам, но мысли уплывали совсем не в произведение, а к нему... Но вдруг такую благостную тишину разорвал настойчивый, знакомый голос, которого не слышала с выпускного: — Ангелочек! Аришка! Она вздрогнула, словно очнувшись ото сна. Книга мягко шлёпнулась на одеяло. Девочка встала с кровати и подошла к окну, отодвинув тюль. Внизу, запрокинув голову, стоял Адидас в белой футболке и синих, слегка поношенных джинсах. Увидев её, он широко улыбнулся. Янтарные глаза вспыхнули на солнце. — Вов, ты чего? — голос прозвучал слегка сонно. — Где пропадал весь месяц? — Выйди, пожалуйста. Поговорить надо! — проигнорировал последний вопрос. Его улыбка стала ещё шире. — Что-то случилось? — нахмурилась Леонова. В тоне прозвучало беспокойство. — Нет. Выходи! Она тихо вздохнула, закатив глаза. Махнула ему рукой: «Жди». Задернула окно, оборвав поток жара. Быстро переоделась в белый, льняной сарафан на тонких бретелях, причесала тёмные локоны и прошла по квартире. Надела бежевые босоножки на ремешках и вышла из квартиры. Легкие шаги и, наконец, оказалась на улице. Он стоял, прислонившись к стене подъезда, и при её появлении выпрямился. Сделал шаг навстречу. И словно фокусник, из-за спины возник букет. Пятнадцать розовых роз. Арина замерла. Пальцы невольно сжались. Она смотрела то на цветы, то на лицо друга, не понимая. — Привет, Ангелочек. Это тебе, — Вова протянул букет. Она медленно взяла его, но не прижала к себе, а держала чуть в стороне, как что-то чужое. — Вовчик, во-первых, это дорого, — нахмурилась и снова глянула ему в глаза. — Во-вторых, зачем? У меня День рождения был месяц назад. Ты тогда дарил букет. Суворов махнул рукой, и на миг в его взгляде мелькнуло что-то властное, привыкшее, что деньги сметают любые вопросы. — Эти бумажки для меня не проблема, — глубоко вздохнул, собираясь с духом. Его голос стал тише и настойчивее. — Арин, ты мне очень нравишься. Я хочу предложить тебе ходить вместе. Тем более, когда будешь работать в театре, нужно по вечерам возвращаться домой. Темно. Надо, чтобы кто-то тебя сопровождал. Воздух вокруг словно сгустился. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Дар речи пропал. Губы чуть приоткрылись, но звука не последовало. Где-то внутри всё перевернулось и упало. — Арин? Всё хорошо? — он наклонился к ней. Она заморгала, отгоняя наваждение. — Вовочка, — голос дрогнул, стал очень мягким, но твёрдым. — Не пойми меня неправильно. Ты очень хороший парень. Но я ни с кем не планирую встречаться в ближайшем будущем. И... мы друзья. Тем более у тебя есть Шехрез. И... Никиту посадили. Это неправильно сейчас. Прости. Она аккуратно вернула ему букет. Потом, сделав шаг вперёд, быстро обняла его, почувствовав запах одеколона и пота. Пока Леонова прижимала его к себе, у него внутри всё закипало. Злоба поднималась, очерняя всё тепло момента. На неё. На её глупую верность. На этого ненаглядного Никиту, который даже сейчас, сидя в своей вонючей тюрьме, как тень, стоял между ними. Он чувствовал, как, сами по себе, сжались кулаки, а ногти впились в ладони. Арина отстранилась и, развернувшись, сделала шаг к подъезду. И тут в нём что-то сорвалось. Спокойствие, расчёт, игра в благородство... всё улетело к чёрту. Парень резко бросился вперёд и схватил её за запястье, разворачивая лицом к себе. — Ай! — вскрикнула она от неожиданности и боли. Испуг мелькнул в её глазах. Она увидела совсем другое лицо. Не его, а искажённое злобой, с тонкими белыми полосками у губ и желваками. — Похуй на эту дуру! Чем Кащеев лучше меня? А? Говори! — его голос стал низким, опасным. — Я к тебе и так, и сяк! Люблю с девятого класса! Шоколадки, розы дорогие, часы грёбаные, подарки! А он что? А? Полевые цветы или с клумбы, маленькие конфетки, песня под гитару? Он в тюряге за убийство сидит! Очнись, Ангел! — Мне больно! — голос сорвался. Девочка попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Никита ни в чём не виноват! Его подставили, дело сфабриковано! Я его знаю с первого класса! Мы – лучшие друзья! Леонова замолкла на секунду, переводя дух, и посмотрела на него. В её взгляде теперь не было страха, лишь ярость и уверенность. — Хочешь знать, чем он лучше? — прошептала так, что у него похолодело внутри. — В его подарках и внимании есть душа. Те же цветы... он их не купил за бумажки, а сам собирал, зная, какие я люблю. Никита мне ближе всех. Мы знаем секреты друг друга. Он тот, кому я доверяю, как себе! — с последними словами рванула руку с такой силой, что ему пришлось разжать пальцы. Ангел вырвалась. — Пока, Вова! Развернулась и побежала в подъезд. Лёгкие шаги. Дверь её квартиры захлопнулась с глухим звуком, будто навсегда отсекла один мир от другого. Арина прислонилась к прохладной деревянной поверхности и выдохнула. Потом медленно съехала на пол прихожей. Она обхватила колени руками и уткнулась лицом в ткань. И тут снова прорвалось. Тихие, сдавленные рыдания сотрясали её хрупки плечи. Слёзы текли по щекам, впитываясь в юбку сарафана. — Никит... — прошептала она в тишину. — Как же мне тебя не хватает... Я скучаю... Хочу обнять... А внизу, у подъезда, Адидас стоял и не двигался. Потом рывком, со всей злости, швырнул розы на лавочку. Бутоны помялись, а лепестки полетели на пыльный асфальт. Он с размаху ударил кулаком по подъездной стене. Острая боль пронзила костяшки. Ещё замах. На сбитой коже выступила кровь. Парень смотрел на неё, не чувствуя ничего, кроме ненависти ко всему миру. Потом резко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Вова шёл, сжимая окровавленные пальцы, и сквозь стиснутые зубы выдохнул слова, которые не мог сдержать: — Ну что ж... Так не доставайся же ты никому, Ангелочек... В квартире Арина всхлипнула, провела ладонью по лицу, убирая слёзы, и глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. Встала с пола, опираясь на дверь, и подошла к стационарному телефону, стоявшему на тумбочке в прихожей. Сняла трубку и набрала знакомый номер. Зазвучали гудки. Она прикрыла глаза, слушая их. — Алло? — тон Казьминой прозвучал чётко на том конце провода. — Ян, а можно я приду к тебе? Поговорить надо... — голос предательски дрогнул, выдав новый приступ рыданий, которые она едва смогла сдержать. — Дорогая! Ты опять плачешь? — мгновенно затревожилась подруга. — Из-за Никиты? Да? Давай я приду? — Нет... я сама. Жди, — Леонова постаралась сделать голос твёрже, но он всё равно звучал надтреснуто. Она нажала на рычажок. Палец снова заскользил по диску, набирая другой номер. Гудки. Щелчок. — Слушаю, — раздался на том конце спокойный голос Жало. — Женечка. Я к Яне пойду. Можешь меня встретить часов в девять? — спросила, стараясь говорить ровно. Но брат уловил лёгкую хрипотцу от сдерживаемых слёз. Его голос мгновенно изменился, став напряжённым: — Малыш, что случилось? Кто обидел тебя? Только скажи. Или опять из-за Кащейки нашего? — в этих словах было столько готовности бросить всё и умчаться на её защиту, что у сестрички, невольно, появилась улыбка на лице. — Всё нормально. Не переживай. Пока, — положила трубку, не давая ему больше времени на расспросы. Вздохнула и, развернувшись, вышла из квартиры, захлопывая дверь. Она спустилась вниз. На улице жара слегка спала, но воздух всё равно был теплым. И тут увидела их. Пятнадцать роз, брошенных на лавку. Они уже начинали терять свой вид: лепестки по краям слегка поникли. Арина на миг задержала на них взгляд. Потом резко отвернулась и зашагала прочь, к дому подруги. Леонова почти бежала, пытаясь никого не встретить по дороге. Особенно его. И вот её пятиэтажка. Она залетела внутрь и поднялась на пятый этаж. Нажала на звонок, и дверь распахнулась почти мгновенно, будто Казьмина стояла и ждала за ней. — Заходи, — потянула её за руку в прихожую Янка. На лице виднелось беспокойство. Арина молча разулась, и они прошли в комнату подруги. Небольшое, уютное пространство, завешанное постерами с балеринами и вырезками из журналов. Пахло духами и пылью. Девочки сели на кровать. — Ну? Почему ты плакала? — спросила она, устраиваясь по-турецки и упираясь подбородком в кулак. — Ко мне Вова приходил, — Ангел плюхнулась на спину, уставившись в потолок — Нифига! То пропал мажорчик, а то...— скривилась и нахмурилась подружка. — Чё хотел то? — Не поверишь. Встречаться предложил... — голос стал тихим, едва слышным. — ДА НЕ ГОНИ! — округлила карие глаза Казьмина и села прямо. — Быстро рассказывай мне! Всё! В подробностях! — Ну, смотри... — приподнялась она на локтях. — Пришёл, позвал меня на улицу. Я вышла, а он с порога розы подсунул. Потом и предложил. — А ты чё? — Яна наклонилась вперёд, жадно ловя каждое слово. — Так и сказала... — устало посмотрела на неё Арина. — ...не хочу и не планирую. Ты – хороший парень, но сугубо, друг. Обняла и отдала цветы, — подруга кивала, ожидая продолжения. — А он... вспыхнул! Я его таким никогда не видела! Злющий был! Начал говорить: «Чем Никита лучше меня? Я же тебе подарки дарю!» Унизил его внимание. — Придурок! — вырвалось у девочки. Кулачки сами сжались. — Я его ещё больше ненавижу! — Я объяснила, что в подарках и внимании Кащеева есть душа. И что Никита мне ближе. Что доверяю ему. И что это всё неправильно сейчас. И отшила. — Вот дебил! Дрянь! Правильно сделала. Пусть знает! — выдохнула, откинувшись на спинку кровати. — Ты поэтому ревела? — Потому что скучаю по Никите, — Ангел снова легла, повернувшись к стене. — Мне его так не хватает... — И я тоже. Как друга. Он классный, и я знаю, что Кащей ничего не сделал, — голос Яны смягчился. Потянулась и похлопала Арину по плечу. — Полежи тут. Я чай нам сделаю. Она встала и вышла, оставив дверь приоткрытой. Леонова лежала, слыша скрип крана, звон посуды, женский голос из кухни. Через минут десять подруга вернулась, осторожно неся две кружки с горячим чаем. Аромат привезённого из Сочи лимона и мяты наполнили комнату. Арина села, приняла теплый фарфор, согревая о него ладони. Казьмина устроилась рядом, отпила глоток, потом прищурилась. На её лице расплылась хитрая ухмылка. — Ты чего? — глядя на неё, насторожилась гостья. — Этот взгляд не предвещает ничего хорошего. — Скажи, а что ты по-настоящему чувствуешь к Кащееву? — поставила кружку на тумбочку. — Только не вот эти твои словечки, что мы – «лучшие друзья», и всю эту муть. Арина округлила глаза, будто её спросили что-то неприличное. — В смысле? Мы же знакомы десять лет. Дружим. Что я могу ещё сказать? Никита... он добрый, весёлый, галантный. Всегда ко мне внимателен, — на её губах непроизвольно появилась лёгкая улыбка. — Ууу... — протянула подружка. — Ты поплыла, Ариш. Признай, что он тебе нравится. Ты по нему скучаешь, плачешь постоянно. Хочешь поехать на свиданку. За месяц несколько писем накатала. Ангел потупила взгляд. В глазах снова появились предательские слёзы. Она попыталась сдержать их, закусила губу, но не получилось. По щекам, одна за другой, тихо и бесшумно покатились капли. Голос стал сдавленным и прерывистым: — А что толку-то? Он не пишет в ответ. Письма обратно приходят. Никита как будто... злится на что-то. И не хочет меня видеть. Понимаешь? А я же ничего не сделала! — Нет, — покачала головой Яна. Лицо стало серьёзным. — Не обиделся он. Обижаться не на что, потому что любит тебя! Никита всегда смотрел на тебя с нежностью и блеском в глазах. Там что-то не то. Ему что-то мешает... Или кто-то. Вдруг, Адидас тот же? Взял и устранил его? — пристально посмотрела неё. — Нет. Не может... — покачала головой, отрицая мысль. — Вова не такой. Мы – лучшие друзья. А Кащейка... нет. Не любит он меня. Просто... — Просто дура ты! — не выдержала Казьмина. — Не видишь того, что у тебя под носом! Леонова вытерла слёзы тыльной стороной ладони, сделала глоток чая, пытаясь взять паузу и уйти от этой темы, которая резала её по живому. Потом сдавленно произнесла: — Яночка, давай сменим пластинку? Пожалуйста. Как с театром? Что тебе сказали? Девочка закатила глаза, поняв, что дальше они не продвинутся. Но, видя её молчание и слёзы, сдалась. Вздохнула и откинулась на подушки. Взяв свою кружку, начала рассказ, давая Арине передышку и возможность спрятаться от своих слишком сильных и непонятных чувств. ***** Тяжёлая дверь в одном из гаражей на базе «Тяп-Ляпа» захлопнулась за Вовой глухим звуком, отсекая уличную жару. Старшие уехали на делюгу, поэтому их можно было не ждать до завтрашнего вечера. Не обращая внимание на пацанов, направился в каморку, где должны были лежать бинты. Друзья кивнули ему, но Адидас прошёл мимо, не замечая их. Распахнул дверь и вошёл. Снова захлопнул. В воздухе висела смесь табака, старой кожи и пыли. У левой стены, на потрёпанном диване, сидел Женя, закинув ногу на ногу. Он курил, выпуская сизые кольца дыма в потолок. Увидев Суворова, нахмурил брови. — Эу, во-первых – стучаться надо. А во-вторых, чё рожа кислая? — прищурился, пытаясь понять. Адидас не ответил. Молча прошёл к небольшой аптечке, стоявшей на столе. Открыл её, достал пузырёк с перекисью и вату. Начал методично обрабатывать сбитые в кровь костяшки правой руки. Перекись шипела на ранах, образуя белую пену. Он даже не поморщился. — С руками чё? Где разъебал? — выдохнул едкий дым, наблюдая за ним. Молчание было ему ответом. Жало затянулся в последний раз и потушил окурок о подошву своего кроссовка. Встал, потянулся, затёкшие суставы хрустнули. — Мне Аришка звонила. Плакала. Сейчас у Янки. Пошёл я встречу её. А ты тут не влипай никуда, — бросил он через плечо, направляясь к двери. Суворов замер. Ладонь с ватой остановилась в воздухе. — Постой, — голос прозвучал хрипло, как будто он долго не говорил. — Ангелок плакала? — Ага, — повернулся к нему Леонов, опираясь на косяк. Болотные глаза внимательно изучали паренька. — Вся в слезах. Не сказала из-за чего. Но... не твоих ли это рук дело? — Что ты... А можешь мне сигаретку дать? — Вова медленно положил вату на стол и повернулся к суперу. — А то свои дома забыл. Женя хмыкнул, не видя подвоха в этой обыденной просьбе. Подошёл ближе, потянулся рукой к пачке «Беломора», лежавшей на журнальном столике. В этот миг всё и произошло. Адидас, собрав всю ярость и накопившуюся за день злобу, вложил её в один точный, удар. Не в челюсть, нет. Он ударил Жало кулаком прямо в солнечное сплетение. Глухой звук. Женя ахнул, захлебнувшись собственным дыханием. Его мускулы на миг обмякли, оказавшись бессильными перед знанием уязвимой точки. Он отшатнулся, согнувшись пополам, и закашлялся, давясь и хватая ртом воздух, который не мог вдохнуть. — Ты чё? Нормальный? — выдавил хрипло, жмурясь от боли и непонимания. — Совсем кукушка съехала? Но Суворов тут же накинулся снова. Он повалил ослабшего Женю на грязный пол, придавив его своим весом. Удары посыпались методично, с холодной жестокостью. Сначала по лицу, по вискам. От них голова моталась из стороны в сторону. Потом, вскочив, стал бить ногой по рёбрам, животу и бёдрам. Ни крика, ни шума. Только глухие удары по телу, тяжёлое дыхание нападающего и хриплая попытка вдохнуть у жертвы. Ошарашенный Леонов даже не успел вскрикнуть, собраться и дать отпор. Его сильное тело беспомощно корчилось на полу. Вова наклонился и, замахнувшись, ударил кулаком в висок супера. Тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным. Парень остановился, дыша хрипло и тяжело. Стоял над ним и смотрел на свои окровавленные костяшки. Потом нагнулся и с усилием подхватил его под подмышки. С трудом втащил Жало на кожаный диван и бросил, как мешок. Женя лежал на боку, лицо было испачкано кровью из разбитых брови и губ. Адидас повернулся к столу. Подошёл к телефону. Поднял трубку и набрал номер. Гудки. — Действуй. Она у Казьминой, — бросил он тоном, не терпящим возражений и не дожидаясь ответа, нажал на рычажок. Затем посмотрел на бесчувственного Леонова, закатил глаза с раздражением, будто это была не его работа, а досадная помеха. Вышел из каморки, плотно закрыв дверь. В общем зале пацаны снова на него посмотрели, насторожившись. Тишина после шума из-за двери была слишком подозрительной. — Там Жало спит, — фыркнул Вова, проводя по лицу чистой левой рукой. Голос был спокоен. — Устал. Сам проснётся. Не будите. Мальчишки переглянулись, но кивнули. Парень не спеша прошёл через зал и вышел на улицу. Тяжёлая дверь подвала захлопнулась за ним. Он засунул руки в карманы джинсов, и довольный, с лёгкой усмешкой на губах, зашагал домой. На душе было пусто и... спокойно, как после тяжёлой, но необходимой работы. ***** В это время на другом конце района Леонова с подругой поднялись с кровати. Вечер уже плотно опустился на город. Они вышли в коридор, и к ним присоединилась мама Яны, вытирая руки об фартук. — Ариш, уже поздно. За тобой кто-нибудь придёт? — спросила Елена с заботой. — Да, тёть Лен. Женька, — улыбнулась девочка. — Спасибо Вам за чай и ужин. Было очень вкусно. — Ну ладно, — кивнула женщина и, развернувшись, пошла обратно на кухню, говоря через плечо. — Дойдите без происшествий. — Ты подумай над нашим изначальным разговором, — прошептала подруга и вручила ей свой легкий кардиган. — Я серьёзно. — Ладно, ладно, — закатила девочка глаза и, обувшись, приняла вязаную вещицу. Обнялись. — Пока. — Пока, держись. Если что – на связи, — подмигнула Казьмина. Арина развернулась, открыла дверь и вышла на тёмную площадку. Она быстро спустилась по лестнице и вышла на улицу. Вечерний воздух был прохладным. Огляделась. Ни Жени, ни знакомых силуэтов парней из Тяп-Ляпа. Никого. Постояла несколько минут у подъезда, нервно переминаясь с ноги на ногу. Подняла руку и посмотрела на наручные часы. Двадцать один пятнадцать. «Он забыл. Или... не смог?» — подумала со злостью, больше на себя, чем на брата, и поджала губы. Вздохнула и, натянув на плечи кардиган, быстро зашагала в сторону дома. Улицы были пустынны. Город затих. Горели редкие фонари, отбрасывая длинные тени. Она старалась не думать ни о чём, кроме дороги. Но вдруг, отчётливо, позади себя, услышала неспешные шаги, явно следующие за ней. Они вторили её собственному ритму, но были тяжелее, мужскими. Сердце Ангела сжалось и бешено забилось. Девочка ускорилась, почти переходя на бег. Шаги сзади тоже отзеркалили её действия. Холодный пот выступил на спине. Она на ходу обернулась, бросив испуганный взгляд через плечо. В нескольких метрах от неё шёл парень. На нём была тёмная олимпийка с надетым капюшоном, закрывающим лицо. Он шёл уверенно, целенаправленно. У Леоновой перехватило дыхание. Она молилась, чтобы быстрее дойти до своего дома, чтобы из подъезда вышел кто-нибудь, сосед, кто угодно... Но тротуар был пуст. Окна в домах были тёмными, а тишина вокруг – наполненной её прерывистым дыханием. И Арина побежала. Спокойная ночь была разорвана её отчаянным криком: — Помогите! Пожалуйста! Но ответом был только свист крови в ушах и тяжёлое дыхание настигающего. Его рука впилась ей в плечо и дёрнула назад, на себя. Рывок был таким резким, что она потеряла равновесие, её хрупкое тело отлетело к нему. Он прижал её к себе, одной рукой обхватив за талию, другой зажав рот, заглушая следующий крик. Запах пота, дешёвого табака и чего-то чужого ударил в нос. Она задыхалась, пыталась вырваться, пальцы царапали его руки, а тело извивалось, но её сила была ничем против грубой мужской мощи. Он тащил её, почти волоком, в тёмный провал между двух пятиэтажек, заросший густым кустарником. Ветки хлестали по ногам, цепляясь за тонкую ткань сарафана. Потом резко отпустил руку у её рта, чтобы схватить под колени, и в тот же миг швырнул девочку на землю в сухую траву. Удар оземь выбил из лёгких остатки воздуха. Острая боль пронзила спину с плечом. Она зажмурилась, вскрикнув уже не от страха, а от физической муки. Парень навалился на неё всем весом, пригвоздив к земле. Мир сузился до его тяжёлого тела и горячего дыхания где-то у виска. Ангел снова попыталась вырваться и оттолкнуть его, но её запястья были зажаты. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули потоком, смешиваясь с пылью на щеках. — Пожалуйста! Не надо! Отпустите! — это был уже не крик, а мольба, прерываемая рыданиями. Ответом был резкий, звонкий удар ладонью по щеке. Боль вспыхнула жгучим огнём и разлилась по всему лицу. В глазах потемнело. Пока она приходила в себя, он грубым движением задрал подол её белого льняного сарафана. Прохладный ночной воздух коснулся оголённой кожи. — Не надо... — прошептала дрожащим, почти детским голосом и инстинктивно дёрнулась. Новая пощечина обрушилась на неё, заставив голову откинуться назад. Мир поплыл. Боль стала фоновой и постоянной. Он, не отрываясь от неё взглядом, быстрыми движениями спустил свои спортивные штаны с бельем. Потом его руки сорвали её трусы. Раздался звук рвущейся ткани. Маленькая, последняя преграда между ней и кошмаром исчезла. — Пожалуйста... — голос был уже едва слышен, сломанный, разбитый. Она снова попыталась вывернуться, но тело, зажатое его коленями, не слушалось. Он грубо раздвинул её ноги. Плюнул на ладонь. Противный звук. Потом его прикосновение к себе, а затем... Резкая боль. Невыносимая, огненная, будто её тело разорвали на части изнутри. Из её горла вырвался вопль, полный такой агонии, что, казалось, он должен был разбудить весь спящий город. Парень снова ударил её, приглушая звук. И начал двигаться. Каждый толчок был новой волной унижения. Арина лежала и беззвучно плакала, слёзы текли ручьями по вискам. Боль была и физической, и моральной. Насильник двигался над ней, хрипло стонал, его руки впивались в её бёдра, оставляя синяки. Она перестала бороться. Осквернённое тело обмякло. И в этот самый момент, когда физическое «я» пыталось отстраниться и сбежать, её мысли, спасаясь, рванулись в единственное безопасное место. К Никите. Леонова вспомнила не просто моменты, а целые картины, наполненные светом. Их прогулки по набережной Казанки, когда он, смеясь, нёс её портфель, а она рассказывала ему про балетные па. Урок литературы, где они вдвоём рассказывали диалоги Татьяны и Онегина, и его тёплый взгляд. Последний звонок, вальс. Рука Никиты на её талии. Вечера за учебниками перед экзаменами, когда он объяснял ей математику, а она подсовывала ему шпаргалки по русскому. Как Кащеев встречал её у дверей училища, засунув руки в карманы косухи, и как стоял потом в зрительном зале на экзамене с букетом в руках. Волновался. И его голос, немного хрипловатый. Милая щербинка между зубов, когда он пел ей под гитару на День рождения стих Есенина. Именно в этот миг, среди грязи, боли и насилия, её осенило с пронзительной ясностью. Он был для неё не просто лучшим другом. Доверие, нежность, радость от его присутствия, тоска, разъедавшая её всё это время, – это, кажется, и была... любовь. И это осознание обернулось новым, ещё более страшным ударом. Теперь Ангел понимала. Она грязная. Осквернённая. Её тело, которое, сама того не осознавая, возможно, берегла для чего-то чистого, для кого-то... для него... теперь изуродовано. Ему, такому честному, светлому в её воспоминаниях, уже нельзя быть с ней. Никогда. Она стала другой. Испорченной. Парень резко застонал, его движения стали хаотичными, и он вышел из неё, кончая ей на внутреннюю поверхность бедра. Тёплая, липкая жидкость потекла по её коже. Это ощущение было отвратительным. Ей стало противно. За него. За себя. За этот прогнивший мир. Он наклонился к её лицу так близко, что девочка почувствовала запах пота. — Ну всё. Ты теперь – шлюха, — прошептал хриплым голосом, полным торжества. Потом отпустил её, поднялся. Натянул штаны, поправил капюшон и, даже не оглянувшись, растворился в темноте между домами, оставив после себя только смятую траву и сломанную жизнь. Арина лежала неподвижно, беззвучно плача, одними только судорожными вздохами. Тело ныло, болело в самых сокровенных, самых глубоких местах. Она не спеша поднялась, каждое движение давалось с болью. Поправила грязные, задранные сарафан и кардиган, пытаясь прикрыться. Волосы были растрёпаны, в них запутались веточки и травинки. Леонова, шатаясь, вышла из кустов и поплелась домой. Она чувствовала себя не просто грязной, а осквернённой до самого нутра. Каждый шаг отдавался болью между ног, а липкая полоска спермы на бедре была клеймом, которое, казалось, уже никогда не смоется. Девочка шла и плакала, а вокруг спала тихая Казань, которой до неё не было дела. ***** В двадцать один двадцать на кудрявого паренька, лежащего на своей шконке, накатила паника. Она медленно нарастала, затмевая все мысли. Связь. Да. За десять лет она образовалась между ними. Беспокойство за Арину. Как бы он не пытался заглушить его, ничего не получалось. — Блять, — резко поднялся и спрыгнул на твердый бетон. Паладин, сидевший снизу, поднял на него вопросительный, усталый взгляд и похлопал на место рядом с собой. Никита взглянул на него и нехотя опустился. — Чё случилось? — нагнулся он к нему и проговорил в пол голоса, чтобы остальные не услышали их. — Это странно. Но у нас с Ариной – связь. На подсознании. Возможно, из-за дружбы долгой. И я чувствую, что что-то должно случиться, — согнулся пополам и вплел пальцы в тёмные завитки. — А сидя тут, я никак не могу ей помочь. — Нифига се. Ну смотри, мы можем, конечно, пойти и позвонить им, но ты знаешь где именно она? Или хотя б её брат? — похлопал ему по плечу Владимир. — А можно? — подскочил с койки Кащеев. — Знаю. Либо дома, либо на базе или у её подруги. — Хорошо. Мне всё можно, — поднялся мужчина и прошел к железной двери. Постучал и крикнул. — Колобок! Открывай! Переговорить надо! — несколько секунд молчания, а затем лязг замка. Перед ними стоял круглый охранник с пирожком в руке. — Звонок нужен. Пошли. И, протиснувшись между ним и косяком, пошёл в сторону поста, где на столе стоял стационарный телефон. Никита быстрым шагом двигался за авторитетом. А милиционер, прикрыв камеру, пошёл к ним. Кащеев подлетел к телефону. Руки дрожали. Он судорожно начал набирать первый номер. Её. Протяжные гудки. Закусил внутреннюю сторону щеки. Ничего. — Она не дома... — прошептал еле слышно. Пальцы снова заскользили по диску. База. Там должен быть хоть кто-то. И снова молчание. Ноль. — Сука! Жало... с Настей опять трёшься! Паладин, зевая и облокотившись о холодную стену, глянул на охранника с новым пирожком в руках: — С чем жена на этот раз испекла? — Яблоки первые пошли. С дачи, — улыбнулся мужчина, как вдруг из его пальцев выдернули выпечку. Улыбка сменилась растерянностью. — С ближнем надо делиться, — хохотнул Владимир. — А лучше с абрикосами. И сахарком сверху. Как в прошлом году делала. Я их больше люблю. Возьми на заметку. В это время паренёк набрал третий номер. Последний. Гудки. И, наконец, звонкий голос на том конце трубки: — Да взяла я, взяла! Ало! Слушаю! — Янка! Эт я. Чувствую, что с Ангелом что-то не так. Звоню и ей, и Женьке. Ничего. Ты не знаешь где она? — выдохнул Никита. — О как... кудрявый. Нихрена! — в голосе звучало удивление, смешанное с недоверием. — Она была у меня. Но ушла минут тридцать назад. За ней должен прийти брат. Не волнуйся. Всё хорошо. — Точно? — Точно! Кстати, а чего это ты не пишешь ей? Хочешь от меня в лоб получить? Я даже там тебя достану! — Пишу, — смутился. — Это она не отвечает. Может, обиделась на что-то? — Не, чёт не то... ей не приходят твои письма, пишет тебе. Постарайся как-нибудь в обход. Аринка прям страдает. Ей плохо без тебя. Хоть мы все и утешаем её, но она всё равно скучает и грустит. — Я тоже. И очень люблю её. Передай, пожалуйста. Надеюсь, что с ней всё хорошо. Ладно. Спасибо, что ответила. Пока, — положил он трубку, не дожидаясь ответа, и развернулся к охраннику и авторитету. — Ну чё? Поговорил? — отправил последний кусочек пирожка в рот Паладин. На что получил кивок. Он похлопал по плечу Колобка и пошёл к камере. — Про абрикосы не забудь! Кащеев проследовал за ним. Только вот от этого звонка не стало легче. Сердце сдавило, будто тисками. Как бы он не пытался отогнать назойливые, неприятные мысли, внутри что-то неустанно твордило: с ней что-то случилось... ***** Леонова медленно, пытаясь унять боль, которая теперь стала фоном, дошла до своей пятиэтажки и поднялась на третий этаж. Нажала на ручку и толкнула дверь плечом. Еле переступила порог и вошла внутрь. Из гостиной на звук вышел Роман, поправляя очки на переносице. Взгляд пробежался по помятой, заплаканной дочурке. Она подняла на него мутные глаза, полные слёз. — Ариш... — выдохнул и сорвался к ней, параллельно захлопывая дверь и заключая в объятия. Её лицо уткнулось в его большую, широкую грудь. — Солнышко. Что случилось? Где ты была? — У Яны... — голос тихий, сдавленный. — По дороге меня... — не смогла договорить. Слёзы снова подступили к горлу. В носу защипало. — Боже... — прошептал отец, понимая. Ему не нужны были подробности. Вид Арины говорил сам за себя. — Бедная моя девочка... Почему же ты не позвонила Жене? Он бы встретил тебя, и этого б не произошло. — Он... он должен был меня встретить... — вырвалось у неё сквозь слёзы. В этом были и обида, и недоумение. — Пап... я теперь грязная... — Нет. Ты у меня самая лучшая, — поцеловал её в макушку. — Ты видела кто это был? Лицо? Может, голос знакомый? — Нет. Он был в капюшоне. Очень сильный. Голос незнакомый, — покачала девочка головой. Роман напряг челюсти так, что выступили желваки. На лбу появилась морщинка. Его обнимающая рука непроизвольно сжалась в кулак. — Найду и убью, — выдохнул он сквозь зубы. Потом, пересиливая себя, стараясь говорить мягче, добавил. — Всё будет хорошо. Ты скажи... — вздохнул, борясь с собой, с вопросами, которые нужно задать, но которые режут по живому. — Этот ублюдок... в тебя или на тебя? — На... — прошептала она и ещё сильнее сжалась. — Плохо, но не критично. Всё будет нормально, — сказал, пытаясь больше убедить себя, чем её. — А сейчас пойдём в ванную. Сама справишься? Или Иришку позвать? — Сама... — всхлипнула и вместе с отцом зашла в маленькую комнатку, освещенную тусклой лампочкой под потолком. Он включил ей воду и ушел. Арина стянула испачканный, разодранный сарафан. Туда же полетел и кардиган. И посмотрела на себя в зеркало. Кошмар приобрел отчетливые очертания на её нагом теле. Тёмные, отпечатавшиеся на бледной коже бёдер и запястий синяки. Отпечатки пальцев, словно клеймо насилия. Следы от ударов на лице. Ванна наполнилась теплой водой. Ангел добавила туда пену с цветочным ароматом, чтобы хоть как-то отвлечься. Она села в неё и ещё несколько минут просто смотрела в стену перед собой. Затем взяла мочалку и начала с какой-то отчаянной яростью тереть кожу, смывая не только физическую, но и моральную грязь. Вода, сначала прозрачная, помутнела. Послышался звук открывшейся двери, а затем из-за шторки голос Романа: — Я принес пижаму. Тебе точно помощь не нужна? — Нет. Спасибо, — поджала она губы. И снова щелчок замка. Дальше Арина привела в порядок волосы, убрав из них травинки и маленькие, сухие палочки. Вымыла голову и, смыв с себя пену, насухо вытерлась полотенцем. Надела принесённую отцом одежду и вышла из ванной. Мужчина приобнял её и повёл в комнату, где горел ночник и одеяло было аккуратно откинуто. Девочка села на кровать и посмотрела на него. — Пап... тебе не противно теперь общаться со мной? — голос дрожащий, неуверенный, наполненный болью. — Ты что такое говоришь? — глаза расширились. Он взял её холодные руки в свои тёплые ладони. — Я люблю тебя. Всю. Несмотря ни на что. И ты всегда будешь моим ярким солнышком. Поняла? — наклонился и крепко поцеловал её в лоб. — С тобой посидеть, пока не заснёшь? — Нет, — покачала головой. — Спасибо. Я очень люблю тебя. — И я тебя, — кивнул и, развернувшись, ушел, оставляя её одну. Арина легла на прохладную простынь и свернулась на боку калачиком, подтянув колени к груди. И тогда, в полной тишине своей комнаты снова заплакала. Тихо, безнадёжно, сотрясаясь от рыданий, которые уже не могли вырваться наружу громко. Все силы были утрачены. На кухню вышел Роман и, не обращая внимания на жену, прошел к окну и распахнул створку. Молча достал из пачки сигарету и, чиркнув спичкой о коробок, прикурил. Затянулся. — Что на этот раз? — встала со стула Ирина и подошла к нему. — Её изнасиловал какой-то урод! — прорычал муж и выдохнул дым. — И Женя ещё не встретил. У Свиридовой, небось, развлекается. Убью, как только появится на пороге! — Ммм, а ты уверен, что с ней насильно это сделали? — мужчина перевел на неё вопросительный взгляд. — Да. Кому она нужна? Насиловать? Пф, сама легла под этого пацана, расставила ноги и теперь прикрывается придуманной легендой потому что не понравилось или сделал неприятно. — Нет, — закачал головой в отрицании. — Да. Урка ж её пропал. Так она просто хочет восполнить недостаток внимания, — провела она по его спине пальцем с длинным ногтем. Нагнулась к его уху и начала шептать свою правду, в которую он точно поверит. Как иначе? — Она – грязная. Подстилка. Это – клеймо не только на неё, но и на нашу семью! Мы должны показать ей её настоящее лицо. А Леонов просто стоял и слушал, впитывая слова любимой женщины. Ведь она не может говорить неправду...» По щекам Арины беззвучно катились слёзы. Она всхлипнула и тут же почувствовала на своих оголенных плечах тёплые ладони Кащеева. Он наклонился и, аккуратно положив руки на её спину и под колени, поднял и понес к кровати. Парень сел и прижал к себе Ангелка, начав поглаживать и пытаться успокоить. — Теперь ты знаешь. Не зря у тебя было то чувство... — уткнулась носом в его сильную грудь, содрогаясь от рыданий. — Да уж... Арин, знай, что я люблю тебя. Даже и зная то, как эти убоюдки поступили с тобой. Ты всегда была, есть и будешь, самым светлым и прекрасным человеком на свете... Никита медленно приподнял её подбородок и, нагнувшись, прикоснулся к её соленым от слез губам своими тёплыми. В этом поцелуе были понимание, горечь от того, что не смог тогда помочь, исцеление и та самая безграничная любовь, о которой он только что говорил... С ним она больше никогда не почувствует эту боль. Он защитит её. Несмотря ни на что. Порвет любого. Лишь бы только светло-карие глаза светились счастьем, а на губах красовалась такая милая и добрая улыбка. Переходим в мой Тг: Мир Аконита (там спойлеры, новости и просто общение. Там можете задать мне вопросики. В навигации находится анонка). Ещё есть Тикток: aconitumy Тг наших авторов: авторский цех (с мемами, спойлерами, общением и годными работами).