Танцы на стёклах || Кащей

У нечитаных прежде книг,

Несуществующих мыслей,

Правда, которую впитывал кто-то не я с той стороны.

Она пробирается внутрь меня

И не дохнет, надо же выстоять

В навязанной близости бесящей твоей манере,

Как в споре рождается истина.

Давят ли стены, чтобы с грохотом рухнуть внутри моей изоляции?

Я думал, что знаю все обо всех, но ты видишь другого меня.

И знаешь? Не смей отворачиваться!

Спой для меня из-за стены,

Пока я в своих четырех.

Гаснут огни, размажь мои сомнения, с кровью смешай...

Ладонь к ладони рушится мой собственный рай...

Спой для меня...

Время в изоляторе временного содержание текло мучительно медленно. Пахло здесь отвратительно – моча, сырость, спящий бомж в соседней камере и три казанских авторитета. Комбо, которого никому не пожелаешь. Желтухин курсировал по камере, ходя из угла в угол. В таком месте он был впервые. Жало раскинулся и растёкся по жёсткой лавочке, закинув руки за голову и смотря на потрескавшуюся на потолке штукатурку. А вот Никита сидел, согнувшись, оперевшись на колени и сцепив руки в замок. Сердце было не на месте. Он чувствовал, что с его любимой что-то случилось. Ужасное и непоправимое. Парень всё бы отдал за то, чтобы сейчас прижать её к себе, вдохнуть вишневый запах волос и увидеть улыбку, предназначенную только ему. Но его окружал лишь храп бездомного, шаги Вадима и спокойный, как удав, брат. А ещё была странность. Огромная, блять странность, которая не уходила из его головы. Рабочий день продолжался ещё два часа после того, как их привезли в отделения, а к ним так никто и не пришел. Ни допроса, ни обвинений, ни наглой морды Мавлиева. — Сядь, а? — повернул голову Бельский, смотря на друга, и усмехнулся. — От того, что ты круги наяриваешь, лучше не станет. Их уже всё равно нет там. — Ну извините, — показно развел руками и закатил глаза. — Меня ни разу не задерживали. Не знаю как тут всё устроено! Я, блять, тут, а Ада там! Кто её защитит? Она беременная! — Ну надо ж с чего-то начи... — не успел договорить, как был перебит Никитой. — Чё? — поднял голову. — Моя сестра ребенка под сердцем носит? Бля... Вы как сговорились! Отцы, блять! — Радуйся! Станешь дядей Кащеем! — хохотнул Бельский, переплетая пальцы на груди. Младший закатил глаза. — Прикольно у нас всё получается. Три свадьбы, дети. Не хватает, чтобы Аришка залетела. Признайся, Никитос, было в неё? Я тоже хочу маленьких племянников и племянниц нянчить. — Жало, блять! — в один голос завопили авторитеты. — Понятно, значит, к сентябрю будет у нас детский сад! Пацанов припашем! Нянчиться будут. Красота-а! — протянул и перевернулся на другой бок и зевнул. — Не ссыте. Всё решится. Девочки спасут нас. Они сильные. Справятся. Только вот не знали авторитеты в чем на самом деле причина их ареста. Как и не догадывались, что одна хрупкая и ранимая девушка пойдёт на такой шаг, чтобы обеспечить их безопасность и загубить себя. Утро началось с тихих шагов и приглашенных голосов за дверьми, которые, вскоре, с лязгом замка, отворились. Трио оживилось и глянуло на приближающегося к ним Мавлиева. Он был спокоен, но от этого не менее противен. Достал ключи и раскрыл решетку. — Вы свободны, господа, — махнул рукой в сторону выхода. — На посту у дежурного заберёте одежду и личные вещи. — Не понял, — нахмурился Бельский и встал с лавочки, разминая затекшие суставы. — Чё это за аттракцион невиданной щедрости? Неужели нашли реальных преступников? — Евгений Владимирович, оставьте свой сарказм для других ситуаций. Появились свидетели, которые подтвердили, что вы непричастны. Мы ж не изверги какие-то, — хмыкнул мент. — До свидания! Парни непонимающе переглянулись. Ильдар Юнусович, который до этого ни за что посадил Кащея и был всегда «за справедливость», сейчас отпускал их на свободу. Это было что-то новое, а главное – непонятное и пугающее. Значит, что-то точно произошло за эти двадцать часов, на которые их убрали с горизонта. Не став медлить, они прошли мимо него и открытых дверей. Миновали коридоры, пахнущие хлоркой, подписали бумажки и взяли вещи. Их, и правда, отпускали. Странно. Авторитеты вышли на улицу, вдыхая морозный воздух. Их машин не было. Никого не было. — И что это было? — покосился на друзей Вадим. — Интересно всё. То задерживают, то выпускают. Чёт тут не так. Будто нас специально там закрыли. — Согласен, — выдохнул Кащеев. — Ладно, пошлите к нашим девочкам? А то они ж испугались. Ждут. Ребята кивнули, пожали друг другу руки и, как по команде, разбежались в разные стороны. Никита несся по своему району, чуть ли не сбивая с ног прохожих. Они оборачивались и матерились ему вслед. Бабульки грозились костылями. Около подъезда стоял его мерседес. Видимо, кто-то из ребят пригнал. Залетев в дом и промчавшись на этаж, выудил из кармана холодные ключи и, второпях, начал открывать дверь. Шуршание замка. Ручка поддалась. — Ангелочек! Я дома! Отпустили! Представляешь? — крикнул на всю квартиру. Вошёл. Ответа не последовало. Он закрылся. — Арин? — прислушался. Шагов не было. Парень скинул с себя плащ и разулся. К нему на звук выскочила Снежинка. Мяукнула и побежала в комнату, будто хотела что-то показать. Он неспешно последовал за ней. В спальне кровать была мятой, но на ней, явно, никто не спал. Шкаф остался открытым, и там не было её вещей. Ни одной кофточки, платья, туфель или того же пальто. — Чего? — смутился и прошел снова в гостиную, потом в ванную. Включил свет. Полочки были пусты. Только его пена для бритья, станок и мыло. Ничего. — Чё происходит? И куда ты делась? «Может, она укатила в Ленинград, испугавшись, что меня посадят? Да нет! Бред! Она бы не стала так поступать! Но вещей то нет», — стоял и смотрел на себя в отражении. — «Может, она в отеле? Зачем туда поехала? Ничего непонятно...» Вышел из ванной, щелкнув выключателем. Прошел к комоду и снял трубку. Пальцы заскользили по диску, набирая номер гостиницы. Несколько секунд ожидания, и прозвучал милый голос: — Доброе утро! «Гранд». Администратор Елена. Чем я могу Вам помочь? — Здравствуйте. Это жених Вашей постоялицы – Арины Бельской. Кащеев. Скажите, а моя невеста, случайно, не у Вас? — не надеялся услышать положительный ответ, но сердце колотилось с бешеной скоростью. — Да, Никита Сергеевич. Арина Владимировна приехала к нам вчера вечером, часов в девять. С ней был парень. Он занес сумки и уехал, — проговорила без запинки. — Она в номере. — Парень? В смысле? — смутился. Пальцы сильнее сжали пластик. Что-то подсказывало ему, что это, явно, не простой таксист, желающий ей помочь. — Как выглядел он? — Избитый весь. С усами, — ответила девушка. ««Избитый... с усами...». Блять! Адидас! Гнида и мразь! Он дотрагивался до моей девочки! До Арины! Вот зачем нас закрыли». Глаза загорелись холодным огнём. А на лице проступили желваки. «Я убью тебя собственными руками, чмо!» Больше не став слушать, Кащей кинул трубку на рычажок и рванул с крючка плащ, втиснул ноги в ботинки и выбежал из квартиры, захлопывая дверь с такой силой, что со стены упала картина. Спустился на первый этаж и, открыв почтовый ящик, достал оттуда её связку, которую сделал в начале месяца, и ключ от машины. — Блять! — рявкнул и метнулся к автомобилю. Мотор завелся с третьего раза, но, всё же нужно было прогреть транспорт. Минуты показались ему вечностью перед тем, как нажать на газ и помчаться в центр района. — Ты – труп, Суворов! Я не отдам тебе свою невесту! В голове крутились совсем не радужные мысли. Парень представлял как открутит таракану голову, поставит на место и закопает в лесочке. Не побоится замарать руки. Заберёт Арину и больше никогда её не отпустит. Мерседес со скрежетом тормозов затормозил у входа в отель в одиннадцать пятьдесят. Взгляд метнулся к входу и сразу же нашел её. Она стояла, обнимая себя и смотря на него. Глаза – красные и испуганные, будто плакала всю ночь. Он выпрыгнул из автомобиля, вынимая ключ зажигания. Не обращая внимания на клаксоны и правила дорожного движения, перебежал через дорогу к ней. Руки сразу опустились ей на талию, и Кащеев притянул её к себе, вдыхая родной запах духов, шампуня и её самой. — Ангелочек, чё случилось? Почему ты собрала вещи и уехала в отель? — шептал ей в волосы и гладил по голове. Голос дрожал. Он не понимал. Не мог уложить в голове, как его девочка могла просто взять и исчезнуть. — Это он тебя заставил? Да? Не молчи. Скажи мне. Отстранился от неё. Любимая снова плакала. Обхватив её красные от мороза щёки ладонями, нежно провёл по скулам большими пальцами, убирая слезинки. — Прости меня... — едва слышно шевельнулись её губы. — Пожалуйста... — За чё простить? Арин? — смотрел на неё глазами, полными страха и непонимания. Внутри кипела злость на того, кто довёл её до слёз, растерянность от того, что она не объясняет, и липкий, животный страх потерять её. — Он напугал тебя? Да? Поехали домой. В Ленинград или в Москву. Я смогу тебя защитить. — Золотце моё! — раздался до боли знакомый и мерзкий голос откуда-то слева. Бельская вздрогнула, а Никита отпустил её и развернулся. Он снова был в ярости. Глаза налились кровью, кулаки сжались до хруста. — Здравствуй, друг, — расплылся в хищной ухмылке Суворов, стоявший около чёрной новенькой волги и сбривший усы. Вид у него был самодовольного победителя, который пришёл добивать жертву. — Ариночка, а ты ничего не хочешь рассказать? — Ей нечего говорить тебе, мразь! — пошёл на него Кащей, сжимая и разжимая кулаки. Каждое слово Вовы вонзалось в грудь. — У тебя нет права называть её так! — Стойте! — рванула и стала между ними девушка, понимая, что если не вмешается, то они поубивают друг друга. — Никит, послушай... — Уйди, Ариш... — процедил сквозь зубы жених. Голос его звучал глухо, в нём слышалась угроза, обращённая не к ней, а к тому, кто стоял за её спиной. — Не уйдет, — шагнул к ней Адидас. Его ладони нагло сомкнулись на её талии, грубо и собственнически притягивая к себе и показывая: «Смотри, она моя». Глаза Кащеева стали чёрными. — Ангелочек – моя. Она любит меня, и у нас сегодня роспись в пять вечера. Приходи. Посмотришь, какая из нас красивая пара получится. — Чё, блять? Ты ахуел?! ЭТО МОЯ НЕВЕСТА! — рявкнул на всю улицу и пошёл на него, но не успел сделать и шага, как она уперлась ему в грудь рукой. Никита замер. Её ладошка, та, которая ещё вчера гладила ему лицо, теперь останавливала его. — Арина! Хватка на её талии стала больнее, пальцы Вовы впились в неё, словно разгорячённый металл в нежную плоть. Он сжимал её не как любимую, а как трофей и доказательство своей победы. Девушка вдохнула и сказала то, от чего её сердце, казалось, остановится: — Это правда. Я люблю Вову. Он – мой жених. Мы сыграем свадьбу и уедем в Ленинград. Никита замер. Эти слова из её уст ударили больнее всего. «Я люблю Вову...» В голове всё смешалось в один сплошной гул. Она не могла. Не могла его любить. Она была счастлива с ним. Шептала его имя по ночам, готовила завтраки, целовала и приняла предложение. Он заставил её так сказать! Должен был заставить... — Я не верю. Арина, признайся, что ты говоришь это потому, что эта сука тебя заставила это сделать! Ты же меня любишь! — смотрел в упор на неё он. В глазах была мольба и ярость одновременно. Он готов был разорвать Вову голыми руками, но её пустой и чужой взгляд останавливал. — Никитос, она тебе уже всё сказала, — развернул её к себе Суворов и нагло, как вчера вечером в ресторане, впился в губы поцелуем, а она... ответила. Её губы дрожали, но она не отстранилась, потому что не могла. Потому что от этого зависели жизни тех, кого она любила. — Вот так-то. Ждём на свадьбе и в «Юлдыз», — подмигнул ему и повёл её в машину. Снизил голос до шёпота и наклонился к уху, довольно усмехаясь. — Молодец. Умная девочка. Они сели в чёрную волгу и поехали от отеля, оставляя его одного смотреть им вслед. Кащей стоял посреди улицы, не чувствуя холода. Внутри всё кипело и рвалось наружу, но тело будто парализовало. Он проиграл. Её увезли прямо у него из-под носа. А она сама сказала, что любит другого. Бельская отвернулась от своего надзирателя. В глазах появилась слёзная пелена. В нос опять ударил тошнотворный запах его одеколона вперемешку с куревом. «Я предала тебя этими словами... знаю, что мне нет прощения, но... найди, прошу. Найди то письмо. Всё станет на свои места. Я верю, что ты меня не бросишь и всё поймёшь...» Она и не заметила, как они подъехали к тому самому свадебному салону, в котором второго января выбирали наряды на торжество Жени и Насти. Парень вышел из автомобиля и, обойдя его, помог ей выйти и, с видом победителя и хозяина положения, повёл внутрь. Он шёл, чуть прихрамывая, но это не мешало ему чувствовать себя королём. Его тяжелая рука лежала на её пояснице, ни на секунду не отпуская. — Добрый день, — улыбнулась девушка, подходя к ним. Её взгляд прошёлся по избраннице, и она узнала ту самую девушку, которая брала бордовое платье. Только вот сейчас с ней был не Кащей, а кто-то другой. В глазах мелькнуло удивление, но профессиональная улыбка быстро вернулась на место. — Я – Ольга. Чем могу Вам помочь? — Нужно платье для моей невесты. Самое лучшее. Я буду контролировать. Ну и мне костюмчик, — ухмыльнулся и мазнул губами по её виску. — У нас роспись сегодня. Спонтанно решили. — Хорошо. Подберём всё в лучшем виде, — кивнула и пригласила их за собой. Адидас помог ей снять шубу и, хромая, но не отпуская, повёл в женскую секцию, где было полно разных вариантов. Арина смотрела на платья пустыми глазами. Ей было всё равно. Абсолютно всё равно. Пусть это будет мешок, пусть простыня... какая разница, что на ней надето, если внутри зияла пустота и боль, разрывающая грудную клетку? — Вот это не надо примерять, — Вова тыкал пальцем в вешалки, отбраковывая один наряд за другим. — Нет, это слишком открытое. Это слишком пышное. Ты что, на карнавал собралась? Консультант семенила следом, доставая то одно, то другое, но Суворов оставался недовольным. Он чихал от пыли на старых чехлах, морщился от кружев и фатина, ворчал, что «невеста должна выглядеть скромно, но дорого». — Вот это, — остановился он наконец у одного из манекенов. — Доставайте. Платье было не очень пышным, скорее лаконичным, даже аскетичным. Белоснежный атлас струился от талии до пола мягкими складками. Простой лиф без вышивки и стразов, с аккуратным v-образным вырезом. Длинные, полупрозрачные рукава собраны в нежные фонарики у запястий, сквозь ткань угадывался силуэт тонких рук. Пояс – простая белая резинка, без пряжки, чуть ниже груди, подчёркивающий талию. — И фату такую же, длинную, — кивнул Вова довольно. — Скромно и без этой... пошлости. Бельская кивнула, не глядя. Ей было всё равно. Платье как платье. Белое. Длинное. Она даже не запомнила, как оно выглядит. В голове крутилось другое – то, которое показывала Никите тогда: лёгкое, летящее, с открытой спиной, кружевами-веточками и тонкими бретелями. «Ты будешь в нём как самый настоящий ангел», — сказал он тогда... — Проходите в примерочную, — Ольга распахнула тяжёлую шторку. Арина взяла платье из рук продавщицы и скрылась за шторкой. Дрожащими пальцами стянула свитер, затем джинсы, сняла бельё и надела то, что должно было стать её тюремной робой. Вышла, и жених одобрительно хмыкнул. — Идеально, — сказал он, обходя её вокруг. — Сидит как влитое. Повернись. Ещё повернись. Девушка вертелась, как кукла на верёвочке. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Белое платье, фата, полупрозрачные рукава. Всё это было чужим и ненастоящим. Другие девочки, за стеклом, радовались бы, визжали, хлопали в ладоши. А здесь стояла тишина и тяжёлый, прожигающий взгляд надзирателя. — Хорошо, — кивнул он. — Берём. Ольга вышла оформлять документы, а парень подошёл ближе. Положил руки на её плечи поверх прозрачной ткани и притянул к себе. Его губы жёстко и требовательно накрыли её, не оставляя места нежности. Он целовал её как вещь, которой имеет право пользоваться. Язык вторгся в её рот. От него пахло табаком и тем самым одеколоном, от которого её тошнило. Арина не ответила на поцелуй. Она стояла как каменная. Губы были сомкнуты, руки висели вдоль тела, глаза закрыты. Нет. Не оттолкнула, потому что не могла. Но и не приняла. Просто терпела, как терпела его прикосновения, взгляды и запах. Вова отстранился, недовольно сощурившись: — Расслабься, — бросил и улыбнулся. — Будешь так стоять – никто не поверит. Играй давай. Она кивнула, сглатывая горький ком в горле. Потом они пошли выбирать костюм ему. И здесь Адидас преобразился, стал оживлённым и даже весёлым. — Мне нужно что-то строгое, но с характером, — заявил он, потирая руки. — Я всё-таки главный на этом празднике. Авторитет. «Говно ты, а не авторитет!», — пронеслось в голове невесты. — «Подлый, мерзкий и циничный!» Он перемерил с десяток пиджаков. Чёрный выглядел «слишком скучно». Тёмно-синий был «не его цветом». Серый в полоску – «как у банкира». Арина молча сидела в кресле и смотрела в одну точку. — А вот этот, — Суворов вышел из примерочной в чёрном костюме-тройке. — В самый раз! Пиджак сидел идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Жилет из той же ткани, с серебряной цепочкой для часов. Длинные, закрывающие носки туфель брюки со стрелками. Белая рубашка с воротником-стойкой и чёрный галстук-бабочка. — Выглядите великолепно, — Ольга искренне улыбнулась. — Очень статусно. Довольный жених повернулся к Ангелу, ожидая похвалы и блеска в глазах. — Хорошо, — тихо сказала она. — Тебе идёт. Он самодовольно усмехнулся и снова подошёл к зеркалу, поправляя запонки: — Берём. И туфли эти же, и носки. Всё. В этих нарядах и поедем! Ольга записала нужную модель и побежала к стойке выписывать чек на оплату. Арина смотрела на уверенного и торжествующего Вову в зеркале и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Она опустила глаза, чтобы он не увидел в них мольбу о спасении. И продолжила играть свою роль покорной, сломленной, согласной куклы. Потому что только так могла спасти тех, кого любила. ***** Ну а вот Кащей не медлил. Как только чёрная волга скрылась за поворотом, ступор прошел, оставляя место ярости. В висках запульсировало: «Нет! Я не отдам тебя ему! Ни за что!» Он перебежал дорогу и сел за руль мерседеса. Ключ щелчком провернулся в замке, и мотор завелся. Парень ехал к тому, кому так же была небезразлична Арина, и кто тоже желал вынести окончательный вердикт Суворову. Вместе они смогут убедить её и вернуть. Через несколько минут машина остановилась у подъезда Свиридовой. Заглушив двигатель, выпрыгнул и побежал на третий этаж, пролетая пролеты и совсем не думая, что они могли бы быть заняты сейчас. Пальцы постоянно нажимали на звонок, а кулак беспорядочно колотил в дверь. У голове вторил голос: «Спасти! Спасти! Спасти!». Замок, лязг ручки. Перед ним стоит Бельский в трусах со стояком и прилипшими волосами к груди. Скулы сжаты, а в глазах плещется ненависть. — Хули надо? — процедил сквозь зубы. — Ты вообще не вовремя, Кащеев. Съебни отсюда! — Пиздец у нас. Аринку спасать надо, — пытался отдышаться от быстрого бега. Голос сорвался на последнем слове. — Чё? От кого? — скрестил руки на груди и наклонил голову в бок Женя. Отошел с прохода. — Ладно, заходи. Никита кивнул и вошёл, прикрывая за собой дверь. Разулся, скинул плащ на стул и прошел за братом на кухню. Жало подошел к окну и выбыл из пачки, лежащей на подоконнике, сигарету. Прикупил и развернулся к нему. — Я прибежал домой. Смотрю: её вещей нет. Подумал и позвонил в отель. Она оказалась там. Её вчера туда привез парень с усами, — вдохнул поглубже младший, а старший сделал затяжку и вскинул бровь. — Ну так я к ней и поехал. Начал спрашивать: «Вова заставил тебя это сделать?». Арина сказала только «прости», а потом, когда эта мразота приехала, она сжалась вся, вздрогнула и сказала, что любит его, а не меня! Они поцеловались, и он пригласи меня на роспись в пять вечера. У них, блять, свадьба, Жень! Бельский замер с сигаретой в руках. Теперь-то в его голове всё сложилось. Мавлиев, их целенаправленный арест с понтом надавить на неё. За этот вечер Суворов и подсуетился. Возможно, даже угрожал ей. — Не, не пойдёт. Мы не дадим ей выйти за него, — заключил друг. — Смотри. В пять мы приедем к ЗАГСу и поговорим с ней. Выудим у неё информацию и уведем со свадьбы. Если не получится, то позвоним Паладину. Из коридора послышались медленные шаги, и к парням вышла Настя, завязывая пояс на махровом халате. — Нужно не давить на неё. Объясните все риски и попытайтесь донести до неё суть проблемы, — посмотрела на Никиту. — Если ты сказал, что она сжалась и вздрогнула, то она боится его. Попытайтесь уговорить и мягко намекните на то, что не нужно этого делать. Всё будет хорошо, и Вы её заберёте туда, где станет легче и безопаснее. — Хорошо. Мы так и сделаем, — шагнул к жене Женя и поцеловал. — Защитим и ни за что не отпустим. ***** ЗАГС Шестнадцать сорок пять Около дворца бракосочетания стояло и ждало своей очереди семейство Суворовых. Вова о чем-то говорил с отцом, Дилярой и Маратиком, смеялся, в то время, как Арина держалась от них поодаль, держа в руках букет белых, холодных роз, которые казались ей такими же безжизненными, как и она сама. Она смотрела на них и не чувствовала запаха. В руку впивались только колючие шипы через тонкую упаковку. Внизу праздновали свадьбу молодожены. Девушка с парнем сияли счастьем. Они любили друг друга. Их поздравляли родственники и друзья. А что было у неё? Ни брата, ни подруг, ни любимого мужчины. Просто пустота и выжигающая боль на уровне сердца. Она завидовала той счастливой незнакомке. Та выходила замуж по любви. А Арина шла на эшафот. Рядом с этой парой остановился знакомый москвич, шурша снегом под колёсами. Она подняла глаза и зацепилась за две выходящие и направляющиеся в их сторону фигуры. Выправка, сила, сжатые кулаки. По ним было видно, что они не настроены отступать. — Если ты что-то им скажешь, сама знаешь, чем это закончится, — наклонился к ней Вова, шепча на ухо. Его дыхание обожгло шею, и её передёрнуло от отвращения. — Иди. И она шагнула. Конечно, девушка знала: если проговорится, то они тюрьмой точно не отделаются. Будет приговор. Смерть. Так пусть они спокойно живут, а она притворится, что любит того, кто ей противен. — Арина, чё за цирк? — подошёл к ней брат, накрывая плечи своими большими ладонями. Женя был по-настоящему зол и выглядел опасно. Его пальцы впились в её плечи, но она чувствовала не боль, а отчаянную попытку достучаться. — Ты хоть понимаешь дебилизм всей ситуации? Ты – дочь одного из трёх криминальных авторитетов Союза. А этот таракан – беспредельщик, который чуть не убил Жёлтого и его ребят. Он тебе не пара и никогда ей не будет. — Ариш, маленькая моя девочка, скажи честно: он заставил тебя стать его невестой? Да? Он шантажировал тебя? Угрожал? — вступил Кащеев. Голос был надломанный, но тёплый. Подошёл ближе. От него пьяняще пахло цитрусом, можжевельником и дорогим табаком. Им. — Мы защитим тебя и не дадим в обиду. Пожалуйста, ответь. — Позвоним блатным. Они тоже вступятся и обеспечат твою безопасность. Отец не даст тебя в обиду. Убьёт Суворова, — сжал пальцы на ней Жало. — Поехали отсюда? Насовсем. Ничего не будет. «Ничего не будет?» — горько усмехнулась Арина про себя. — «Он убьёт Вас, а потом возьмётся и за них...». Внутри всё сжалось. Она смотрела на брата и такого родного и близкого Никиту и понимала, что каждое её слово сейчас может стать для них приговором. Слёзы подступили к горлу, но девушка задавила их. Нельзя. Не сейчас. — Нет, — сказала твёрдо и сама поразилась своему тону. Голос прозвучал чуждо и холодно. — Я никуда с Вами не поеду. Повторяю: я люблю Вову. Он меня не заставлял. Это сугубо моё личное решение. Если Вы приехали только за этим, то не нужно. — Ангелок... — снова начал бывший жених, и в его глазах плескалась такая боль, такая мольба, что Арина едва не сломалась. — Не надо, Никит, — перебила она, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Я не изменю своего мнения. Удачи тебе в личной жизни и... уберись в спальне. А то там много мусора, — усмехнулась через силу, выстраивая между ними стену, хотя бы на время. Сказать правду сейчас было приговором для них. Тем более под пристальным взглядом надзирателя. Бельский открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но сестра уже развернулась и пошла прочь. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с трудом, а в груди разрасталась пустота. — Стоять! — рявкнул Никита ей в спину. Голос его сорвался. В нём слышались и боль, и ярость, и отчаяние. — Арина, я сказал: стой! Она замерла, но не обернулась. Потому что знала: если увидит его лицо сейчас, то не выдержит, бросится на шею, всё расскажет и тогда... тогда они все умрут. Кащей подошёл сзади. Ангел чувствовала его тепло, дыхание и дрожь. Он осторожно коснулся её плеча. — Ариш... — прошептал, и в этом шёпоте было столько нежности, что у неё защемило сердце. — Прошу. Посмотри на меня. Скажи, что это неправда. Скажи, что он тебя заставил. Я всё прощу. Всё, слышишь? Мы уедем. Прямо сейчас. На край света. Только скажи... Арина зажмурилась. По щекам покатились горячие, предательские слёзы. Она стиснула зубы, чтобы не закричать. — Никита... — выдавила, чувствуя, как голос ломается. — Отпусти. Пожалуйста. — Не отпущу, — его голос стал твёрже. — Ты – моя. Ты всегда была моей. И я не... — Я не твоя... — вырвалось тихо, но он услышал. — НЕ МОЯ?! — вдруг взорвался, отшатнувшись, будто обжёгся. — Ну да. И правда! Ты сейчас сама сказала, что любишь другого! Ты с ним в ЗАГС припёрлась! В белом платье! Хорошо! Я понял, что тебе безразлично всё, что я делал для тебя! Он зашагал взад-вперёд, запустив руки в волосы. Глаза его горели безумным огнём. — Знаешь что? — остановился он, глядя на неё с такой ненавистью, от которой у Арины внутри всё оборвалось. — Иди ты на хуй! Иди и будь счастлива со своим... со своим муженьком-мразью! Ты мне больше не нужна! Слышишь? НЕ НУЖНА! Каждое слово вонзалось в сердце раскалённой иглой. Бельская пошатнулась, будто от удара. Её лицо стало белым, как фата, которую она так ненавидела. — Никита... — прошептала, протягивая к нему руку, но он отшатнулся. — Не смей меня так называть! — прорычал он. — Для тебя я теперь – никто. И ты для меня – никто. Поняла? Чтобы в этом городе я не видел тебя! Иначе утоплю в Казанке! Кащей развернулся и пошёл прочь быстрым, рваным шагом, сжимая кулаки и сгорбившись, будто нёс на плечах непосильную ношу. Он ни разу не обернулся. Девушка стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Слёзы текли ручьём, но она не вытирала их. Пусть все видят как ей больно. Женя подошёл к ней, обнял за плечи и прижал к себе: — Поехали, — сказал глухо. — Хватит. — Я не могу, — прошептала еле слышно. — Пока, дорогой. — Дурочка, — Женя сжал её сильнее. — Ладно. Я не одобряю, но это твоё право. Просто знай, что на меня можешь положиться. Держись. Пожалуйста. Ради нас всех, — поцеловал её в макушку, развернулся и сел в машину, бросив последний взгляд на удаляющуюся фигуру друга, и уехал. Каждый остался со своей болью. И никто не знал, увидятся ли они снова. — Умничка, — подошел к ней Суворов, ухмыляясь. И поцеловал в висок. — Время. Пошли. Они неспешно поднялись, разделись и вошли внутрь. Арина стояла перед стойкой регистратора и смотрела в одну точку. Губы её шевелились автоматически, повторяя слова, которые ей диктовали. «Да. Согласна. Клянусь». Они были чужими и ненастоящими, как и вся эта церемония. Довольный и сияющий, даже несмотря на ссадины, Вова был рядом в своём идеальном костюме. Он смотрел на неё как на выигрыш в лотерею с предвкушением, жадностью и обладанием. — А теперь, — регистратор улыбнулась, — жених может надеть кольцо невесте. Адидас взял её холодную руку и его пальцы нащупали то самое кольцо, которое когда-то надел Никита. Тонкое, из белого золота, с маленькими россыпями бриллиантов и большим по середине. Символ их любви, обещаний и счастья. И снял его медленно и демонстративно, глядя ей прямо в глаза. Кольцо скользнуло с пальца, и девушка почувствовала, как вместе с ним отрывают часть её души. — Это ты больше никогда не увидишь, — прошептал ей на ухо, сжимая её пальцы в своих. — Как и его. Забудь навсегда. Он надел своё массивное, золотое, с крупным камнем. Фамильное. Оно было тяжёлым, чужим и давящим. Бельская смотрела на него и не узнавала свою руку. Будто это была не она. Будто это была не её жизнь. — А теперь можете поцеловаться, — объявила регистратор. Суворов притянул её к себе и впился в губы жёстким, властным поцелуем. Ангел не ответила. Она стояла как каменная с закрытыми глазами, сжав зубы, считая секунды до того, как это закончится. Гости захлопали. Кто-то крикнул «Горько!». Кто-то свистнул. Но Арина ничего не слышала. Был только гул в ушах и стук собственного сердца, которое, казалось, билось в последний раз. ***** Кафе «Юлдыз» Тот же зал был украшен шарами и лентами. Играла музыка. Гости – знакомые Суворовых пили, ели, танцевали, кричали тосты. Невеста сидела за столом, вжавшись в стул, и смотрела в тарелку. Она не притронулась к еде, кусок в горло не лез. Не пила, ведь тошнило от одного запаха алкоголя. От всего здесь. — За молодых! — провозгласили очередной тост, и все подняли бокалы. Арина механически поднесла свой к губам, но не сделала ни глотка. Поставила обратно и снова уставилась в одну точку. Жених сидел рядом, положив руку ей на плечо, и что-то рассказывал Маратику, смеясь своей громкой, самодовольной улыбкой. Время от времени он наклонялся к ней, целовал в висок, шептал: «Улыбайся, золотце моё. На нас смотрят». Арина улыбалась. Через силу и стиснув зубы. Она улыбалась так, что сводило скулы, а в глазах стояли слёзы. Она смотрела на танцпол, где кружились счастливые, беззаботные и чужие пары. Там не было её брата с Настей. Не было Адели с Вадимом. Не было Кирилла с Тео, Яной, Арей и Линой. Не было Никиты. Внутри зияла чёрная, холодная дыра. Девушка чувствовала, как медленно сходит с ума. Как реальность распадается на куски. Как она сама рассыпается, теряя себя, но продолжает улыбаться, кивать, говорить «спасибо» людям, которых ненавидит. — А теперь... танец молодых! — объявил тамада. Вова поднялся и протянул ей руку. Арина вложила свою и встала. Ноги не слушались, но она заставляла себя идти. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Они вышли в центр зала, и заиграла медленная мелодия. Жених крепко обнял её за талию, и они закружились в медленном, тягучем танце. Ангел смотрела куда-то поверх его плеча, в окно, за которым падал крупный и холодный снег. Он опускался на землю и таял, превращаясь в грязь. «Никита...», — подумала она. — «Если ты меня слышишь... прости. Прости меня за всё. Я люблю тебя. Только тебя. И умру, если не вернусь. Но пока я жива, буду бороться. За нас и нашу любовь. За то, чтобы однажды снова оказаться в твоих руках, а не его...» По щеке скатилась быстрая и незаметная слеза. Адидас её не увидел. Он был слишком занят тем, что наслаждался своей победой. А она продолжала танцевать с ненавистным и чужим человеком, представляя, что на его месте Кащейка, что это его руки на её талии, его дыхание касается её шеи. Что это его губы сейчас поцелуют её. Но это была только иллюзия. А реальность была страшной, холодной и беспросветной, как эта зима, дурацкая свадьба. И её новая жизнь, в которой не было места счастью... ***** Дорога до магазина была самой длинной в его жизни. Никита шёл, не смотря по сторонам, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. В голове пульсировало одно-единственное слово: «Предала». Оно билось в такт сердцу, вытесняя надежду, любовь и желание жить. Он толкнул стеклянную дверь продуктового магазина, которая едва не вылетела от его удара. Продавщица вздрогнула и попятилась к витрине, но парень даже не взглянул на неё. Прошёл к стеллажу с алкоголем, не глядя сгрёб три бутылки водки, бросил на прилавок мятую купюру и, не дожидаясь сдачи, вышел вон. Холодный ветер ударил в лицо, но он почувствовал только глухую, выматывающую боль в груди, которая не проходила ни на секунду. Качалка встретила его тишиной и запахом пота, железа и старого дерева. Старшой зашёл внутрь, не поздоровавшись и не взглянув на пацанов, которые сидели на скамейках и о чём-то тихо переговаривались. Те подняли головы, увидели его лицо и молча опустили глаза. Никто не посмел спросить, что случилось, и остановить. Он прошёл в каморку, с грохотом захлопнул дверь и провернул ключ в замке. Остался один. В полумраке и тишине, которую заполнял только стук его собственного разбитого сердца. Плащ слетел на пол. Кащей даже не повесил его, просто скинул, как ненужную тряпку. Сел на старый, продавленный диван, помнивший столько его побед и поражений. Водка булькнула в грязный гранёный стакан, который нашёл на столе, но ему было плевать. Он выпил первый залпом, даже не поморщившись. Обжигающая жидкость скользнула в пищевод, растеклась теплом по телу, но не принесла облегчения. Только на секунду притупила боль, а потом она вернулась с новой силой. Второй. Третий. На четвёртом перестал считать. Автор сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел в грязный, потрескавшийся потолок с треснувшей штукатуркой. А перед глазами стояла она. Арина. В этом дурацком белом платье, с дурацкими розами и этим пустым и чужим взглядом, будто она его не узнавала. — Су-ука ты, — выдохнул в пустоту. Голос звучал хрипло. — Преда-ательница. Парень больше не наливал, а пил прямо из горла, не пользуясь стаканом. Водка текла по подбородку, заливала чёрную рубашку, но ему было на это откровенно говоря... похуй. — Лю-юбит она его... — усмехнулся Никита, и эта усмешка вышла горькой, злой, почти безумной. — А меня, значит, так... поигра-ать захотелось? Потешить самолюбие? Швырнул пустую бутылку в стену. Стекло разлетелось с оглушительным звоном, но он даже не вздрогнул. Только смотрел на осколки, сверкающие в тусклом свете лампочки, и думал о том, как легко Ангел его бросила, сказав те слова: «Я люблю Вову» и смотрела на него, будто они и не были знакомы. — А но-очи? — прошептал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — А те ночи, когда ты шептала моё имя? Когда говорила, что я – твой навсегда-а? Тоже ложь? Он залпом допил вторую бутылку, потом открыл третью. Голова уже шла кругом, комната плыла, но Кащей продолжал пить, потому что трезвым выносить эту боль было невозможно. Вспоминал её смех, руки, обнимающие его за шею, тёплые светло-карие глаза с золотистыми искрами и губы, шепчущие «люблю». А потом... её холодный голос: «Это правда. Я люблю Вову». — ЗА ЧТО-О-О?! — крикнул он в пустоту, и голос его сорвался, прозвучав почти по-детски обиженно, беспомощно и больно. — ЗА ЧТО, АРИ-И-ИНА?! ЧЁ Я ТЕБЕ СДЕЛАЛ?! — ответом ему была лишь тишина, да звон осколков под ногами. В каморку никто не стучался. Пацаны переглядывались, но подходить к двери и уж тем более входить боялись. — Вы видели его лицо? — тихо спросил Сутулый, косясь на закрытую дверь. — Видели, — ответил Валера, затягиваясь сигаретой. — И не дай бог кому-то попасться ему под руку сейчас. Он в таком состоянии... кого угодно порвёт. — Но его отпустили, — заметил Зима. — Значит, Ангелок смогла договориться и вытащить их. Это уже хорошо. Главное, что живой. — Да что толку-то? Явно ж не своё освобождение празднует. Надо будет Дашку на разведку к Жене заслать, — вздохнул и кивнул Турбо, больше ничего не сказав. Только выпустил дым в потолок и подумал о том, что ещё никогда не видел Кащеева таким сломленным и мёртвым внутри. Полночь Никита встретил в полном одиночестве. Третья бутылка опустела наполовину. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад, как в трансе и человек, у которого отняли всё. Мысли путались и скакали с одной на другую. Парень пытался ненавидеть её. Правда пытался. Называл мысленно последними словами, проклинал, желал ей самой страшной смерти. Но в конце концов понимал: он не может ненавидеть ту, кого любит больше жизни. — Дура-а-ак, — прошептал он, поднимаясь на ноги. Качнулся, ухватился за стену, чтобы не упасть. — Какой же я дура-а-ак... Автор нащупал какую-то телогрейку, накинул её на плечи, даже не застегивая, а просто набрасывая. Плащ так и остался валяться на полу, но он не взглянул на него. Вышел из каморки, не попрощавшись, и просто прошёл мимо пацанов, которые провожали его молчаливыми, обеспокоенными взглядами. — Никит, ты как? — окликнул его Вахит. — Может, помощь нужна какая-то? — Съебись в страхе, Зима, — бросил, не оборачиваясь, и толкнул дверь на улицу. Холод отрезвил на секунду, но потом в голове снова всё поплыло. Он шёл, покачиваясь, цепляясь за стены домов, падая в сугробы, поднимаясь и снова падая. Ему было всё равно на холод, снег, на то, что разбил колено и разодрал ладонь. Похуй. Дома его встретила тишина. Квартира была пустой, тёмной и холодной. Кащей даже свет не зажёг, прошёл на ощупь, сбивая углы и роняя вещи. В коридоре послышалось тихое мяуканье, и из темноты выбежала Снежинка и начала тереться о ноги, жалобно прося внимания или хотя бы еды. Последний раз её кормила хозяйка. — Отва-али, пробле-е-ема, — буркнул он, нечаянно отпихнув её ногой. Кошечка обиженно пискнула и отбежала в сторону, но хозяин даже не взглянул на неё. Всё равно. Никита прошёл в спальню, толкнул дверь плечом и, не раздеваясь, плюхнулся на кровать. Матрас жалобно скрипнул под его тяжестью. Он лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как голова раскалывается на части, а внутри разматываются пустота и боль, перемешанные с остатками водки. — Ари-и-ина... — прошептал в темноту с тоской и болью. Авторитет перевернулся на бок, утыкаясь носом в подушку и чувствуя её родной запах, натянул одеяло на голову, как ребёнок, который боится темноты. Махнул рукой, скидывая что-то с тумбочки. Всё упало на пол, зашуршало и загремело. Кащеев даже не понял, что под шкаф улетело что-то, чего он раньше не видел. Её белый конверт с выведенной торопливым почерком словом: «Никите». Он закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком, и провалился в пустой, чёрный сон, наполненный болью и страданиями. За окном падал белый снег. Обиженная, голодная и одинокая Снежинка сидела у двери и ждала, когда её хозяин снова станет самим собой. А по трассе в Ленинград неслась тёмная волга, унося ту, которая оставила свою душу и любовь в Казани...

Спой для меня из-за стены,

Пока я в своих четырех.

Гаснут огни, размажь мои сомнения, с кровью смешай...

Ладонь к ладони рушится мой собственный рай...

Спой для меня...

Переходим в мой Тг: Мир Аконита (там спойлеры, новости и просто общение. Там можете задать мне вопросики. В навигации находится анонка). Ещё есть Тикток: aconitumy Тг наших авторов: авторский цех (с мемами, спойлерами, общением и годными работами).