Танцы на стёклах || Кащей

Пятнадцать дней любви, спокойствия и умиротворение от того, кого ненавидела. Вполне себе достойно. Суворов теперь, когда узнал, что жена забеременела его ребёнком, стал носить её на руках. Он помогал ей во всём: мыл посуду, готовил завтраки и ужины, убирался. И в последние несколько дней, к счастью, стал задерживаться на работе, давая ей время на себя. Она выдохнула, ведь это было самой лучший наградой – не жить с его наглой рожей по вечерам, когда хочется просто прилечь и никого не видеть и не слышать. Вот и сегодня муженёк предупредил её, что не сможет забрать с репетиции, а приедет домой только завтра утром – дежурство. Арина, забежав по пути домой в книжный, отвела душу и купила себе томик неизвестного ей любовного романа и старый – Ахматовой, которого у неё не хватало в коллекции, и который очень хотела бы видеть на своих полках. Начало весны. Хоть ещё снег и не таял, но в воздухе уже витало предвкушение скорого потепления. Она вышла на крыльцо зажмурилась и поглубже вдохнула. Затем, улыбнувшись, открыла глаза и невольно наткнулась на Суворова, который стоял на другом конце дороги и мило переговаривался с какой-то девушкой, хотя должен был находиться в части. Они смеялись и что-то обсуждали. Если бы она и правда любила его, ты точно бы заревновала, а так пришло своеобразное облегчение. Все стало на свои места: поэтому Адидас пропадал на работе и задерживался. — Боже, спасибо! Может, отлипнет от меня, — это совсем не испортило ей настроение. Прижав произведения к груди, она вспорхнула и полетела домой, уже представляя как укутается в плед и будет их читать. Ну где-то в глубине души, хотя нет, в самом сердце, у неё до сих пор была кровоточащая рана, которая напоминала ей о том, кого довела до пьянства своим поступкам. Она смирилась с этой болью и почти её не замечала. Помаленьку, Ангел стала осознавать, что, скорее всего, Никита уже наверняка и насовсем отказался от неё. И в этом была полностью её вина. Но маленькая, хрупкая надежда всё-таки просыпалась и твердила, что он появится и поможет им. Подходя к своему подъезду, её взгляд скользнул по окружающей местности. Большие сугробы, грязь под ногами, детская площадка, на которой в снежки играли дети, и чёрная волга с московскими номерами, которая не сулила ничего хорошего. Арина остановилась, глядя на неё и не понимая: что ждать от сегодняшнего визита. Дверь распахнулась. Из машины не спеша вышел Романов, одаривая её искренней улыбкой и подходя ближе. Он оглядел её с ног до головы, подмечая, что стала выглядеть менее затравленной, чем в конце января. Она сменила причёску, а худоба теперь стала её постоянным спутником. — Саша... — улыбнулась девушка и шагнула к нему, прижимаясь к накачанной груди в белой рубашке и вдыхая запах дорогого одеколона. Его руки почти благоговейно сомкнулись на её спине. От него пахло зимой, табаком, деревом и чем-то родным, давно забытым. Арина вжалась в него ещё сильнее, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань пальто, согревая её замёрзшую душу. В его объятиях было спокойно, хорошо и как-то по-родному. Так, как должно было быть всегда. Так, как никогда не будет с тем, кто несколькими минутами ранее флиртовал с другой. Его шёпот вышел нежным и трепетным: — Здравствуй, Ангелочек. Я скучал. Тебе, кстати, идут этот цвет и причёска. Ты какая-то весенняя теперь. Его пальцы легонько коснулись её щеки, убирая выбившуюся прядь. Это прикосновение было таким естественным и правильным, что Арина на секунду закрыла глаза, позволяя себе поверить, что всё хорошо, она дома и в безопасности. — Спасибо. Я тоже, — чуть отстранилась и, взяв его за руку, потянула внутрь, чтобы не стоять на морозе. Парень, собственно, и не сопротивлялся, а только крепче сжал её ладонь, переплетая пальцы. Повинуясь её воле, они поднялись на седьмой этаж. Ключ звякнул, и они прошли в квартиру. — Я сейчас чайник поставлю. Вместе с тобой поужинаем. Череп кивнул и благополучно удалился в ванную, чтобы снять показания счётчиков и помыть руки. Он вернулся на кухню, когда она уже разлила ароматный напиток по кружкам. Ангел сидела за столом, обхватив ладонями тёплый фарфор, и смотрела на узор скатерти, трещинку в блюдце, куда угодно, только не на него. — Можно? — спросил Саша, кивнув на стул напротив. — Конечно, — она вздрогнула, будто очнулась, и слабо улыбнулась. — Садись. Парень сел, положил локти на стол и долго, изучающе смотрел на неё с той грустью, которая появляется, когда видишь, как страдает дорогой тебе человек, но ничего не можешь изменить. — Как ты? — спросил тихо. — На самом деле. Без этого твоего «нормально». — Нормально, — повторила она, но голос дрогнул. — Арина, — позвал её. Она подняла глаза. В её взгляде виднелись усталость, пустота и что-то ещё, что отчаянно пыталась спрятать за маской безразличия. — Ты же знаешь, что я беременна. Двенадцать недель, — сказала она вдруг. И резко в её голову пришло осознание, что выпалила то правду. — Запуталась. Семь недель. Саша замер. Его лицо не изменилось, только глаза стали темнее, а пальцы, сжимавшие кружку, побелели. — Запуталась, значит. Ты хочешь сказать, что этот ребёнок от Вовы? — спросил он, хотя уже знал ответ. Конечно любимая скажет это. Но вот это её: «Двенадцать недель» и «Запуталась» – подтвердили все сомнения. Арина промолчала. Не могла сказать правду: «Этот ребёнок от Никиты. Я ношу под сердцем его сына или дочь. И каждую ночь, когда меня обнимает Вова, я представляю, что это Кащей, и он рядом». — Понятно, — Череп кивнул. Его голос прозвучал не осуждающе, а с болью. — И как он относится к этому? — Хорошо, — Ангел отвела взгляд. — Радуется. Говорит, что наследник нужен, и я должна беречь себя, не нервничать, хорошо питаться. — А ты? — изогнул бровь. — Что... я? — нахмурилась девушка. — Ты рада? — он подался вперёд, сканируя каждую её эмоцию. — Ты хочешь этого ребёнка, Арина? Хочешь тут находиться? Она замерла. В горле встал ком, слёзы подступили к глазам, но она задавила их привычным движением. — Да, — сказала твёрдо. — Хочу. Саша смотрел на неё и не верил. Не потому, что она врала, а потому, что её голос был слишком ровным и спокойным для женщины, которая говорит правду о такой важной вещи. — А Вова? — спросил, меняя тему. — Как он с тобой? Точно не обижает? — Нет, — ответила она слишком быстро. — Он заботливый, внимательный. Мы... мы счастливы. Девушка говорила и чувствовала, как каждое слово режет её изнутри. «Счастливы...» — какое страшное, чуждое их отношениям слово. Она забыла, как оно звучит и каково это – быть счастливой. — Арина, — друг встал, подошёл к ней и сел на соседний стул, накрывая её холодную ладонь своей тёплой. — Ты можешь мне не врать. Я же вижу, что ты несчастна. Ты худеешь с каждым днём, в твоих глазах нет больше тех искр, только пустота. Я вижу, что ты не любишь его. — Люблю, — выдохнула она, и в этом «люблю» было столько отчаяния, что Череп сжал её руку сильнее. — Я люблю Вову. Он – мой муж и отец моего ребёнка. — Тогда почему ты смотришь на меня так, будто просишь о помощи? — спросил он тихо. — Почему ты не смотришь на меня, когда говоришь о нём? Почему твои глаза становятся пустыми? Ангел хотела ответить, но не могла. Слова застряли в горле, превращаясь в комок слёз, который не могла проглотить. Она резко встала, взяла свою кружку и подошла к раковине, чтобы вымыть её, не видеть его взгляда и в конце концов не разрыдаться. — Арина, — позвал, поднимаясь следом. — Всё хорошо, Саш, — сказала, не оборачиваясь. — Правда. Всё хорошо. Ты просто... не понимаешь. Он подошёл сзади и осторожно положил руки на её плечи. Суворова замерла, чувствуя его тёплое, прерывистое дыхание на своей шее. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — прошептал Романов. — Ты несчастна, врёшь всем и не любишь его. И я не знаю, почему ты это делаешь, но я хочу помочь. Арина закрыла глаза. Внутри неё всё дрожало от страха и отчаяния. Она хотела повернуться, прижаться к нему и сказать: «Спаси меня. Пожалуйста, спаси». Но не могла и не имела права. — Саш, не надо, — прошептала, чувствуя, как его пальцы скользят с плеч на талию. — Пожалуйста... — Ангелочек, — его голос стал тише, почти неслышным. — Я вижу тебя настоящую, ту, которая прячется за этой маской. И я не могу смотреть на то, как ты убиваешь себя. Он аккуратно развернул её, чтобы не напугать. Их взгляды встретились. В его глазах были боль, нежность и что-то ещё, что заставило её сердце пропустить удар. — Позволь мне... — прошептал, наклоняясь к её лицу. — ...быть рядом хотя бы сейчас. Она не успела ничего сказать. Его губы мягко, накрыли её, будто боялся спугнуть. Но Арина не отстранилась. Её рука вцепилась в дерево гарнитура, а вторая поднялась, пальцы вплелись в его волосы, притягивая ближе. Она жадно ответила, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось внутри дни, недели и месяцы. Боль. Одиночество. Страх. И хрупкую надежду на то, что сможет почувствовать себя живой хотя бы до утра. Поцелуй становился глубже и требовательнее. Его руки скользнули по её спине, прижимая к себе так сильно, что она чувствовала каждый мускул, удары его сердца и твёрдость в штанах. Он пах безопасностью, обещанием, что всё будет хорошо, как пахнет дом. — Саша... — выдохнула она, отрываясь от его губ, но он не дал ей договорить, снова накрывая её рот нежным и одновременно властным поцелуем. Он легко подхватил её на руки, будто она ничего не весила, и понёс в спальню. Ангел обвила его шею руками, прижимаясь к нему и чувствуя, как внутри разгорается тот самый огонь, который она думала, что навсегда потушила. Романов мягко опустил её на кровать и лёг рядом, не отрывая взгляда от её лица. В тусклом фонарей за окном её глаза блестели влагой и были полны тоски и желания. — Я хочу тебя, — прошептал, проводя пальцем по её щеке. — Но только если ты этого хочешь. — Хочу, — ответила она твёрдо и отчаянно. — Очень. Он снова медленно поцеловал её. Его пальцы скользнули под край её свитера, касаясь горячей кожи, и девушка выгнулась дугой, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он раздевал её медленно, почти благоговейно, целуя каждый открывшийся участок тела. Шею, ключицы, плечи и живот, где пока ничего не было видно, но уже теплилась жизнь. Его губы задержались на этом месте дольше, и Арина закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам от нежности, от боли, от того, что это неправильно, но так нужно. — Тш-ш-ш... — прошептал, поднимаясь к её лицу, целуя и смахивая капельки. — Не плачь. Я с тобой. Я рядом. Она скинула его пиджак и потянула за рубашку, расстёгивая пуговицы дрожащими пальцами. Он помог ей, стягивая ткань с плеч, и их горячие тела встретились. Саша вошёл в неё медленно, глядя в глаза, и Арина долго, прерывисто выдохнула, будто выпуская из лёгких весь тот страх, который носила в себе. Он двигался плавно, ритмично, и каждое его движение отзывалось в ней электрическим разрядом, заставляя забыть, где она, почему это неправильно. Его руки нежно, но уверенно гладили её тело, исследуя каждый изгиб, ласкали затвердевшие соски. Она впивалась ногтями в его спину, шептала что-то бессвязное, терялась в ощущениях, которые казались забытыми. — Я люблю тебя, — прошептал ей в ухо, и сердце её пропустило удар. Она не ответила. Не могла. Потому что всё ещё любила другого, но сейчас, в эту минуту, позволила себе поверить, что это правда, что любит его и он тот, кто нужен. Что всё будет хорошо. Суворова кончила первой с тихим, сдавленным стоном, выгибаясь навстречу ему и чувствуя, как внутри всё сжимается и взрывается одновременно. Он последовал за ней через несколько толчков, зарычав ей в плечо и содрогаясь всем телом. Они лежали, сплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Арина гладила его по спине, чувствуя, как постепенно восстанавливается его дыхание. — Это было... — начала, но не закончила. — Знаю, — ответил он, целуя её в висок. — Не надо слов. Девушка закрыла глаза и прижалась к нему. Они лежали в темноте. Тишину нарушало только тиканье часов на стене. — Во сколько он придёт? — спросил Романов, нежно проводя пальцами по её голому плечу. — В девять, — ответила Арина, чувствуя, как его рука сжимается чуть сильнее. — Обычно позже, но сегодня сказал, что пораньше. Какие-то дела. — Успеем, — потянулся к тумбочке, взял будильник и поставил его на семь утра. — Я уйду до его прихода. Не волнуйся. — Я не волнуюсь, — соврала она, и он это понял, но ничего не сказал, а только притянул её ближе и поцеловал в макушку. — Со мной ты можешь спать спокойно, Ангелочек, — пошептал и снова заключил её в объятия. Арина прижалась к нему, закрыла глаза и провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений, впервые за долгое время. Рядом с ним, в его тепле и его руках. Саша проснулся первым от какого-то внутреннего толчка, за пять минут до того, как должен был зазвенеть будильник. Часы показывали семь пятьдесят пять. Он повернул голову и замер, глядя на спящую любимую. Свет утра пробивался сквозь тонкие шторы, золотил её волосы, рассыпанные по подушке, касался её губ, чуть приоткрытых во сне. Она выглядела по-настоящему спокойной, без той вечной маски боли и усталости, которую носила днём. Её длинные ресницы слегка подрагивали, будто ей снилось что-то хорошее. «Какая же ты красивая», — подумал, чувствуя, как щемит в груди. — «Такая красивая и такая несчастная». Он осторожно выскользнул из кровати, стараясь не разбудить её. Ноги ступили на холодный пол. Парень поморщился, но звука не издал. Подошёл к тумбочке и выключил будильник, чтобы лишнего шума не нужно. Надел боксеры и вышел в гостиную. В шкафу лежало свежее постельное бельё. Романов развернул его и расстелил на диване с лёгким беспорядком, чтобы всё выглядело естественно. Скомкал подушку, бросил сверху плед, смял простыню у края – как полагается, если бы он действительно спал здесь, а не в её постели. Отошёл на шаг, оглядел результат и довольно кивнул. Потом вернулся в спальню. Арина спала всё так же безмятежно, уткнувшись носом в подушку. Череп сел на край кровати, мягко провёл пальцами по её волосам и наклонился к уху. — Арин, — позвал шёпотом. — Просыпайся, Ангелочек. Уже утро. Она не проснулась. Только чуть глубже зарылась в подушку и что-то пробормотала неразборчивое. Саша улыбнулся. Такой сонной он её ещё никогда не видел. — Арина, — повторил, целуя её в висок. — Нам нужно поговорить. И потом... я хочу тебя ещё раз, если ты не против. Её ресницы дрогнули, мутные ото сна глаза приоткрылись. Она посмотрела на него, и в этом взгляде не было ни страха, ни вины, только благодарность и что-то ещё, что заставило его сердце биться быстрее. — Саш... — прошептала она, потянулась к нему и обвила руками его шею, притягивая обратно в постель. Он лёг рядом, и их тела снова нашли друг друга, будто и не расставались. Арина прижалась к нему, чувствуя, как его руки скользят по её спине, по бёдрам и животу. — Ты такая красивая по утрам, — сказал, глядя ей в глаза. — Солнце за окошком тебе идёт. — Ты говорил что-то наподобие вчера, — улыбнулась девушка. — И скажу тебе это ещё тысячу раз, — ответил он, наклоняясь для поцелуя. Поцелуй был таким как отчаянный и жадный вчерашний на кухне. Сегодня они никуда не спешили. У них были это утро и тишина, которую никто не нарушал. Его губы скользнули по её щеке, шее, ключицам и Суворова выдохнула, запрокидывая голову и открывая ему больший доступ. Он целовал каждый сантиметр её кожи, будто пытался запомнить, будто знал, что это может повториться не скоро, а может, и никогда. Его губы обхватывали её соски и слегка посасывали, доставляя ей удовольствие. — Саша... — прошептала она, когда его рука легла на её лоно, а палец нащупал клитор и слегка надавил. — Пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — спросил он, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Не останавливайся, — ответила она. В голосе была такая мольба, что не смог ей отказать. И тогда он начал. Его движения были круговыми, спиралевидными, то замедляясь, то ускоряясь. Парень не просто тер, играл с ритмом и силой нажатия, то едва касаясь кончиком пальца, то надавливая чуть сильнее подушечкой, заставляя волну удовольствия накатывать с новой силой. Временами отступал, скользя пальцами ниже, к её входу, собирая влагу и снова возвращаясь к клитору, смазывая его, делая прикосновения скользящими и невыносимо точными. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается и разжимается в такт этим движениям. Ощущения не были сосредоточены только в одной точке. Они растекались по всему телу: жар в животе, дрожь в бёдрах, покалывание в кончиках пальцев. Её дыхание сбилось, превратившись в короткие, прерывистые вздохи. Мир расплылся, остались только эти пальцы, ритм и нарастающее давление где-то в самой глубине. Романов чувствовал её отклик, видел, как её тело выгибается, а мышцы живота напрягаются. И тогда он изменил тактику. Его движения стали более целенаправленными: зафиксировал не быстрый, но точный ритм. Два пальца легли по бокам от её клитора, слегка растягивая нежную кожу, а большой сосредоточился на самом чувствительном месте, описывая маленькие, быстрые круги прямо на его вершине. И вот оно начало подступать. Не взрыв, а приближение, заполняя собой всё. Арина перестала контролировать своё тело: её бёдра сами начали двигаться навстречу его руке, ища большего контакта и давления. Внутри всё напряглось до предела и блаженства. Она вскрикнула, но это был не звук, а сдавленный выдох, полный невероятного облегчения и восторга. Оргазм накатил на неё долгой, глубокой волной. Он начался в самой серединке, где были его пальцы, и разлился по всему телу. Каждая мышца то напрягалась в экстазе, то обмякала в полнейшем расслаблении. Это было падение и полёт одновременно. Полное растворение в ощущении, где не было ни прошлого, ни будущего, только «сейчас». Когда волны стали отступать, оставляя после себя приятную тяжесть во всём теле, его пальцы не остановились резко. Они замедлились и перешли на ласковые, успокаивающие поглаживания, помогая ей мягко вернуться к реальности. Ангел лежала, чувствуя, как последние судороги удовольствия пробегают по её мышцам, а на губах у неё блуждала улыбка. Затем его боксеры снова оказались на полу. Он мягко развел её ноги, провел своим твёрдым членом по влажным складкам, смазывая себя, и вошёл в неё медленно, как было вчера, глядя в глаза и чувствуя каждое её движение и вздох. Девушка обхватила его за талию, притягивая ближе, и они замерли на секунду. Друг двигался плавно, не для того, чтобы кончить, а чтобы продлить мгновение, чувствовать, запомнить её вишневый запах и руки, которые гладили его спину. Арина закрыла глаза, и по щекам снова потекли тихие слёзы, но не от боли, а от нежности и того, что она не заслужила этого утра, но оно всё равно случилось. — Не плачь, — прошептал, целуя её. — Пожалуйста, не плачь. — Я не могу, — ответила дрожащим голосом. — Ты такой хороший. А я... — Ангелок, — прижал палец к её губам. — Не надо никаких «а я». Просто будь со мной сейчас, пожалуйста. Она кивнула, и они продолжили. Он чувствовал, как любимая приближается к грани: её дыхание становится чаще, ногти впиваются в его плечи. И когда девушка кончила с тихим, сдавленным стоном, выгибаясь ему навстречу, парень последовал за ней, уткнувшись лицом в её шею и чувствуя, как её пальцы вплетаются его волосы. Они лежали, не двигаясь и тяжело дыша. За окном уже рассвело, и солнце золотило их сплетённые тела. — Я никогда не забуду эти ночь и утро, — сказал он тихо. — Что бы ни случилось дальше. — Я тоже, — ответила она и поцеловала его в висок. Они встали не сразу, еще несколько минут пролежав вдвоём, потом поднялись, молча оделись. Саша в свой костюм, а Ангелок – в джинсы и белую водолазку. Пошли не кухню, где Арина поставила чайник, достала из холодильника сыр, колбасу и хлеб. Саша сел за стол и смотрел, как она плавно двигается с какой-то новой забытой лёгкостью. — Ты не жалеешь, что это случилось с нами? — спросил, когда она села напротив. — Нет, — ответила она, не поднимая глаз. — А ты? — Ни секунды, — ответил он, накрывая её руку своей. — Не волнуйся. Я никому не расскажу. Паладин, а уж тем более остальные, не узнают об этом. Суворова кивнула, и они начали завтракать в тишине, которая бывает между близкими людьми, когда слова не нужны. Пили чай, ели бутерброды, иногда переглядывались, и в этих взглядах были: и боль, и нежность, и понимание, что это ненадолго. Внезапно в замке щёлкнул ключ. Арина вздрогнула, Саша напрягся, но не подал виду. Они оба знали, что Вова должен был прийти только в девять, а сейчас было только половина, но он пришёл рано. Очень рано. Адидас зашёл в прихожую, повесил свой китель, разулся и... замер. Его взгляд упал на мужские ботинки, стоящие у порога, потом на чёрное шерстяное пальто, висящее на вешалке, а затем и на свет, горящий в кухне. Он прошёл по коридору, повернул за угол — и увидел телохранителя Паладина, сидящего за столом напротив его жены, с кружкой чая и видом человека, который здесь не впервые. На лице надзирателя мелькнула тень, которую сразу же спрятал за маской приветливости, но они её заметили. Едва сдерживаемая ревность. — Здравствуй, — сказал Вова, входя на кухню и протягивая Саше ладонь. — Не ожидал тебя здесь увидеть в такой час. — И тебе не хворать, — Череп спокойно пожал его руку. — Приехал проведать Арину. Паладин просил. Снял показания счетчиков. А вообще, тебе б самому уже пора платить за услуги. Да и самому надо было здесь дела порешать. — Учту. По делам, значит, — старался говорить спокойно, но голос дрогнул. — И по делам, и просто так, — Романов встал, допил чай и поставил кружку в раковину. — Арина, спасибо за завтрак. Я пойду, не буду мешать, — подошёл к ней, обнял по-дружески, как и полагается при муже, и повернулся к нему. — Суворов, — сказал он, глядя ему в глаза. — Ты уж смотри не обижай её. Она у нас одна, а у неё нас, защитников, много, — ухмыльнулся и подмигнул. — Не обижу, — Вова улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Она мне жена, люблю её. Саша кивнул, прошел в коридор и надел пальто, обулся и вышел, закрыв за собой дверь. В квартире повисла тишина. Суворов стоял, не двигаясь, и смотрел на выход, потом медленно повернулся к девушке. Его лицо было слишком спокойным для человека, который только что нашёл в своей квартире чужого мужчину. — Золотце моё, — позвал он тихо. — Подойди сюда. Она подошла. Сердце колотилось где-то в горле, но заставляла себя держаться спокойно и равнодушно, будто ничего не случилось. — Кто это был? — процедил сквозь зубы. — Ты же знаешь кто, — ответила чуть хмуря брови. — Саша Романов. Телохранитель отца. Мой друг. Мы знакомы с ним более четырёх лет. Ты видел его в прошлый раз. — Я знаю, кто он, — шагнул ближе. — Я спрашиваю, зачем он приходил? — Папа просил проведать меня, со счетчиков показания снять, — повторила Арина его же слова. — Узнать, как я живу, как себя чувствую. Ты же знаешь, отец волнуется. — И он остался с ночёвкой? — голос Вовы стал тише и от этого страшнее. — Где спал? И где спала ты? — Саша ночевал в гостиной на диване. Я ещё не успела убрать белье. А я у нас в спальне, — выдержала его взгляд. — Одна. Адидас смотрел на неё несколько секунд, будто пытался заглянуть в самую душу. А потом его руки поднялись и вцепилась ей в плечи, пальцы сжались так, что она зашипела от боли. — Не ври мне! — рявкнул он, тряся её. — Не ври, сука! Я видел, как он на тебя смотрел! Я видел, как вы смотрели друг на друга! Что у вас было? ЧТО?! Он прижал её к стене так сильно, что затылок ударился о бетон, и перед глазами поплыли звёздочки. Ангел зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут слёзы от боли, страха и унижения. — Ничего у нас не было, — прошептала она, не открывая глаз. — Ничего. — Не верю! — прорычал он, и его лицо оказалось в сантиметре от её. — Ты мне изменяешь, да? Пока я на работе горбачусь, ты тут с любовниками... — НЕТ! А САМ ТО?! — вдруг крикнула, открывая глаза и глядя на него с такой ненавистью, что он отшатнулся. — Я видела тебя вчера, Вова! Видела, как ты стоял на улице с какой-то девушкой! Она на тебя вешалась, а ты улыбался! Я не слепая! Парень замер. Его руки разжались, и он сделал шаг назад, будто его ударили. В его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность или страх. — Это... это не то, что ты думаешь, — сказал севшим голосом. — Это жена коллеги. Мы обсуждали... подарок для тебя. — Какой подарок? — дена вытерла слёзы, чувствуя, как дрожат руки. — Сейчас, — муж развернулся и вышел в прихожую. Арина слышала, как он открыл портфель, что-то достал и вернулся. Он подошёл к ней и протянул руку. На его раскрытой ладони лежала маленькая бархатная коробочка. Арина взяла её, открыла и ахнула. Внутри, на чёрном бархате, переливались золотые, изящные и дорогие серёжки с маленькими бриллиантами. — Я выбирал их вместе с ней, — сказал тихо. В его голосе не было больше злости, а только какая-то вина. — Она женщина, лучше знает, что тебе подойдёт. Я хотел сделать сюрприз и не думал, что ты увидишь. Ангел смотрела на украшение и не знала, что сказать. В голове смешалось всё: боль от его рук, страх, унижение и эта неожиданная, неуместная нежность. — Прости меня, — сказал Вова, делая шаг к ней и осторожно касаясь её плеча. — Я вспылил. Я дурак. Просто... так боюсь тебя потерять. Ты – единственное хорошее, что есть в моей жизни. Он притянул её к себе, осторожно обнял и поцеловал в макушку. Девушка стояла, не двигаясь и чувствуя, как его руки гладят её спину, и понимала, что ненавидит эти прикосновения, но терпит, потому что должна. — Я люблю тебя, — прошептал в её волосы. — И больше никогда не подниму на тебя руку. Клянусь. Ангел закрыла глаза. В голове пульсировала одна мысль: «Ты уже поднял. И поднимешь снова, а я не смогу ничего с этим сделать». Но вслух она сказала другое: — Я тоже тебя люблю. Суворов отстранился, заглянул ей в глаза и улыбнулся той самой улыбкой, которую она ненавидела больше всего на свете. — Умная девочка, — сказал и поцеловал её в губы, не спрашивая, по-хозяйски и собственнически. — А теперь пойдём. Ты серёжки наденешь. И больше не будем ссориться. Хорошо? Она кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения: — Хорошо. Он взял её за руку и повёл в спальню надевать серёжки, улыбаться и делать вид, что всё нормально. А жена шла следом, чувствуя на своей коже следы от его пальцев, на губах привкус его поцелуя. В груди снова зияла пустота, которую ничем нельзя было заполнить. «Держись», — сказала сама себе. — «Ради малыша, Никиты и тех, кого ты любишь. Ты справишься. Сильная. Всё выдержишь». ***** Казань После Дня рождения, тех сборов и новости, что Арина беременна, прошло шестнадцать дней. И не в один из них Кащеева никто не видел. Он пропал. Бельский курсировал от его дома до качалки, квартиры Жёлтого и их родителей. Но нигде его не было. Беспокойство нарастало. Исчез. В голову стали закрадываться далеко не лестные мысли о том, что брат не упивается водкой, а... а покончил с собой, не выдержав Сидя в подвале, Женя смотрел в одну точку и перебирал в голове места, которые ещё не проверял, но в которых мог бы найти друга. Его отстраненность стала заметна всем. Особенно суперам, более приближенным к старшему. Но ребята думали что эта реакция была из-за сестры. Решив хоть как-то помочь и поддержать его, Турбо с Зимой постучали по металлу двери и вошли в каморку, присаживаясь на кресло и стул. Жало поднял на них усталый взгляд и изогнул бровь, не понимая зачем они приперлись. — Женьк, ты это... не грузись так, — осторожно начал Валера. — Всё обязательно образуется. — Да чё образуется, если я не знаю чё делать? — провел ладонью по лицу он. — Просто подождать, — продолжил Вахит. — Я уверен, что там... ну... не всё так плохо. — Я, блять, не знаю где он! — поднялся Бельский, начав мерить небольшую комнатку шагами. — Вдруг с ним что-то случилось? Мне не простит Аринка, если он откинется! Парни переглянулись, а затем продолжили смотреть на старшого, пролетающего взад-вперёд перед их глазами. В голове ничего не складывалось, но было понятно одно: такое состояние далеко не потому, что она беременна. — С кем? — робко спросил Туркин. — Ты о Никите что ли? — Ну да, — развернулся и прошелся по нему взглядом. — О ком я ещё могу думать? Он пропал. Его нет ни тут, ни дома, ни у родителей с Адой. Нигде, блять! — Так Кащей у нас в коммуналке, — ответил Зималетдинов, будто это само собой разумеющееся. Женя неверяще глянул на него. — Да. Я в тот день, после сборов, пришел домой: смотрю, а он с Алёнкой на кухне сидит. Пьяный в говнище. Потом были... стоны из её комнаты. Его плащ с ботинками до сих пор у нас в прихожей. Не мог же он уйти без них. Я думал ты знал. — И ты молчал?! — взорвался Жало и шагнул к нему. Глаза загорелись огнём. — Так ты ж не спрашивал, — вскочил и попятился к стене супер. — Я я мысли не читаю. Откуда мог знать: о чем ты тут думаешь сидишь? — Стой! — подпрыгнул Турбо и встал между ними, выставляя вперед руки и пытаясь предотвратить надвигающийся на друга ураган. — Если мы узнали где он, то просто пошлите туда. Заберем его и вправим мозги. — Бля... — снова резко повернулся на сто восемьдесят градусов. — Идём! — схватил пальто и, буквально, побежал на выход из зала. Ну а за ним и мальчишки. ***** Всё это время Кащеев провел в тесной комнатушке с химическим запахом, перемешанным с духами и сыростью. И ему было по-настоящему хорошо. Он не помнил сколько прошло дней. Были только шприцы, еда, секс и... Арина. В наркотическом дурмане Саврасова была ей. Она не сопротивлялась и потакала ему. Наливала, подкалывала, чтобы парень находился в своих иллюзиях. Правда, несколько раз к нему всё же приходило просветление, когда девушка задерживалась на работе и пропускала время инъекции. Начиналась ломка. Кости выкручивало, выступал пот и хотелось ещё и ещё. В те редкие моменты он корил себя за это, за то, что наплевал на свои принципы и поддался на этот ужас. Но это чувство сразу уходило, когда организм получал новую дозу. Никита сидел на краю продавленной кровати, спиной к стене, и смотрел в одну точку на потолке, где от сырости расползалось жёлтое пятно. Внутри него было пусто и тихо. Прошлый укол пока ещё не до конца отпустил, но уже нужен был следующий. Алёна возилась на тумбочке, спиной к нему. Звякало стекло, шуршала фольга. Её движения были привычными и отточенными до автоматизма. — Ну что, дорогой, ждёшь? — её голос прозвучал неестественно бодро, словно она пыталась развеселить больного ребёнка. — Сейчас всё будет нормально. Он молчал. Согласие было в его безволии и в том, как он с трудом протянул ей руку. Жгут из обтрепанного шнура лег на его бледную, исчерченную синими жилками кожу с явными заметками от входов иглы. Автор сжал кулак, и вену искать не пришлось. Она выпирала сама. — Держись, солнышко, — прошептала девушка, проводя ваткой со спиртом. Резковатый, знакомый укол. Не боль, а просто точка входа и затем... мир наконец-то встал на свои места. Пустота заполнилась чем-то теплым, напряжение в плечах растаяло, дыхание стало глубоким и ленивым. Жёлтое пятно на потолке заколебалось и поплыло, превращаясь в что-то красивое. — Хорошо? — спросила она, уже готовя себе дозу. — Ага... — выдохнул он глухо. — Хорошо, Ариш... Она села рядом, обняла его за плечи и прижалась щекой: — Вот видишь. А они все ноют: «одумайся», «вернись». Какое, к черту, возвращение? Тут тебе и дом, и покой. Мы же свои, да? Кащеев кивнул, уткнувшись носом в её волосы, пахнущие сигаретами и той же химической сладостью, только чувствуя запах вишни. В этом коконе не было ни прошлого, ни будущего, чувства стыда, которое грызло где-то очень далеко, на периферии сознания. Было только безмятежное «сейчас». Их разговор держался на бессвязных фразах. Саврасова говорила о каких-то долгах, «хорошем человеке», который привезет «ещё» завтра. Он мычал что-то в ответ, гладил её по тёмным локонам. Хлопок двери в прихожей прозвучал как выстрел. Алёна вздрогнула, подняла голову. Послышались сдавленные и резкие голоса: «Да он тут, я ж говорю...». Другой, сдавленный яростью, рявкнул: «Где?!» Дверь в комнату с треском распахнулась, даже не постучав. В проеме стояли они. Женя, глаза которого горели, а кулаки были сжаты. Справа от него – Турбо с искаженным тревогой лицом. И Зима, жмущийся сзади, не решаясь встретиться взглядом с тем, что творилось внутри. На секунду воцарилась тишина. Их взгляды скользнули по грязному белью на полу, окуркам в пепельнице, задержались на тумбочке, ватках, обожженной ложке и шприцах, один из которых был полон, а другой уже использованный, и, наконец, на Никите. Он медленно повернул к ним голову. Взгляд был мутным, губы полуоткрыты в идиотской улыбке. Узнал их? Сложно было сказать. — Бля... — вырвалось у Валеры, невольно. — Это... это черняшкой что ли тут гасятся? Алёна вскочила, как раненая кошка, заслонив собой парня: — Вы кто такие? Пошли вон! — её голос сорвался на визг. — Кащей... — Бельский шагнул внутрь, игнорируя её. Его глаза не отрывались от брата. — Вставай. Идем домой. — Он никуда не пойдёт! — закричала девушка, пытаясь толкнуть его в грудь. Он даже не пошатнулся, просто изогнул бровь и отстранил её движением плеча, как назойливую муху. — Никита, — голос Турбо прозвучал мягче, он попытался подойти с другой стороны. — Послушай. Ты же не можешь тут. Очнись. Это не выход, а самое последнее дело. За такое отшивают. Старшой медленно моргнул. Улыбка сползла с его лица. В глазах мелькнуло что-то смешанное: смущение, досада и испуг. — Отстаньте... — прохрипел он. — Мне... хорошо тут. Тут Арина... — ТЫ ЕБАНУЛСЯ?! Какая, нахуй Арина?! «Хорошо»?! — взорвался Женя. Он наклонился, схватил Кащея за руку, и тот безвольно рухнул на диван. — Ты посмотри на себя! ДЕБИЛ! Наркотиками гаситься?! Вставай, я сказал! Началась неразбериха. Алёна вцепилась в локоть Жало, пытаясь оттащить, кричала что-то бессвязное, про «покой», про то, что они «отнимают последнее». Вахит, набравшись духу, попытался взять её за плечи и оттянуть. Турбо обхватил Никиту, который начал слабо и беспомощно упираться, бормоча: «Не надо... отпусти... Ангелок...» Это не было дракой. Это было принудительным извлечением человека из трясины. Он оказался вялым, непослушным, его тело не слушалось. Почти как мешок с картошкой. Они кое-как подняли его с кровати. Брат, стиснув зубы, почти на себе потащил его к выходу. Девушка рванулась за ними, но сосед удержал её в дверном проеме: — Стой. Он тебя убьет, если полезешь. — Куртку надо! — рявкнул Турбо, оглядываясь. Плащ висел на гвозде. Ботинки стояли под ним, забрызганные грязью. Схватил всё. В прихожей было темно и тесно. Они одевали Никиту, как большую, сломанную куклу. Он мотал головой, пытался вырвать руку из рукава, но силы были не равны. Его пальцы дрожали, не мог застегнуться. Сделал это старший товарищ, матерясь себе под нос. — Пошли, — его голос был хриплым от напряжения. Они вывалились на лестничную площадку и начали спускаться вниз, пытаясь не переломать его. Алёна, вырвавшись, выбежала за ними, но дальше порога не пошла. Стояла, обняв себя за плечи, и смотрела им вслед полным ненависти и отчаяния взглядом. — Вернётся! — крикнула она им в спину. Слова прокатились эхом по подъезду. — Он ко мне вернётся! Вы его погубите! Но они уже спускались вниз, волоча между собой Кащея, который, пошатываясь, бормотал что-то невнятное, уставившись в грязные ступени под ногами. Они тащили его не просто домой, а в нормальную жизнь, где, возможно, будут боль и страдания, но где он будет жить. У выхода к ним подлетел и Зима. Он открыл дверь чёрного москвича и помог впихнуть его на заднее сиденье. — Так. Турбо садится за руль, а я сзади с ним. Едем в наркологичку на Сеченова, — скомандовал Бельский и обошел машину. — Быстрее давайте. Там ему помогут. Трио расположилось на местах. Автомобиль газанул и сорвался с места, оставляя после себя только грязные брызги на снегу. — Заче-ем? — протянул Никита, откидывая голову на спинку и растекаясь по сиденью. В глазах показалась влага. Друг глянул на него. Тени под глазами, потрескавшиеся губы, серое лицо. — Там была Ари-ина. Ты её забра-ал. — Это из-за черняшки. Она в Ленинграде и просила меня присматривать за тобой. А ты, дебил, влез в то, за что могут раскороновать. Ты понимаешь это своим тупым котелком? — злился Женя. — Молись, чтобы блатные не узнали, а то тебя сразу на покой отправят, и об Ангеле сможешь навсегда забыть. Кащей больше не сказал ни слова. В голове была пелена, а по щекам катились слёзы. Он не понимал, что там была не любимая, а просто её подобие. Но ему казалось обратное. В тех шестнадцати днях, хоть и под дурманом, чувствовал себя счастливым. Город за окном плыл мимо, но Кащей видел только внутреннюю тьму, на которую медленно накатывалась волна ломки. Первые мурашки страха пробежали по спине, когда тепло наркотика начало отступать. Он сжался, закутался в плащ глубже. — Держись, — тихо сказал Зима, повернувшись к нему. — Сейчас приедем и всё будет нормально. Говорят, что там врачи хорошие. Никита ничего не ответил. Он боялся открыть рот. В голове пульсировала одна мысль: «Зачем? Зачем Вы меня забрали?» Диспансер на Сеченова встретил их будничной тишиной ночного корпуса. Желтый свет ламп дневного освещения в длинном, пустом коридоре, пахнущем хлоркой, лекарствами и тоской. За стеклянным окошком поста сидела женщина в белом халате, с усталым лицом. Она подняла на них глаза без особого интереса. Женя подошел первым, говорил сдавленно, отрывисто: «Привезли. Друг. Никита Кащеев. Двадцать шесть. Опиатная зависимость. Нужна помощь». Его привели Валера с Вахитом в какой-то маленький кабинет, где яркий свет бил прямо в глаза. Там был врач. Он попросил Никиту снять плащ и сесть. Парень кое-как сделал это. — Рукав закатай, — сказал голосом, в котором не было ни осуждения, ни сочувствия, только профессиональная сдержанность. Дрожащими пальцами автор расстегнул манжет. Его рука в синих и багровых точках от уколов легла на холодную клеенку. Мужчина осмотрел её без комментариев, потом измерил давление и послушал сердце. — Когда последний раз употреблял? — спросил врач, глядя в какую-то бумагу. Кащей мотнул головой, не в силах выговорить. Женя, стоявший у двери, ответил за него: — Сегодня вечером, где-то полтора часа назад. Врач кивнул. Потом было много вопросов о возрасте, стаже, о том, что именно, как часто. Никита отвечал односложно, глотая слова. Каждый ответ был как признание, от которого внутри всё сжималось от стыда. Он чувствовал себя не человеком, а экспонатом в музее. Потом пришла медсестра: — Пойдем, милок, — сказала она с теплом. Его повели в санпропускник и велели раздеться. Там было жарко. Он делал это медленно, неловко, стыдясь своего исхудавшего, бледного тела, всех этих следов на коже. Одежду забрали, сложили в пакет и выдали взамен казенную, пахнущую стиральным порошком. Штаны и рубашка оказались ему велики и висели, как на вешалке. Потом был душ. Горячая, почти обжигающая вода хлынула на него, смывая с кожи запах той комнаты, Алёны и его падения. Он стоял, прислонившись лбом к холодной кафельной плитке, и струи смешивались со слезами, которых он даже не чувствовал. Это был не плач, а истечение боли, страха и полной беспомощности. Медсестра ждала за занавеской, не торопила. После душа его привели снова кабинет. Болезненный укол в мышцу, от которого он вскрикнул. Не то, чего жаждал всем нутром, а наоборот лекарство, которое должно было вытеснить яд из рецепторов и обрушить на него всю полноту очищений. — Первые дни будут тяжелыми, — сказал врач, уже глядя на Женю и парней, которые ждали в коридоре. — Очищение от токсинов. Потом, когда будут первые признаки улучшения, мы переведём его в реабилитационное отделение. Полный курс, с психотерапией, занятиями. Около двух месяцев. Может, больше. Всё будет анонимно. Мы же понимаем кто он. Согласны? Ребята переглянулись, в их взглядах была решимость. Они понимали, что привезли его сюда не на день. — Согласны, — твердо сказал Бельский. — Делайте что нужно. Если будет нужны какие-то лекарства, смело можете звонить мне. Я достану. — Хорошо. Оформляйте документы у сестры-хозяйки, — кивнул мужчина. — Его сейчас отведут в палату. И вот настал момент расставания. Бледного Никиту, уже в больничной пижаме, вывели к ним в коридор. Он смотрел на друзей широко открытыми, полными ужаса глазами. Ломка подбиралась к горлу, сжимая его. — Ребята... — вырвалось у него хрипло. — Не оставляйте... Супера шагнули вперед и обнял его, прижимая к своей груди: — Держись, Кащей, мы с тобой. Будем приходить. Ты должен пройти это. Понял? Ради нас всех. — Всё, — Женя не обнимал. Он положил руку ему на затылок и потрепал. — Ты больше не в той дыре. Дыши и выполняй то, что тебе говорят. Их увели. Дверь в отделение закрылась за санитаром, который бережно, но твердо вел пациента под локоть. Он обернулся в последний раз, видя их исчезающие силуэты в конце коридора. — Вы молчите и никому не рассказывайте что было в течение этих четырёх часов. Иначе отошью нахер, — развернулся к пацанам старший, выйдя на улицу. Они понимающе кивнули. — Для всех легенда, что он уехал в Москву на несколько месяцев к моему отцу. Всё. Домой поехали. ***** Его привели в палату на две койки. На одной уже кто-то спал, свернувшись калачиком. Кащея уложили на другую. Постельное белье было грубым и холодным. Он лежал, смотря в потолок, который начал плыть, но не от кайфа, а от накатывающей волны. Сначала пришла мерзкая тошнота, подкатывающая к горлу. Парень застонал, повернулся на бок. Потом озноб. Его начало бить, зубы стучали так, что, казалось, разобьются. Он натянул на себя все одеяла, но холод шел изнутри. Далее пришла боль. Она была везде: в мышцах, которые сводило судорогой, суставах, которые будто выворачивало, спине, горящей огнем. Автор крутился, пытаясь найти удобное положение, кусал подушку, чтобы не кричать. Казалось, его тело, долго находившееся под наркозом, вдруг ожило и закричало. К утру начались слёзы и пот. Он плакал не от горя, а от невозможности терпеть. Дорожки лился с него ручьями по вискам, пропитывая пижаму и простыни едким запахом. Никита метался на койке, тосковал, звал Арину и дозу, умолял Бога или дьявола... да кого угодно, только чтобы прекратить это. Приходили медсестры и меняли ему промокшее белье, вытирали влажной прохладной салфеткой лоб, давали таблетки то от спазмов, то чтобы уснуть, иногда делали успокоительное. Он хватал их за руки и смотрел умоляюще: «Сестра... хоть чуть-чуть... облегчите...» Они качали головами: «Нельзя, милый. Надо перетерпеть. Организм очищается». Врач на обходе остановился и посмотрел на него. Пощупал пульс, осмотрел язык. — Держись, — сказал он. — Самый пик. Завтра будет чуть легче. Еда вызывала отвращение. Он давился жидкой овсянкой, которую приносили на пластиковом подносе, но его заставляли есть. Сиделка, которую на несколько дней нанял Бельский, могла и прикрикнуть: «Ешь! Силы нужны!» Сосед по палате, уже прошедший первый круг ада, иногда совал ему из-за ширмы пачку мятных леденцов. — Соси, — хрипел парень. — От тошноты помогает и время хоть чуть идет. Дни сливались в один долгий, мучительный кошмар. Но врач был прав. Через трое суток физическая боль отступала, оставляя после себя страшную слабость, как от тяжелейшей болезни, и на смену физическим мукам пришла душевная пустота. Кащеев лежал и смотрел в окно на голые ветки деревьев во дворе и серое небо. Внутри всё было выжжено дотла. Не было желаний, мыслей и даже страха, осталась только огромная пустота. Он понимал, что то, что он называл «собой», его мир, построенный вокруг одного пункта, вынули. И ничего не осталось. Именно в эту пустоту медленно, капля за каплей, и начала просачиваться реабилитация. Сначала это были просто прогулки по холодному больничному двору под присмотром. Шаг за шагом, ноги ватные, голова легкая. Воздух, холодный и резкий, обжигал легкие, но это был вкус свободы, пусть и в пределах забора. Потом были занятия с психологом. Молодая женщина не давила и не обвиняла, просто задавала вопросы: «Что ты чувствовал тогда? Чего боялся? Что хотел забыть?» Сначала он молчал, уставившись в пол, но спустя несколько сеансов начал выговарить ей обиды, страхи, боль одиночества, ярость на себя и весь мир. Были групповые терапии. Никита сидел в кругу с такими же пациентами. Они делились самым постыдным и в этом не было осуждения, а понимание. Он впервые почувствовал, что не уникальный монстр, а один из многих, кто сломался под тяжестью жизни и выбрал неверный путь к облегчению. Лечили трудом. Они что-то мастерили, рисовали или просто мыли полы. Простые, монотонные действия, которые возвращали связь с реальностью и миром. Он начал чувствовать и различать запахи, материалы, тяжесть. И это было настоящее. Ему давали книги. Сначала Кащеев не мог читать, ведь буквы прыгали. Потом начал. Про других людей, их борьбу и жизнь, которая бывает иной. И медленно, день за днем, в это выжженное существование начали пробиваться хрупкие улучшения. Первая мысль, не связанная с наркотиком: «Сегодня солнце». Воспоминание из детства, которое пришло без боли: как он с отцом запускал змея, смутное желание: «Хочу съесть яблоко», ночь, когда он проспал до утра, и ему не приснилась ломка или Алёна. И, наконец, в его мыслях снова поселилась Арина. Парень хотел отпустить её, но не мог. Вся его жизнь до этого, с семи лет, крутилась вокруг неё. Девятнадцать они были вместе, пусть даже не всегда и осязаемо. И она бы не одобрила то, во что он превратился за те шестнадцать дней. Его не лечили. Его разбирали по частям, очищали от яда, а потом собирали заново. Было болезненно, унизительно и долго, но это оказалось единственным путем из той комнаты с жёлтым пятном на потолке назад, к той жизни, где были друзья, ждавшие его за дверью отделения, небо, которое могло быть не только серым, где Никита мог быть кем-то ещё – авторитетом, а не просто сосудом для страдания и химического забвения. Переходим в мой Тг: Мир Аконита (там спойлеры, новости и просто общение. Там можете задать мне вопросики. В навигации находится анонка). Ещё есть Тикток: aconitumy Тг наших авторов: авторский цех (с мемами, спойлерами, общением и годными работами).