Танцы на стёклах || Кащей

Глаза Арины распахнулись от резкого храпа Суворова у уха. Она вздрогнула и уставилась в потолок, мысленно представляя как душит его. «Перебили ему нос пацаны Вадима, а страдаю я. Просто прекрасно! Чтоб ты задохнулся!». Вдруг к горлу, снова, сама собой, подкатила тошнотворная волна. Появилась вязкая слюна. Дыша через раз, она аккуратно соскользнула с кровати и выбежала в гостиную, а потом уже и в туалет. Колени подкосились, и, обнимая унитаз, в нём оказался весь вчерашний обед. Прокашлявшись и откинувшись на прохладную стену, смотрела перед собой и чувствовала, как со лба стекают холодные капельки пота. — Боже... когда это закончится? — прошептала в тишину квартиры. — Неужели он мне настолько противен... Просидев так несколько минут, девушка встала и удалилась в ванную, где привела себя в порядок, сделав из измученной жертвы вполне приличную приму Кировского театра. В спальне, пока он спал, переоделась в тот же наряд, что и вчера, и убежала в театр, не став завтракать. Опаздывала, да и кусок в горло не лез – мутило. На улице легче не стало. Ну и ладно. Жили ж как-то с этим. И сейчас проживёт. Ровно в одиннадцать она влетела внутрь и пронеслась в гримёрку. Включив свет, второпях скинула шубу на диванчик и разулась. За ширмой надела свои привычные лосины и майку с кофтой с длинным рукавом. Завязала пуанты и побежала в зал, откуда уже доносились мелодии из «Лебединого озера». — Опаздываете, Арина Владимировна, — с улыбкой заметил дядя, стоящий на сцене. — Первый раз за девять лет. А мы уж думали, что Вы – робот. — Я тоже рада Вас видеть, — парировала и подошла к Кириллу. — Я, правда, не виновата. Нехорошо с утра стало. Вот и задержалась. Так бы пришла вовремя. — Ничего страшного, — махнул Игорь рукой. — Сейчас-то нормально себя чувствуешь? — Ага. Начинаем, — вдохнула и встала в стойку. Зазвучала музыка, полная тоски и невысказанной боли. Чайковский. Та самая сцена, где Одетта танцует свои отчаяние, любовь и обречённость. Арина закрыла глаза на секунду и позволила мелодии войти в неё. Вытеснить страх, тошноту и воспоминания о Суворове. Остался только танец, она и музыка. Ангел плавно двинулась. Руки взметнулись вверх, пальцы задрожали в мелкой, трепетной вибрации, как крылья лебедя, который потерял свою стаю. Шаг, ещё шаг, поворот. Пуанты легко касались деревянного пола, почти не издавая звука. Кирилл бесшумно подошёл к ней, как и подобает принцу. Его ладонь легла на её талию, и прима на мгновение замерла, но не потому, что ей было неприятно. А потому, что его руки были тёплыми, бережными, что и напомнило ей о том, кого сейчас нет рядом. — Ты как? — тихо спросил он, наклоняясь к её уху. — Выглядишь бледной. — Всё хорошо, — ответила она шёпотом. — Танцуй. Он медленно и осторожно закружил её. Поддерживал там, где она могла оступиться. Придерживал, когда её слегка покачивало. И она была благодарна ему за это. Музыка нарастала. Чайковский вёл их к той самой кульминации, где Одетта понимает, что счастье невозможно, принц предал её и выход только один – смерть. Бельская танцевала это. Каждое движение было пропитано болью, которую носила в себе последние дни. Она не играла, а жила эту роль. Разбитое сердце, предательство, безысходность. Всё это было её. Трояновский почувствовал, как её пальцы дрожат в его руке, дыхание становится прерывистым, как слегка пошатнулась в пируэте, хотя никогда раньше не ошибалась. — Арин? — позвал, останавливаясь. — Ты точно в порядке? Но она уже не слышала его. Тошнота резко и неожиданно накатила с новой силой. Комната поплыла перед глазами, музыка превратилась в сплошной гул, пол ушёл из-под ног. Она попыталась сделать шаг, чтобы удержать равновесие, но ноги стали ватными, а пуанты, будто прилипли к паркету. — Арина! — крикнул парень, но голос его доносился как из-под воды. Девушка почувствовала, как её тело становится тяжёлым и непослушным. Взгляд затуманился, перед глазами поплыли чёрные круги. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но из горла вырвался только беззвучный хрип. Мир погас. Она не ударилась. Партнер успел подхватить её до того, как рухнула на пол. Хрупкое тело обмякло в его руках, голова безвольно свесилась набок, лицо стало белым, как мел. — Игорь! — закричал он, опускаясь на колени и осторожно укладывая её на спину. — Игорь Дмитриевич, срочно сюда! Из-за кулис выбежал мужчина и подскочил к ним, опустился рядом и начал проверять пульс, дыхание, зрачки. — Нашатырь! — рявкнул он ученику. — В аптечке, в гримёрке. Бегом! Кирилл сорвался с места и через несколько секунд вернулся с пузырьком и ватой. Маэстро смочил ватку, поднёс к носу кровиночки. Она сморщилась, но глаз не открыла. Он подождал несколько секунд, снова поднёс, и на этот раз её веки дрогнули. — Арин, — позвал он мягко, похлопывая её по щеке. — Арина, очнись. Слышишь меня? Открой глаза. Она тихо застонала, и веки дрогнули. Взгляд был мутным и непонимающим. Девушка смотрела на дядю и Трояновского и не понимала где находится. — Что... что случилось? — прошептала севшим голосом. — Ты потеряла сознание, — ответил Бельский, помогая ей сесть. Партнер подсунул ей под спину свою руку. — Головокружение? Тошнота? — Немного, — призналась, чувствуя, как мир потихоньку перестаёт вращаться. — Всё уже прошло. — Ничего не прошло, — мужчина нахмурился. — Ты бледная, как смерть. Когда ты ела в последний раз? — Вчера в обед, — честно ответила она. Кирилл и Игорь переглянулись. — Так не пойдёт, — сказал учитель твёрдо. — Репетиция отменяется. Ты идёшь в поликлинику. — Что? Нет! — племянница попыталась встать, но ноги не слушались, и другу пришлось поддержать её за локоть. — Я в порядке. Правда. Просто не позавтракала. Давайте продолжим! — Арина, — Игорь посмотрел на неё строго, как на провинившуюся ученицу. — Ты только что упала в обморок на наших глазах. Я несу ответственность за твоё здоровье. Ты идёшь к врачу. Сейчас же. — Я не пойду, — упрямо мотнула головой она. — Я хочу танцевать. — А я хочу, чтобы ты дожила до выступления. У Вас всё и так отлично получается, — парировал дядя. — Кирилл, ты проводишь её до поликлиники и проследишь, чтобы она сдала все анализы. — С удовольствием, — он сжал её локоть чуть сильнее, не давая вырваться. — Да Вы сговорились! — возмутилась, но в голосе её не было прежней силы, только усталость и какая-то детская беспомощность. — Сговорились. Даю тебе два выходных, — кивнул Игорь. — Иди одевайся. Я предупрежу врача, что ты будешь. Иначе я позвоню отцу, и он придёт и прочитает тебя лекцию! Арина открыла рот, чтобы возразить, но тут же осеклась. Трояновский уже тянул её к гримёрке, приговаривая: — Даже не думай спорить. Ты меня знаешь. Я упёртый. Донесу тебя до поликлиники хоть на руках. — Ты не посмеешь, — буркнула она, но губы её дрогнули в слабой улыбке. — Ещё как посмею, — подмигнул он ей. ***** Поликлиника встретила их запахом хлорки, лекарств и тоски. Вокруг сновали самые разные пациенты. Арина сидела на жёстком пластиковом стуле в коридоре, сжимая в руках направления, и чувствовала себя нашкодившей школьницей. Кирилл находился рядом, терпеливо листая какой-то старый журнал, и бросал на неё обеспокоенные взгляды. — Первый раз вижу, чтобы ты так покорно ходила по врачам, — заметил он. — Никогда на диспансеризации не была такой... спокойной. — Первый раз, когда меня заставили, — огрызнулась она, но беззлобно. Кабинет сменялся кабинетом. Пожилая женщина терапевт с добрыми глазами, которая долго слушала её жалобы, стучала молоточком по коленям, слушала лёгкие, смотрела горло. — Давление низковато, — сказала она, откладывая тонометр. — Пульс учащённый. Ну что ж, сдадим анализы, посмотрим, что у нас там. Анализы... это отдельный круг ада. Когда брали кровь из вены девушка отвернулась, зажмурилась и вцепилась в подлокотник кресла. Медсестра, привыкшая к таким реакциям, сделала всё быстро и почти безболезненно. — Молодец, — сказала она, приклеивая ватку к сгибу локтя. — Потерпите немного. Потом – моча, затем – флюорография и ещё какие-то непонятные направления, которые выписал терапевт. Трояновский ходил за ней тенью, подавал шубу, открывал двери и носил её сумку. — Ты как нянька, — заметила Ангел, когда они вышли из очередного кабинета. — А кто ещё о тебе позаботится? — ответил он с такой искренностью, что у неё кольнуло в груди. — Не этот же хер. Они ходили по врачам до самого вечера. Солнце за окном давно село, зажглись жёлтые лампы в коридорах, а прима с премьером всё сидели в очереди то к одному специалисту, то к другому. — У Вас отличная выдержка, Арина Владимировна. Вы – дива. Я был на каждом Вашем выступлении, — заметил молодой эндокринолог в очках, который осматривал её щитовидную железу. — Нервная система, похоже, железная. — Благодарю, — кивнула ему. «Если бы ты знал», — подумала, но вслух ничего не сказала. К семи вечера они, наконец, вышли из поликлиники. Бельская чувствовала себя выжатой, как лимон. Голова гудела, в глазах рябило, и хотелось только одного: лечь и уснуть. Но не в той квартире и не рядом с ним. — Ну что, — спросил Кирилл, натягивая перчатки. — Я тебя домой провожу? — Не надо, — ответила, глядя в сторону. — Я сама. — Ариш... — Я сама, Кир, — повторила она твёрже. И снова в её голосе показались нотки, которые его постоянно бесили. — Пожалуйста. Мне нужно... побыть одной. Парень хотел возразить, но увидел её уставшие глаза, полные грусти, и замолчал. — Хорошо, — кивнул он. — Но если что – звони в любое время. Даже ночью. — Спасибо, — она вымученно улыбнулась и развернулась, чтобы уйти. — Арин, — окликнул он её уже на полпути. — Всё будет хорошо. Ты справишься! «Справлюсь ли?» — подумала она, садясь в такси. — «Справлюсь ли я ещё хоть с чем-нибудь в этой жизни?» Она закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали огни вечернего города, сменяясь центром, её двором и девятиэтажкой. Отдав деньги, вышла и поднялась на седьмой этажа. В квартире Вовы, к счастью, не было. Бельская неспешно разделась и прошла на кухню. На столе – крошки, в раковине лежит посуда. — Ну естественно, — закатила глаза и начала приводить в порядок своё жилище. Вода смывала остатки еды. Тарелки с кружками ставились на сушилку с тихим звоном. Крошки улетели в мусорное ведро, полное бутылок. И тут снова накрыло. Резко и быстро. Желчь оказалась там же. В глазах появились слёзы. — Ну что со мной не так?.. — облокотившись о край раковины, прошептала она. — Я ни есть не могу, ни пить. От всего воротит. Ополоснув рот от горечи, завязала мусорный пакет и отнесла его в мусоропровод, у двери сталкиваясь с Суворовым в новеньком военном кителе. В руке парень держал пятнадцать розовых роз с капельками влаги на лепестках. Её любимые цветы теперь казались ей безжизненными и некрасивыми. — Привет, а это тебе, — протянул букет. Она приняла и улыбнулась. Адидас прижал её к себе и впился в губы сначала собственническим, а потом, будто вспомнив, что тут нет тех, кто готов был её отнять, свел его на нежный. — Ты, как всегда, прекрасна, — завел за ухо выбившуюся прядку. — На улице так хорошо. Пошли пройдемся? В кафешку заскочим. — Спасибо за цветы. Мне очень приятно, что ты помнишь, — сделала паузу и продолжила. — Прости, но я никуда не хочу идти. Я устала. — Почему? — нахмурился муж. — Тебя второй день в этом театре так гоняют. Не дела. Давай я схожу и договорюсь о меньшей нагрузке? — Нет. Не надо. Не в этом дело, — взяла его первый раз сама за руку и завела в квартиру. Прикрыла дверь, чтобы соседи не слышали. — Просто на репетициях я трачу энергию. Мне надо отдыхать, а вчера это не получилось нормально сделать потому, что ты кутил до часа ночи. А сегодня, когда хотелось просто дойти до кровати и лечь спать, пришлось мыть посуду и убирать со стола. Давай, раз живём теперь вместе, будем разделять обязанности? Просто от этой нагрузки меня мутит иногда и голова кружится. — Конечно, золотце моё, — нагнулся и мазнул губами ей по лбу. — Обещаю, что буду помогать. А сейчас иди отдыхай. — Спасибо, — улыбнулась и пошла ставить цветы в вазу. Затем, в спальне, она переоделась и легла, проваливаясь в царство Морфея. ***** Казань Кащеев окончательно провалился в алкогольное забытьё. Качалка за закрытой дверь стала его пристанищем ещё с того момента, как послал родных далеко и надолго. Ребята приносили ему водку и сразу же выходили, стараясь не попадать под его тяжёлую руку. Он думал, что так сможет убежать от боли в душе, выжечь её и сделать незаметной. Только вот не получалось. Когда закрывал глаза, перед ним всё равно появлялся образ той, которая предала и наплевала на их совместное будущее, выбрав мразь и беспредельщика — Дря-я-янь... — протянул Никита, вливая в себя очередные сто грамм. — Какая же ты дрянь, Арина-а-а... Дверь резко открылась. На пороге стоял Жало, смотря на него округлившимися глазами. Он никогда не видел брата таким разбитым и пьяным. Даже тогда, когда Ангел сбежала в Ленинград в восемьдесят шестом. — Опа-а... кого я вижу? — ухмыльнулся щербатой улыбкой. — Дружок наш пришё-ёл! Нихуя се! — Ты нормальный? — оглядел бутылки, валяющиеся на полу. — Ты сколько выжрал? — Мне можно. У меня горе-е... — скривился и развел руками. — Невеста оказалась су-у-укой. И вышла за другого. — Завали ебальник и не смей так говорить о ней, — сжал кулаки. — Если она так сделала, значит, на это была причина. — Ага. Жа-ало. Съебни. И без тебя тошно. Вы все у меня вот тут, — показал на шею. — Дай спокойно спиться! — На тебя пацаны смотрят. Волнуются. Постыдился б их хотя бы, — фыркнул Бельский. — Пока ты хлещешь тут, как ни в себя, она там страдает. — Отвели-и! — схватил пустую бутылку и швырнул в него. Старший отпрыгнул за стену, и она пролетела мимо, встречаясь с полом и разбиваясь на множество мелких кусочков. Ребята вздрогнули и уставились на каморку. — Еблан! — рявкул он. — Ну и сиди, блять, тут! И без тебя справимся! — махнул рукой и пошёл на выход, бросая малышне. — Уберите это. И больше не ходите ему за водкой. Пусть сам разгребает. Через несколько минут парень уже был дома, раздеваясь и проходя к телефону. Снял трубку и набрал номер. Гудки, щелчок и спокойный голос: — Слушаю. — Привет. У нас проблемы, — шумно выдохнул. — Точнее... я не знаю чё делать. — Здравствуй, сын. У меня, кстати, тоже вопрос есть. Чё это Кащей к Морозу не пришел сегодня? Не знаешь? Он ждал его, — сказал Паладин на том конце. — Тут одно выходит из другого. Смотри. Нас несколько дней назад закрыли в тюрьме. Потом выпустили и... Арина вышла замуж. А Никита в запой ушел. Ну... это... если суть доносить, — сжал пальцами переносицу. — Не понял, — опешил авторитет. — За кого? У них же свадьба должна была состояться в апреле. Подробности давай. Жало глубоко вдохнул и начал постепенно рассказывать, начиная с прихода Суворова, его беспредела и продолжая их арестом, новостью о росписи, попытках вразумить Ангела и последствиях: — ...я не верю, что она полюбила Вову. Тем более Настя сказала, что её реакция была похожа на страх. Пап, может, ты съездишь к ней? Проконтролируешь? Я боюсь за неё. Он – псих. — Пиздец, блять! — голос Владимира сорвался и приобрел твердые нотки. — Хули Вы раньше не позвонили, инициативные мои? Она ж теперь влипла! — Дураки... — словно нашкодивший школьник понурил голову. — Думали, что сами справимся. — Справились? Молодцы. Один сидит в запое, а другая – с ебанатом. Браво! Ладно они. Им по двадцать пять. Мозгов ещё нет. Но ты то куда смотрел?! — рычал в трубку отец. Настя наблюдала за тем как её мужа отчитывали и боялась влезть. — Всё, Женя! Ты меня разочаровал. Мне некогда! Удачи! — окончил разговор Паладин. — Чувствую, что завтра Ленинград будет полыхать, — поджала губы Бельская. — Надеюсь, гражданские не пострадают. — Не уверен, — положил трубку на аппарат парень. Подошел к любимой и притянул в объятия. — Хоть бы всё разрешилось... ***** Она проснулась от того, что рядом никого не было. Солнце уже пробивалось сквозь шторы, рисуя на полу жёлтые полосы. Арина приоткрыла глаза и некоторое время просто смотрела на пустую подушку рядом. Смятая, чужая, пропахшая его одеколоном. Вова уехал на работу, не разбудив и не попрощавшись, будто его и не было. Она с облегчением выдохнула. Потом просто лежала, уставившись в потолок, и думала о том, что рано или поздно это случится. Секс с мужчиной, который ей противен до дрожи и тошноты. — Нужно попросить сегодня... спираль. Как ставила Лина, — прошептала в пустоту. — Чтобы не рожать от него. Никогда. Мысль о том, что внутри неё может зародиться жизнь от Адидаса, вызывала приступ удушья. Она представила маленькое существо с его глазами и чертами. Её вывернуло наизнанку от этого. Девушка заставила себя встать. Ноги были ватными, голова кружилась, но она привычно проигнорировала это состояние. Просто ещё один день, тошнота, просто ещё одна капля в море её страданий. Ангел стояла под струями горячего душа, закрыв глаза, и представляла, что это их с Никитой дом. Она выйдет, а он будет ждать её с чашкой чая и улыбкой, поцелует в висок и скажет: «Доброе утро, Ангелочек». Но вода остывала, пар рассеивался, и реальность возвращалась. Её снова мутило. Она согнулась над раковиной, сжимая край холодной керамики, и ждала, когда спазм отпустит. Ничего не вышло. Только сухие, болезненные толчки, от которых сводило живот. — Когда это закончится? — прошептала, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Бледная, с синими кругами под глазами и потухшим взглядом. — Когда я перестану себя ненавидеть? Ответа не было. Она оделась в простые джинсы, свитер и пальто. Шуба опять ей напомнила о Кащее. Никакого макияжа, распущенные волосы. Ей было всё равно. Поликлиника встретила её всё тем же запахом хлорки и лекарств. Арина взяла талончик в регистратуре, села на жёсткий стул и замерла, глядя в одну точку. В очереди перед ней сидели женщины с детьми, старушки с палочками, мужчина с перевязанной рукой. Мир шёл своей чередой, а она застряла в одной и той же секунде, когда предала любовь и подписала себе приговор. Вдруг снова подкатила тошнота. Тёплая, липкая волна поднялась откуда-то изнутри, и Бельская зажмурилась, сжав подлокотники кресла и заставляя себя глубоко и ровно дышать. Не сейчас. Только не здесь. — Девушка, Вам плохо? — спросила женщина напротив, глядя на неё с беспокойством. — Нормально, — выдавила она, проглатывая горькую слюну. — Всё хорошо. — Арина Владимировна? — в дверях кабинета показалась медсестра. — Заходите. Она медленно поднялась, боясь, что ноги снова подкосятся, и переступила порог. Та самая добрая женщина терапевт с седыми волосами подняла голову от бумаг и узнала её сразу. — Ах, это Вы... — улыбнулась она, жестом приглашая сесть. — Что на этот раз? Давление? Головокружения? Вчера, помнится, Вы плохо выглядели. — Доктор, — Ангел села на край стула, сжимая в руках сумочку. — Я хочу попросить Вас о направлении к гинекологу. — Какие-то проблемы? — терапевт отложила ручку и внимательно посмотрела на неё. — Нет... то есть да, — замялась, подбирая слова. Такие просьбы в большинстве случаев заканчивались отказами. Да и стыдно было говорить об этом. — Я хочу поставить внутриматочную спираль. Чтобы... чтобы не забеременеть. Пока не хочу рожать. Терапевт нахмурилась. Посмотрела на неё долго, будто сканируя. — Арина Владимировна, — сказала она мягко. — Вы сдавали вчера анализы. Общий, биохимию, гормоны. И, знаете... я уже получила некоторые результаты, — сердце девушки пропустило удар. — ХГЧ, — продолжила женщина. — Он у Вас повышен. Значительно. Вы знаете, что это значит? Арина смотрела на неё, не моргая. В голове образовался вакуум, а в груди зияла пустота. — Уровень этого гормона соответствует сроку примерно в пять недель, — сказала врач. Её губы растянулись в тёплую, искреннюю улыбку. — Поздравляю, Вы беременны. Мир рухнул. Арина слышала эти слова, но не могла их осознать. Они повисли в воздухе. Беременна. Она. Арина Бельская. Ребёнок. Внутри неё. — Не может быть, — прошептала, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Это ошибка... Не может быть... — Ошибки не бывает, — женщина обошла стол и села рядом, накрывая её холодную ладонь своей, успокаивая. — Анализы точные. Вы беременны, милая. И это же радость! Вы же замужем, я помню по вчерашнему разговору... Ваш муж, наверное, будет счастлив. Ангел не слышала её. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Ребёнок. Никиты. Это ребёнок Никиты». По сроку это было... в ту ночь, когда она напилась и первый раз переспала с ним, когда он шептал ей «люблю», когда её ногти впивались в его спину, когда они были одним целым. Это случилось тогда от единственного, кого любила. — Я... я не могу, — выдохнула. Голос сорвался. — Я не могу сейчас... — Дети не спрашивают, когда им появляться. Вам нужно к гинекологу, — терапевт уже писала направление, не обращая внимания на её состояние. — Пусть посмотрит, всё ли в порядке. Но волноваться не о чем. На таком сроке обычно всё стабильно. Идите, голубушка, и берегите себя. Бельская взяла направление дрожащими пальцами, встала и вышла из кабинета. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза и попыталась отдышаться. В ушах шумело, перед глазами плыли круги. Ребёнок Никиты... Гинеколог оказался пожилым и спокойным мужчиной с бородкой и умными глазами. Он осмотрел её, задал несколько вопросов, сделал УЗИ. — Всё в порядке, — сказал, выключая аппарат. — Плодное яйцо прикрепилось хорошо, сердцебиение есть. Пять недель, как и сказала терапевт. Беременность протекает нормально, несмотря на Ваш низкий гемоглобин и давление. Рекомендую больше отдыхать, хорошо питаться и избегать стрессов. И снизить нагрузки в театре. Сами скажете дяде? Арина кивнула, не слушая. Избегать стрессов. Легко сказать, когда ты замужем за психом, который держит тебя в клетке. — Спасибо, — выдавила она, одеваясь дрожащими руками. — Вам выписать витамины? — спросил он, уже повернувшись к журналу. — Да... нет... я не знаю, — она дождалась рецепт, схватила сумку и выбежала из кабинета, бросая находу. — До свидания! Ангел вышла на крыльцо поликлиники, сделала несколько шагов и остановилась. Ноги не шли дальше. Тело отказывалось подчиняться. Прислонилась к холодной стене, обхватила себя за плечи и медленно сползла вниз, сжимаясь в маленький, беззащитный комок. Горячие слёзы хлынули по щекам. Она плакала не скрывая и не боясь, что кто-то увидит. Всё, что копилось внутри, снова вырвалось наружу. — Ребёнок, — прошептала, прижимая ладонь к животу, туда, где ещё ничего не чувствовалось, но уже теплилась жизнь. — Наш ребёнок, Никита... Ты слышишь? Наш... Слёзы текли по щекам и жгли кожу на морозе. Она понимала, что если Вова узнает, то заставит её сделать аборт. Убьёт этого малыша, как убивал всё, к чему прикасался. А она не сможет и позволит, потому что это единственное, что у неё осталось от прошлой жизни, любви и Кащеева. — Я не отдам его, — сказала она вслух. Тон стал твёрдым, несмотря на слёзы. — Я сохраню тебя, малыш. Даже если это будет стоить мне жизни. Наш папа спасёт нас. Я уверена в этом. Она закрыла глаза, прижалась щекой к холодной стене и представила, что Никита сейчас рядом. Обнимает её, гладит по волосам и шепчет: «Всё будет хорошо, Ангелок. Я с тобой. Я всегда рядом». Но его не было. Был только холод, страх и маленькое чудо внутри, которое давало ей силы жить дальше. Арина просидела так несколько минут, а потом поднялась, вытерла лицо, глубоко вздохнула и пошла домой, зная, что будет бороться за себя, ребёнка и их с Никитой любовь, которая теперь стала ещё более хрупкой и бесценной. В своих мыслях девушка доплелась до дома к пятнадцати тридцати, заходя по пути за булочкой с абрикосом. Она так погрязла в них, что не заметила чёрную волгу с московскими номерами, припарковавшуюся около подъезда. — Ариночка, — позвал её родной голос, вырывая из дум. Она вздрогнула, и сердце упало в пятки. Только этого ей сейчас не хватало. Донесли, значит. Либо дядя, либо брат. Ангел развернулась и натянула ту самую, дежурную улыбку, которой научилась за последние дни, ту, которая ничего не значила и скрывала всё. — Здравствуй, малыш. — Папа! Привет! — подбежала к нему и крепко обняла. Его знакомый запах с нотками дорогого табака и морозной свежести ударил в нос, и на секунду ей захотелось разрыдаться, рассказать всё, упасть в его сильные руки и попросить защиты. Но она не могла. Не сейчас. Затем отстранилась и удивлённо посмотрела в глаза, изображая дурочку. — А Вы чего тут? Дела какие-то с Морозом? Или просто так? — Играешь ты замечательно, — тон стал серьёзным. Он сразу распознал вранье дочери. Его тёмные, проницательные глаза, видевшие столько смертей и предательств, смотрели на неё с такой болью и разочарованием, что у Арины сжалось сердце. — Мне кажется, что ты мне очень хочешь что-то рассказать, но не решаешься. Не знаешь, что именно? — Я... — голос слегка дрогнул, и она шагнула назад. К горлу, как не кстати, подступил комок. Она сглотнула, заставляя себя не расплакаться. — Я объясню... — Уж постарайся, — подхватил её под локоть и повёл внутрь. Его хватка была твёрдой, но не грубой. Он не причинял ей боли, но давал понять: разговор будет не из простых. Из машины выпрыгнул Череп и побежал за ними, чтобы хоть как-то принять гнев босса на себя и уберечь любимую. — У нас с тобой будет серьёзный разговор. Они поднялись наверх втроём. Паладин шел впереди, Ангел за ним, а Романов замыкал. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но она старалась дышать ровно, не показывая страха. Квартира встретила их тишиной. Вова ещё не вернулся. Арина отперла дверь дрожащими руками, пропустила отца внутрь и закрыла замок. — Проходите на кухню, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я чай поставлю. — Не надо чая, — Владимир прошёл в кухню, сел на стул и жестом указал ей на соседний. — Садись. Саша остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Он смотрел на неё с тревогой. Девушка заметила это краем глаза, но не подала вида. Она села. Спина была прямая, руки на коленях, взгляд направлен в глаза авторитета. Не отводила, не моргала, играя роль, которую сама себе придумала. — Я слушаю тебя, — сказал он твёрдо. — Говори. Бельская глубоко вздохнула. В голове пульсировала одна мысль: «Не признавайся. Ни слова правды. Иначе они все умрут». Она подняла подбородок, посмотрела на отца с вызовом и начала говорить: — Я люблю Вову, — каждое слово давалось с трудом. — Я ушла от Никиты, потому что поняла, что мои чувства к нему были... не настоящими. А с Суворовым я почувствовала то, чего никогда не испытывала раньше. Он заботится обо мне, нежный, внимательный... Он делает меня счастливой. Паладин молчал. Смотрел на неё в упор, не отрываясь. В его глазах читалось недоверие, боль и разочарование. — Ты хочешь сказать, — произнёс он медленно, проговаривая каждое слово. — Что променяла Кащея – парня, который готов был жизнь за тебя отдать, который из-за тебя с ментами воевал, который пьёт днями от того, что тебя потерял, на какого-то беспредельщика, от которого несёт за версту? У неё внутри всё оборвалось. Никита пьёт, ему плохо, любимый один, потому что она его бросила. — Он не беспредельщик, — выдавила из себя, чувствуя, как голос ломается. — Ты его не знаешь. — А ты, значит, знаешь? — Владимир подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого более страшнее. — Ты знаешь, что он чуть не убил тех, с кем дружил? Что его семья закрыла меня на семь лет? Что он угрожал всем людям? Ты знаешь это, Арина? Или ты закрыла глаза, потому что он «нежный и внимательный»? Бельская закусила губу, чтобы не разреветься. Внутри всё кипело, она хотела крикнуть: «Я знаю! Я знаю, какой он! Но он держит Вас всех за горло! Если я скажу правду, убьёт Вас!» Но она молчала. Смотрела на отца пустыми глазами и молчала. — Ты слышала, что я сказал про Никиту? — продолжал Паладин, и в его голосе появилась горечь. — Кащей в запое, Арина. Уже какой день. Пьёт так, что пацаны боятся к нему подойти. Он не ест, не спит, не разговаривает. Просто сидит в каморке и смотрит в стену, а иногда орёт твоё имя. Быстрая, предательская слеза скатилась по щеке. Она смахнула её, стараясь, чтобы отец не заметил. Но он заметил. — Тебе больно? — спросил тихо. — Мне кажется, или тебе действительно больно, дочка? — Нет, — девушка подняла голову. Она заставила себя не плакать. Ложь слетела быстро. — Мне не больно. Я рада, что Никита страдает. Может быть, он наконец поймёт, что я не его игрушка. Паладин откинулся на спинку стула и посмотрел на неё так, будто видел впервые. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, но только на секунду. А потом он покачал головой. — Ты врёшь, — констатировал авторитет. — Я не знаю, почему, но ты врёшь. И я обязательно узнаю правду. И тогда тот, кто заставил тебя врать, пожалеет, что родился на свет. — Я не вру, — Арина сжала кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони. — Я люблю Вову. И прошу тебя... не лезь в мою жизнь. Я взрослая. Сама решаю: с кем мне быть. Бледный Череп, стоявший у двери, сделал шаг вперёд: — Босс, — сказал он тихо. — Может, не стоит так давить? Она же наша девчонка... — Заткнись! — рявкнул авторитет, не оборачиваясь. — Это не твоё дело! — Моё, — Романов не отступил. Он смотрел на него с вызовом, хотя в глазах плескался страх. Знал: если сейчас не вмешаться, Арина сломается. А парень не мог этого допустить. — Я обещал всем, что присмотрю за ней. И я присматриваю и вижу, что она не врёт. Ангел просто... просто запуталась. Бельский медленно повернулся к нему. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Помощник, принимающий на себя гнев, и Владимир, который привык, чтобы ему подчинялись. — Ты рискуешь, — сказал Паладин тихо. — Знаю, — ответил Череп. — Но я не могу молчать. Напряжение в комнате достигло пика. Арина сидела, не дыша, и смотрела, как её Саша принимает удар на себя, рискуя всем, только чтобы её защитить. В этот момент в замке щёлкнул ключ. Дверь открылась, и на пороге появился Адидас. Он был в своём кителе, с портфелем в руке и видом уставшего, но довольного человека. Но когда увидел блатных, расположившихся на кухне, его лицо изменилось. Сначала было непонимание, а потом показался самый настоящий, животный страх, который не смог скрыть. — Паладин, — выдохнул Вова, ставя портфель на пол. — Вы... Вы здесь какими судьбами? — Дочку навестить приехал, — мужчина поднялся, и его огромная фигура нависла над Суворовым. — Ты, я смотрю, неплохо устроился. Живёшь с ней в квартире, которую я, между прочим, ей купил. Не стыдно? — Я... — парень сглотнул. — Я люблю её и уважаю Вас. Я не мой отец. Я бы никогда... — Ладно, — он перебил его, махнув рукой. — Я не за этим приехал, а чтобы посмотреть, как моя дочь живёт и убедиться, что у неё всё хорошо. — Всё хорошо, — муж быстро подошёл к Арине, наклонился и нежно, почти трепетно поцеловал её в щёку. — Правда? Дорогая? Девушка почувствовала, как её передёргивает от его прикосновения. Но она улыбнулась той самой дежурной улыбкой. — Да, папа, — сказала, глядя на отца. — У меня всё хорошо. Вова заботится обо мне. Я счастлива. Бельский смотрел на эту сцену и не верил ни одному слову. Но спорить не стал: — Хорошо, — кивнул он. — Тогда мы пойдём. Саша, ты со мной? — Да, — Череп кивнул, бросив на любимую последний взгляд, полный боли, тревоги и какой-то безмолвной мольбы. Они попрощались. Паладин крепко обнял дочь, шепнув на ухо: «Я всё равно узнаю правду. И тогда тот, кто тебя мучает, умрёт». Ангел ничего не ответила. Только прижалась к нему на секунду и отстранилась. — Приезжай ещё, папа, — сказала она. — Я скучаю. — Я приеду, — ответил и ушел в коридор. Мужчины вместе вышли на лестничную площадку. Бледный и напряженный Суворов остался стоять в дверях. — Адидас, — Владимир повернулся к нему. Тон стал ледяным. — Я не знаю, что здесь происходит. Но если пойму, что ты обижаешь мою дочь. Нет разницы: словом или делом... я тебя уничтожу. Потому что в этом городе всё подмято под Мороза и меня. Ты понял? — Да, — парень кивнул, не поднимая глаз. — Я понял. — Умный мальчик, — авторитет хлопнул его по простреленной плечу так, что тот пошатнулся и шикнул. — Смотри мне. Он развернулся и пошёл вниз по лестнице. Романов последовал за ним, на полпути оборачиваясь и смиряя беспредельщика взглядом, полным такой ненависти, что избранник Арины невольно попятился. Вова зашёл в квартиру, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Шумно выдохнул, будто задерживал дыхание всё это время. — Ты молодец, — сказал он, проходя на кухню, где жена сидела всё на том же стуле, глядя в одну точку. — Не призналась. Умная девочка. Он подошёл к ней, встал за спиной и положил руки на её плечи. Пальцы сжались, массируя напряжённые мышцы. — Твой отец – серьёзный человек, — продолжил, наклоняясь к её уху. — Мне с ним дружить выгодно. А ты мне в этом же поможешь, правда? Бельская молча смотрела в стену и считала секунды до того, как он уберёт руки. — Я горжусь тобой, — прошептал и поцеловал её в макушку. — Отдохни, золотце. Ты должна у меня выглядеть сногсшибательно. Поняла? — Поняла, — ответила она безжизненно. Адидас удовлетворённо кивнул, отпустил её и ушёл в спальню переодеваться. Девушка осталась одна. Она сидела, не двигаясь, и смотрела в стену. В голове пульсировали слова отца: «Кащей в запое. Уже какой день... сидит в каморке и смотрит в стену, а иногда орёт твоё имя». В груди разрывалась боль, а внизу, там, где росла маленькая жизнь, теплилась хрупкая, почти нереальная надежда. «Держись, любимый», — подумала она, прижимая ладонь к животу. — «Я вернусь и не одна, но чтобы это сделать и обеспечить нам безопасность, должна сделать то, от чего потеряю себя». Девушка встала и побежала в ванную, запираясь там. Горячие струи, душистое мыло, духи. И через пятнадцать минут она вышла к нему в черном шёлковом халате, запахнутом на голое тело. Пояс был завязан узлом, открывая ключицы и стройные ноги и позволяя фантазии разгуляться. Вова стоял в проходе и смотрел на неё, не мигая. В его карих глазах сейчас плескалось что-то похожее на изумление. — Ангел... — выдохнул он, не убирая взгляда от линии груди и декольте. — Ты чего? Арина не опустила глаз. Они были огромными и смотрели прямо на него. Это был спектакль, на который решилась ради маленькой жизни и ради Никиты. Она должна была сделать так, чтобы муж ни о чем не догадался. Он должен поверить, что жена смирилась и стена её отчуждения сломалась. Бельская взяла его за руку и повела к спальне. Они неспешно зашли туда и случилось то, о чём мечтал Адидас со школы. Её пальцы рванули пояс, и халат упал на пол бесформенной лужицей. Любимая стояла перед ним совершенно обнаженной и именно такой, какой он себе представлял в грязных фантазиях. Парень шагнул к ней и, не спрашивая, притянул к себе, затягивая во влажный, жаркий поцелуй, на которой она ответила с той же страстью, играя свою роль. Его руки переместились ей на спину и, аккуратно, опустили на кровать. Он нехотя отстранился и стянул через голову рубашку, расстегнул ремень, оставаясь в черных хлопковых трусах, и снова посмотрел на неё. Ей было невыносимо неудобно. Каждая клетка её тела кричала: «Чужой!». Хотелось сжаться в комок и прикрыться руками, но Арина заставила себя улыбнуться той самой томной улыбкой, которую так хотел от неё видеть. Она потянулась к нему, обвила руками его шею, притягивая к себе. Поцелуй был глубоким и властным. Ангел отвечала, заставляя свой язык двигаться навстречу, хотя внутри всё сжималось от отвращения. Она мысленно вспоминала репетиции, всё, чтобы только не думать о том, чьи губы сейчас её касаются. Но Суворов был терпелив. Он чувствовал её напряжение, но списывал его на стеснение и перемену в их отношениях, в которую сам безумно хотел верить. Целовал её ключицы, ложбинку между грудью, живот, спускаясь всё ниже. Бельская замерла, предчувствуя. Она знала, чем это закончится, но надеялась, что сможет отключить сознание. Муж опустился на колени перед кроватью, широко раздвинув её бедра. Он смотрел на неё снизу вверх, его дыхание обжигало нежную кожу внутренней стороны бедра. Жена закусила губу, готовая терпеть. Первое прикосновение языка было для неё ударом током, но не от удовольствия, а от шока. Она ожидала боли, грязи и унижения, но надзиратель сейчас был нежен. Он изучал её. Его язык скользил по чувствительным складкам, очерчивая круги, то ускоряясь, то замедляясь. Арина зажала в кулаке простыню, закрыв глаза. В голове была только чернота и одно имя: Никита. Она пыталась сосредоточиться на образе Кащея: его медовых глазах, коротких темных кудрях, его смехе, но предательское тело начало жить своей жизнью. Адидас, словно чувствуя, что лед тронулся, усилил натиск. Он обхватил её за ягодицы, приподнимая, и углубился. Мягкое давление на нужную точку, пульсирующее скольжение. Арина почувствовала, как по ногам разливается тягучее тепло. Она пыталась уйти в свои мысли, представить на месте Вовы Никиту, но реальность была слишком яркой. Стыд обжигал щеки. Как она могла? Как её тело, которое принадлежало только Кащею, откликается на ласки врага? Ей казалось, что это предательство страшнее, чем сам вынужденный брак. Но глубоко внутри, на уровне инстинктов, беременное тело, отключенное от морали, жаждало ласки и нормальной жизни. Где-то в подсознании сработал материнский инстинкт: «Ты должна выжить и сохранить малыша. Прими это». Её дыхание сбилось. Тихие, сдавленные стоны, которые изначально имитировала для правдоподобности, вдруг перестали быть фальшивыми. Волны наслаждения накатывали независимо от её воли, смывая остатки контроля. Она изогнулась, вцепившись пальцами в пшеничные волосы мужа, уже не отталкивая, а прижимая. — Вова... — вырвалось у неё хрипло, но в этом слове не было ни нежности, ни страсти, была лишь мольба о завершении этой пытки удовольствием. Он услышал в этом то, что хотел услышать. Ускорился. Девушку накрыло с головой. Оргазм пришел внезапно, заставив выгнуть спину мостиком, запрокинуть голову и закусить ладонь, чтобы не закричать. Тело била крупная дрожь, перед глазами плыли круги. Когда судороги стихли, она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая, предательская слеза. Стыд смешивался с горьким удовлетворением. Она смогла, заставила себя, и теперь он не усомнится. Но внутри, там, где жила любовь к Никите, образовалась глубокая, кровоточащая трещина. Только что изменила ему не телом, а ощущением, позволив себе получить удовольствие от врага. Вова, тяжело дыша, поднялся, поцеловал её в висок и, ничего не подозревая, прошептал: — Я же говорил, золотце, что мы будем счастливы. Бельская снова мысленно прошептала: «Прости меня, Никита. За всё прости...», но сказала совсем другое: — Дорогой, я хочу тебя чувствовать сильнее. Я хочу тебя. Это вновь послужило спусковым механизмом. Когда боксеры оказались на полу, он вошел в неё резко, с той собственнической жадностью, которая была свойственна всему его характеру. Девушка закусила губу. Внутри всё сжалось от отвращения, но она подалась навстречу, выгнув спину, обвила ногами его талию, смыкая их в кольцо, и он застонал, теряя голову. — Ангел мой... — хрипел, вдалбливаясь в неё, путая тёмные локоны и вжимая её в матрас. — Я же знал... я знал, что ты будешь хотеть меня... Жена смотрела в потолок на лепнину и двигалась в такт его толчкам, издавая те звуки, которые он ждал: короткие, прерывистые вздохи и теперь – имитацию удовольствия. Её тело реагировало на грубое вторжение скупо, отказываясь дарить хоть искру наслаждения. Но она так плотно сплела их тела, так естественно вжималась в него, что он чувствовал только жар её кожи и влажность. Арина слышала, как натужно скрипит кровать, как тяжело он дышит над ухом. Ей хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть его искаженное страстью лицо, но не позволяла, держа их открытыми и глядя на него с томностью. «Скорее», — билась в висках единственная мысль. — «Скорее, ради всего святого». Он двигался резко, жадно, пытаясь взять то, что ему никогда не принадлежало по праву. Его ладони скользили по её телу, сжимали её грудь, оставляя красные следы, но она терпела, снова думая о Никите. О том, как его кудри щекотали её шею, медовые глаза затуманивались нежностью, а не похотью власти. Эта мысль была единственным якорем, который удерживал её от того, чтобы разорвать этот порочный круг. Вова кончил в неё с хриплым, почти болезненным стоном, вжавшись в любимую так сильно, что она вскрикнула от неожиданности и тяжести. Он замер, содрогаясь, а потом обмяк, наваливаясь на неё всем своим весом. Бельская лежала не двигаясь и чувствуя, как её покидает напряжение. Снова спасла Никиту. Она не чувствовала второго оргазма, только пустоту и липкую тяжесть внизу живота. Затем медленно провела рукой по его вспотевшей спине, изображая ласку, пока муж приходил в себя. Суворов сполз с неё и прикрыл глаза, наслаждаясь своим удовлетворением. А Бельская лежала, смотря на серый потолок, и чувствовала, как внутри неё, под сердцем, теплится другая жизнь, ради которой она будет играть эту роль до конца. Сколько бы это ни продлилось. Дыхание парня постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Затем приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. Его карие глаза смотрели на неё с непривычной мягкостью. Сейчас он был уязвим и это делало его ещё более отвратительным для неё. — Золотце мой... — прошептал хрипловато, проводя тыльной стороной ладони по её щеке. — Ты сегодня... Адидас не закончил, наклонился и поцеловал её. Жена ответила, приоткрыв губы и позволив его языку скользнуть внутрь. Она сделала это механически. — Отдыхай, — сказал он, отстраняясь. В его голосе звучала забота, которая должна была казаться трогательной, но для неё была хуже пощёчины. — Я в душ, потом ужин. А то я голодный. Если хочешь – приходи. Легко поднялся с кровати. Арина всё так же смотрела в потолок, но краем глаза видела, как натягивает трусы и исчезает в дверях спальни. Через мгновение из ванной донёсся шум воды. Арина медленно села на кровати. Простыня под ней была скомкана, влажная от пота, и этот запах... их общий запах ударил в ноздри, вызывая тошноту, которая накатила внезапно. Она зажала рот ладонью, вскочила и замерла посреди комнаты, бледная как полотно, борясь с позывом. Глотала слюну, дышала глубоко. Вскоре отступило, оставив во рту привкус горечи и металла. Девушка услышала, как открылась дверь ванной, и Адидас прошёл на кухню. Звякнула посуда. Запах жареного лука потянул из коридора, и Арину снова скрутило. Она зажала нос, прижимая ладонь к губам, и медленно, стараясь не делать резких движений, надела халат и опустилась на край кровати. Чувство вины накрыло её с головой. Предала Никиту, даже если делала это ради него. Предала то интимное, что была только у них, отдав это другому. Она лежала под Вовой, чувствовала и изображала страсть, стонала для него. Всё это было ложью. Ангел перебирала в памяти каждое движение его рук, сжимающих её грудь, его дыхание обжигающее шею. Как он резко вошёл в неё, и как она обвила его ногами, подалась навстречу, чтобы не почувствовал фальши. Слёзы пришли не сразу. Сначала запершило в горле, потом защипало в носу, а потом они потекли по щекам. Она не позволяла себе рыдать, только сжимала челюсть так, что сводило скулы, и смотрела на свои колени, поджатые к груди. На кухне звякнула тарелка. Вова включил телевизор. Оттуда донёсся приглушённый голос диктора, говорившего какие-то новости. Мир за стеной продолжал жить своей привычной жизнью, а здесь, в спальне, пахнущей потом и чужим счастьем, её мир рухнул в очередной раз. Арина медленно наклонилась, засунула руку под матрас. Пальцы нащупали обложку, вытащила дневник, провела ладонью по нему. Потом открыла на чистом листе. Разжала челюсть, провела языком по пересохшим губам и начала писать. Буквы выходили неровными и прыгающими, от дрожи в руках, а слёзы капали на страницу, расплываясь синими кляксами. «27 января Вчера утром мне стало плохо. Тошнило. А днём, на репетиции, я потеряла сознание. Игорь заставил меня пойти с Кириллом в поликлинику и пройти диспансеризацию. Врачи, анализы... А сегодня утром я хотела пойти и поставить себе внутриматочную спираль, ведь Вова не захотел бы терпеть. А я... не настроена была вынести беременность от него. И снова пошла к терапевту. И что ты думаешь? Мне запретили. Потому что я... беременна. Срок в пять недель... Гинеколог сказал, что всё хорошо, сердце бьётся. Только мне надо есть начать, чтобы гемоглобин повысить, следить за давлением и отдыхать побольше, ведь во мне... малыш. Наш с Никитой малыш. Я смотрела на серый экран УЗИ и видела маленькую точку, которая пульсировала. И поняла, что никому не позволю его тронуть. Вернулась домой и встретила папу с Сашей. Он давил на меня, пытаясь выудить информацию, а вот Череп – защищал. Если бы не пришедший и зассавший перед ними Вова, то они бы точно поубивали друг друга. Врать, что я ненавижу Кащея было пыткой, да ещё и после слов о его запое. Ведь это из-за меня... А позже, когда они уехали, я всё решила. И сделала это. Я вышла к нему в одном халате и заставила себя думать, что это единственный способ, но когда он вошёл в меня... Боже, прости меня, Никита. Я закрыла глаза и представляла, что это ты. Твои руки, губы, дыхание. Я считала каждую секунду и молилась, чтобы он кончил быстрее. И когда он сделал это в меня, я почувствовала, как часть меня умерла. Он не знает и думает, что я, наконец, сдалась и стала его. Вова даже поблагодарил меня и сказал: «отдыхай», будто можно отдохнуть после того, как предала единственного, кого любишь. Я сделала это ради безопасности своих близких и нашего малыша. Буду с ним спать, изображать страсть, терпеть его руки, губы, его запах, потому что если я остановлюсь, и он заподозрит, все погибнут. Вова не простит обмана. Убьет их, а меня запрёт в этой квартире, как птицу в клетке. Я не знаю, сколько это продлится. Месяц. Два. Год. Но я выдержу. Верю, что ты найдешь письмо и приедешь за мной. А потом я попрошу у тебя прощения. Надеюсь, ты простишь меня. Я люблю тебя, Кащейка. Прости меня, твой Ангел.» Арина закрыла дневник и сунула его обратно под матрас. Потом провела ладонями по лицу, вытирая следы слёз, расправила волосы и глубоко вздохнула. На кухне заскрипел стул. Шаги послышались в коридоре, приближаясь. Бельская быстро поправила сбившуюся простыню, натянула край одеяла на колени, сложила руки на животе и подняла глаза. Когда Вова вошёл в спальню, она смотрела на него с той самой томной полуулыбкой. — Я тут подумала, — сказала тихо голосом, в котором не было ни следа недавних слёз. — Завтра сходим в кино? Мы же с тобой ещё нигде не были. Он счастливо улыбнулся и кивнул, веря, что это правда было её самым заветным желанием. Но только она знала, что это – вынужденная мера, чтобы сохранить то, что жило в ней под сердцем. Переходим в мой Тг: Мир Аконита (там спойлеры, новости и просто общение. Там можете задать мне вопросики. В навигации находится анонка). Ещё есть Тикток: aconitumy Тг наших авторов: авторский цех (с мемами, спойлерами, общением и годными работами).