Танцы на стёклах || Кащей

Тишина. Она была не просто отсутствием звука, а новой, плотной материей, в которой Никита учился жить заново. После ломки в ней стали проглядываться чистые фонарики, как маяки, к которым он шёл. И самым большим и прекрасным стала Арина. Не расчётливая Алёна, которая посадила его на иглу, а именно Ангел, что была до, та, чье имя он теперь шептал про себя, как молитву или как проклятие. Он лежал на жесткой больничной койке и думал о ней, закрывая веки перед ним снова возникало её улыбающееся лицо с искорками в светло-карих глазах, звонкий, заразительный смех, её пальцы в его жёстких завитках, шёпот имени и стоны в порыве страсти. Она готовила ему завтраки, ужины и просто могла молча положить голову на плечо. И в этом всём было столько доверия и тепла, что мир переставал давить. «Арина...» — выдыхал в темноту палаты. Никита хотел к ней. Не к дозе, не к забытью. Он хотел назад, в тот хрупкий, недолгий миг до, когда любимая была спасением, а не падением, её приход из театра был праздником, хотел почувствовать аромат её французских духов вперемешку с вишней и её запахом. И услышать ту тишину, когда они засыпали под звуки биения их двух сердец. И от этого хотения разрывалась душа. Потому что он понимал: ту Арину, он уже никогда не сможет увидеть. Может, это была лишь красивая упаковка на смертельном яде. Или, что было ещё страшнее... она была, но Кащеев своим выбором превратил её в Алёну. Он взял самое светлое, что у него было за годы беспробудной тьмы, и утопил это в грязи. Эта мысль была невыносима. Поэтому он плакал. Не часто и не истерично. Слёзы приходили тихо, когда был один, и текли медленно, пока смотрел в потолок с осыпающейся штукатуркой. И ведь плакал не от хотения получить дозу, а от тоски по тому счастью, которого они едва успели коснуться, прежде чем всё рухнуло, о потерянном рае, о той, которую безумно любил. И эта любовь теперь была похожа на рану, заживающую, но ноющую, боль от которой останется навсегда. В эти моменты полного погружения в прошлое, когда настоящее казалось бледной и бессмысленной копией, появлялся Женя. Он приходил без предупреждения не с пустыми словами утешения, а с грузом нормальности. Садился на стул у койки, ставил на тумбочку пакет с яблоками и бутылкой простой воды. — Как ты? — спрашивал брат, его спокойный, усталый взгляд видел и его опухшие глаза, и тихую боль. — Живой, — хрипел Никита, и это было высшим достижением. Жало кивал и не говорил о сестре. Не нужно это было. Парень рассказывал о делах в Универсаме, Турбо с Зимой, которые интересуются его успехами и ждут возвращения, о том, что починил двигатель в его мерседесе, про новости на улицах. Но главным событием была свадьба Ады. Ребята сыграли её в начале апреля и теперь официально были мужем и женой. Правда, Желтухина чуть обиделась на брата за отсутствие, но когда узнала истинную причину, сказала, что обязательно приедет к нему. Его слова были как прочный трос, брошенный утопающему в море собственных мыслей. Друг цеплялся за него, слушая о не наркотической реальности, и понемногу она начинала казаться не такой уж чужой и пугающей. В ней было место группировке, хлопотам и даже скуке. Однажды, когда Бельский собирался уходить, Никита, не глядя на него, прошептал: — Женьк... а как мне... забыть? Старший товарищ замер в дверях, потом медленно обернулся и посмотрел на него не как на больного, а как на равного, с которым просто случилась беда. — Не нужно забывать, — сказал он тихо, но твердо. — Да и не получится. Это как шрам. Сначала болит, потом ноет, потом просто есть. Ты живешь с ним. И, если захочешь, конечно, сможешь начать новую жизнь или попробовать вернуть старую. Он ушел, оставив эти слова висеть в воздухе. Кащей поглядел на свои следы на сгибе локтя. Его руки были свободны и больше не потянутся к шприцу, чтобы, возможно, когда-нибудь... начать просто жить. К нему, как и обещала, пришла Ада в самый сложный день, когда требовалась поддержка. Двенадцатого апреля должна была состояться их с Ариной свадьба – счастливое торжество, которого, увы, не случилось. Весь день девушка отвлекала его рассказами и делах группировок, новостями, родителями, которые ни капли не обижаются на него за те слова, и её округлившемся животе, в котором спали маленькие Александр и Антон, но уже напоминающие ей о своем присутствии. Это помогло. Днём. А вот ночью, в своей голове, он представлял как они с Ангелом говорят клятвы любви, надевают кольца, празднуют и становятся счастливыми. Но это была лишь иллюзия, которая рассеялась с первыми лучами рассветного солнца. Двадцать четвёртое апреля пришло без фанфар. Утро было прохладным и серым, с моросящей изморосью. Никита уже несколько дней находился в обычной палате, сам заправил койку, умылся ледяной водой, чувствуя, как каждая очищенная клетка, живет своей трезвой жизнью. Врач, подписывая выписку, сказал сухо: — Физически у нас порядок. Психика... хрупкий материал, поэтому не испытывай её. Если у тебя снова появится желание, то обязательно приходи на групповые занятия и наблюдайся. Помни: где выход и не сворачивай с этого пути. Автор кивал, держа в руках тонкую папку с диагнозом, историей болезни и пропуском на ту самую, страшную и прекрасную свободу, где не было ни дозы, ни Арины. Его постиранная одежда висела на нем мешком, но уже не как на скелете, а как на человеке, который похудел. Он вышел из здания, не оглядываясь, не потому, что не было страха, а потому, что нужно было идти только вперед. На дороге, у обочины, стоял Женя рядом с его мерсом. Он курил и смотрел в сторону, но увидев брата, бросил окурок, раздавил его носком туфель и расплылся в широкой улыбке: — Ну что? — сказал, пожимая ему руку. — С возвращением. Поехали домой? — Поехали. И спасибо, — обнял его. — Без твоей помощи я бы не смог выкарабкаться. Сели в машину, Никита положил папку с выпиской на колени и прижал лоб к холодному стеклу. Двигатель заурчал, и они тронулись. За окном плыл мокрый, серый, настоящий мир без неё, в котором ему предстояло дышать, жить и, может быть, однажды, когда шрам перестанет ныть, снова любить. Но уже по-другому. Вечером Кащеевы устроили праздник сыну, «приехавшему от Паладина». Они не злились на него, в их глазах было понимание. Ада с Настей и Желтый с Жало смотрели на него, как на победителя, который смог одолеть зависимость. Не было осуждения, а только радость от того, что он снова с ними, в строю. Ребята в группировке так же тепло приняли его. Что уж говорить? Они скучали по нему. И Универсам был совсем не таким в его отсутствие. ***** Ленинград «18 марта Сегодня я нечаянно прослушала разговор Адидаса и Марата. Этот маленький гадёныш постоянно передает ему всё, что происходит в Казани и жалуется, что во времена Вовы было лучше. Бля, какой же он наивный дурак. Но это ладно. Главное то, что Никита по его словам находился у моего отца и будет там ещё два месяца. О такой акции мне не говорил тогда Саша. Странно. Днём, когда я была в театре, решилась и позвонила Черепу, дабы спросить правда ли это? Если бы так и было, я бы открылась Кащейке и рассказала ему всё про шантаж, Вову и ребёнка. Но его там не оказалось. Сердце сразу забилось чаще, понимая, что это неправда и с ним, похоже, что-то случилось. Не став медлить, я сделала ещё один звонок, но уже Жене. Отпирался он, мягко говоря, долго. Менял темы и спрашивал как моё самочувствие, но я оставалась непреклонна и постоянно возвращала его к тем самым вопросам: «Где Никита?» и «Что с ним?». На восьмом повторе брат всё же ответил. Он, чтобы забыться, подсел на наркотики... пятнадцать дней сидел на них и видел в своих иллюзиях не сестру Саврасовой, а меня. Сука... Кащеев сломался из-за этой новости. Из-за меня. Какая же я ужасная. Довела того, кого люблю до такого. Если бы он только знал, что малыш не от Вовы, а от него... Весь вечер я, ссылаясь на тошноту и головокружение, пролежала в комнате и тихо плакала, чтобы не было вопросов. Прости меня, Никит. Я, правда, до сих пор люблю тебя. Мы любим...» «24 марта Сегодня у нас годовщина. Бред. Зачем отмечать эти чёртовы два месяца вместе? За них не случилось ничего хорошего. Абсолютно. Постоянное давление с его стороны в первый, угрозы. Во второй, правда, этого стало меньше, но всё же присутствует. Ну и конечно же та ревность, которая вспыхнула от того, что приехал Саша. Вова поднял руку. Он со злости тряхнул и впечатал меня в стену так, что я ударилась затылком и перед глазами всё поплыло. Было очень больно. Даже тот же Леонов так сильно не мог сделать. Потом он орал, что я изменяю ему. Но в итоге он «реабилитировался», извинившись передо мной и подарив серёжки с бриллиантами. Заверил, что больше не будет так делать, но, если это произошло однажды, то сделает и дважды. Ладно, Вова принёс букет из двадцати одной розы. Он поставил их в хрустальную вазу, которую купил специально, и сказал: «Для моей королевы». Я улыбнулась, поблагодарила, даже поцеловала в щёку, а потом, когда ушёл на работу, зарылась лицом в подушку и рыдала так, что заболело горло. Розы стоят на столе в гостиной. Они пахнут приторно-сладко, как похоронный венок. Я не могу их выбросить, ведь заметит, но каждый раз, проходя мимо, чувствую, как тошнота подкатывает к горлу. Не только от токсикоза, но и от себя самой. Таракан хочет устроить ужин при свечах, даже купил какие-то французские духи в подарок. Он будет дарить их мне, смотреть счастливыми глазами, ждать, что обрадуюсь, а я буду играть. Я всегда теперь играю. Никита, дорогой, как ты? Прошло ли действие черняшки? Ещё думаешь обо мне? Вова, кстати, злится, что ты так хорошо общаешься с мои отцом, а его он почему-то не воспринимает. И правда, почему? Как будто не понимает. Я верю, что ты сможешь выкарабкаться из той бездны, в которую я тебя загнала. Женя говорит, что у ты делаешь успехи. Ломка прошла, ты стал есть. Ты не думай, я узнаю о тебе и волнуюсь, но не могу ничего сделать. Даже то же письмо отправить – таракан проверяет почту, да и контролирует всё. Я стала актрисой, так как играю каждый день, каждую минуту. Иногда мне кажется, что настоящей Арины больше не существует. Есть только «Золотце» – его кукла с нарисованной улыбкой. Но потом я кладу руку на живот и чувствую тепло. Там частичка тебя. Я не имею права рассыпаться. Я обещаю тебе, малыш: ты никогда не узнаешь этого дома, этой фальши. Нас вытащит папа. Я верю в это. Я люблю тебя, Никита. Поправляйся скорее...» «1 апреля Ночью я проснулась от того, что внутри меня кто-то есть. Не знаю, как это объяснить... я спала, и вдруг осознание, что я не одна. Я лежала в темноте, прислушивалась к себе, и в животе что-то дрогнуло. Сначала я подумала, что показалось, но потом было ещё раз лёгкое, едва уловимое движение под кожей. Я заплакала сразу и навзрыд, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить Вову. Надзиратель спал рядом, а я лежала на краю, боясь пошевелиться, и чувствовала, как наш малыш даёт о себе знать. Он там, живой, шевелится, и я знаю, что всё это не зря. Но я всё равно иногда боюсь, что узнает правду. Убьет сначала ребёнка, потом Никиту и запрет меня в маленькую клетку, из которой не выберусь. Я знаю это точно. Адидас – собственник. Он скорее уничтожит то, что не может получить целиком, чем уступит. Я вспоминаю Кащейку каждую ночь. Закрываю глаза и представляю его сильные, но такие нежные руки, кудри, которые любила накручивать на палец, медово-карие глаза с лучиками морщинок, когда он смеётся. Его голос, когда шептал мне на ухо: «Ангел мой, я тебя никому не отдам». А я отдала себя сама, чтобы спасти его. Это безумие. Спасая его, я теряю себя, но если он будет жив, я снова стану собой когда-нибудь. Пора заканчивать. Вова может проснуться. Он чутко спит, всегда ищет меня рукой во сне, проверяет, здесь ли я. Если не нащупает, встаёт и ищет по квартире. Однажды я была на кухне, пила воду, а он вышел в одних трусах, сонный, злой, схватил за руку и сказал: «Не уходи от меня». Я ответила: «Я просто пила воду». Он сжал моё запястье так, что остались синяки, а потом снова извинялся, носил меня на руках, целовал пальцы и говорил, что просто боится потерять. Таракан и правда боится, ведь потеряет меня в тот самый день, когда Никита найдет то письмо. Я всё-таки верю, что он не прочитал его тогда, до диспансера. Кащей, я жду тебя каждый день, каждую секунду. Я знаю, ты спасёшь нас, ты же обещал защищать нас...» «12 апреля Сегодня должен был состояться день нашей с Никитой свадьбы. Я бы вышла к нему в том самом платье, которое показывала ему, с фатой и букетом. Мы бы поклялись в верности и стали мужем и женой. Но, увы, это теперь несбыточная мечта. Пока что. Когда Вова ушел на работу, я затеяла уборку. Токсикоз отпустил. Теперь могу нормально существовать. Когда я протирала свои статуэтки и подняла одну, из неё выпало то самое колечко, которым ты мне делал предложение. Я наконец-то нашла его и перепрятала в тайник под плиткой в ванной. Там же лежит и твой кулончик-сердечко. Он поставил мне условие, чтобы я сняла его и надела новый, купленный им набор из серёжек и цепочки с какими-то чёрными камнями, которые мне совсем не идут. Надеюсь, Никит, ты тоже помнишь о нашей дате. Мы с малышом любим тебя и скучаем. Знаем, что ты почти выздоровел. Люблю тебя. Твой Ангел.» «20 апреля Мне приснился Никита. Это было как наяву. Я чувствовала запах, слышала голос, ощущала тепло его рук. Мы были в его квартире, где пахло табаком, цитрусом и можжевельником. Он сидел на подоконнике, курил, смотрел на меня своими медовыми глазами и улыбался той улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. — Ангелок, — сказал он. — Ты чего такая грустная? Иди ко мне, — я подошла. Никита обнял меня, положил голову мне на живот. И замер. — Слышу, — прошептал. — Сердечко бьется, наше с тобой сердце. Я проснулась от того, что плакала во сне. Подушка была мокрой, щипало глаза. Рядом сопел Вова, разметавшись на половине кровати. Я лежала и боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его, чтобы не разрушить остатки сна. Я так хочу увидеть тебя, услышать голос. Женя говорит, что с тобой всё в порядке и скоро выписка. Я верю в это. Ты выйдешь и всё поймёшь. Малыш сегодня пинался так сильно, что я даже вскрикнула. Вова сидел рядом, читал газету, услышал и спросил, что случилось. Я сказала, что ребёнок шевелится. Таракан положил руку на живот, ждал, а он затих. Упрямый. Адидас расстроился, сказал: «Не хочет со мной знакомиться». Я промолчала. Что я могла сказать? Правду? Что маленький ждёшь только одного человека и узнает его из тысячи? Кащей, я говорю с тобой мысленно каждый день, рассказываю как растёт наш малыш, как я хожу к врачу, ненавижу эту квартиру, кровать, его запах от приторного одеколона и сигарет. А пока я жду тебя, играю и выживаю. Мы выживем.» «9 мая Сегодня День Победы. Ленинград шумит, салюты, песни, ветераны с орденами. Вова ушёл с друзьями «отмечать», как он сказал. Я осталась одна. Впервые за долгое время. Сижу на кухне, зажгла свечу, смотрю на огонь и думаю о войне, о том, как люди ждали годами, верили, не сдавались. И дождались. Значит, и я дождусь. Потом мы, нашей компанией, поехали тоже на шашлыки. Я, Родионовы, Трояновские, Аря и Морозов. Там было по-настоящему весело, тепло и уютно. Песни под гитару, смех и... мясо. Я съела двенадцать кусков. Боже, мне так стыдно за это. Хоть ребята и сказали, что это нужно малышу... да уж. Даже парни съели по семь... В общем, давно мы так не собирались. Вечером я вернулась домой. Вова ещё не пришёл. Малыш, толкался, видимо, он чувствовал, и наслаждался этой атмосферой и шашлыком. Там пахло свободой и теплом. Там даже я была той, которую они знали всегда, а не актрисой. Кащей, сегодня салют. Я смотрела на него из окна, и мне казалось, что эти огни были для нас и нашей победы, которая обязательно будет. Я дождусь. В Казани, наверное, тоже будет фейерверк. Только, почему-то у меня тянет сердце, будто сегодня с тобой что-то случится. Я надеюсь, что всё будет хорошо. Знаю, что ты думаешь обо мне. И сама, и Женя говорил. Мы ждём тебя. Твой Ангел.» ***** Казань Вечер был теплым и пропитанным запахом сирени и отголосками праздника. Воздух, ещё днем дрожащий от маршей и громких речей у Вечного огня, к ночи смягчился, наполняясь тихим гулом голосов, перезвоном бутылок и далекой музыкой из открытых окон. Кащей, Жало, Турбо и Зима шли по тёмным улицам своего района. Они отметили в качалке День Победы с остальными. Было сказано множество тостов, спеты песни под гитару. Теперь же шли по домам плечом к плечу. Квартет свернул в плохо освещенный переулок между двумя пятиэтажками. Фонарь на столбе мигал, отбрасывая прыгающие тени, и именно в этой полутени движение замерло. Из-за угла следующего дома, бесшумно, вышла другая группа. Пять человек шли целенаправленно к ним. Их сразу можно было узнать: другая манера, выправка, говор, не их. Кинопленка. Соседи, вроде, но сейчас, почему-то, они не были настроены, на дружескую беседу. В последнее время между ними была взаимная неприязнь из-за спора за пару точек у вокзала. Группы остановились в десяти метрах друг от друга, преграждая узкий проход. Воздух в переулке мгновенно сгустился, став вязким. Впереди стоял их худощавый старшой с холодными глазами. — Универсам, — произнес он без предисловий, с явной насмешкой. — Праздник отметили? Дедов своих вспомнили? А теперь, может, вспомните, чей у нас вокзал? — Дорогу не загораживай, Сокол, — Бельский сделал в их сторону едва заметный шаг. — Сегодня не тот день, чтобы брать и месиво разводить. — Зато мы готовы каждый день Вам доказывать обратное, — парировал он. Его пацаны молча расступились, приняв боевую стойку. В полумраке блеснули обрезки труб и несколько ножей. Никита почувствовал, как тепло внутри сменилось ледяной волной адреналина. Он не боялся мордобоев, но здесь чувствовалась не просто разборка, а что-то более серьезное. — Жень, — тихо выдохнул, но было уже поздно. Сокол кивнул. И всё завертелось. Драка вспыхнула мгновенно и яростно. Это не было благородной дуэлью, а уличной резнёй в тесном переулке. Глухие удары кулаков по корпусу, хриплые выдохи, звон металла о кирпич. Валера взял на себя двоих, прижав их к стене. Вахит работал локтями и коленями, парируя удар трубы. Жало бил наверняка, сбивая с ног одного за другим. Кащей сошелся с самим Соколовым. Тот был быстр и техничен. Они кружились, обмениваясь быстрыми ударами. Никита поймал ритм, почувствовал слабину и вложил в очередной всю силу. Его кулак встретился с челюстью противника с глухим щелчком, от чего тот отлетел и споткнулся. И в этот момент, когда казалось, что Универсам берёт верх, всё изменилось. Сокол, отползая к своим, с ненавистью выкрикнул: «Хватит!», но не в сторону Кинопленки, а в сторону самого молодого, который трясущимися руками вытащил из-за пазухи что-то темное и короткое. В мигающем свете фонаря Кащеев успел увидеть не самодельный обрез, а пистолет ТТ. Раздался короткий хлопок, от которого Никиту отбросило назад, будто в его плечо ударили чем-то огромным. Сначала он не понял, что произошло, просто мир пошатнулся, и в левом плече вспыхнула ослепительная боль, сменившаяся мгновенно жжением, которое разлилось по всей груди и руке. Он рухнул на колени, а потом на спину, уставившись в мигающий фонарь на фоне черного неба. Звон в ушах заглушил все остальные звуки. Парень видел как Женя и остальные с ужасом в глазах бросились к нему, закрывая своим телом. Наблюдал как другая ОПГ, увидев кровь и поняв, что дело зашло слишком далеко, начали быстро отступать, растворяясь в темноте. Боль была пульсирующей и синхронной с бешеным стуком сердца. Он пытался дышать, но каждый вдох отдавался новым спазмом в плече. Сквозь туман в сознании чувствовал сильные руки Бельского, подхватывающие его. — Никита! Брат, держись! — его голос пробивался как из-под толщи воды. — Слышишь меня? Держись! Трио подняло его и взяли под подмышки, помогая. Они тащили спотыкающегося старшого. Его правая рука бессильно обнимала шею Жени, левая висела, а на темной рубашке быстро расползалось тёплое, липкое пятно. Дорога домой превратилась в кошмарный марш-бросок. Они шли задворками, через пустыри, избегая освещенных улиц и косых взглядов. Каждый шаг отдавался в плече адской болью. Никита скрипел зубами, чтобы не закричать, мир плыл перед глазами. Он слышал только своё тяжелое дыхание и говор над своим ухом: «Уже ближе, держись, брат». Они кое-как дотащили его до квартиры Кащеевых. Пацаны коротко постучали и позвонили в звонок, ждя ответа несколько секунд. Дверь открыла Юлия Александровна в домашнем халате и с книгой в руке. — Что случилось? — её лицо в одно мгновение преобразилось. Сначала это был шок, а потом – профессиональная оценка ситуации: бледное как полотно лицо сына, неестественно вывернутое плечо, темное пятно, запах крови и пороха. И трое избитых бедолаг рядом. — Вносите на кухню, — её голос не дрогнул. — Серёжа! Быстро убери на кухне с клеенки всё лишнее и постели простыню! Кащеев вылетел из гостиной и, проскользив по компании взглядом, ругнулся себе под нос и убежал выполнять приказы жены. И уже через несколько секунд Никиту уложили на стол. Женщина сбросила халат, оставшись в строгом платье, и мыла руки до локтей под сильным напором воды, отдавая очередные наказы: — Женя, мой руки, надень тот халат на гвозде. Валера, в ванной, в шкафчике, зеленый чемодан, неси сюда. Серёжа, кипяти воду. Вахит, ножницы. Её движения были быстрыми и точными. Она разрезала рубашку и майку сына, обнажив рану. Пуля вошла высоко в плечо, чуть ниже ключицы, не задев кость, насквозь, но оставив рваный, кровоточащий вход. Выходное отверстие было сзади, меньше размером. — Сквозное, — констатировала с облегчением. — Кость цела, артерия не задела. Повезло тебе, дурак. Она работала, окруженная четырьмя мужчинами, которые беспрекословно выполняли роль санитаров: подавали инструменты из простерилизованного кипятком чемодана, держали свет, подносили бинты. Женя, в белом халате, натянутом на окровавленную рубашку, ассистировал ей, подавая зажимы и тампоны. Никита лежал, стиснув зубы о кожаный ремень, который ему дал отец в зубы. Он видел над собой сосредоточенное лицо матери, её глаза за стеклами очков, чувствовал жгучую боль антисептика, потом холодок укола новокаина. Боль отступила, сменившись странным ощущением давления и потягивания. Слышал их тихий диалог: — Кровоостанавливающий... Спасибо. Держи. Промываю. — Ма... — попытался было он. — Молчи и лежи спокойно, — пресекла его Юлия. — Уже наговорился до выстрела в плечо. Она промывала рану, удаляла мелкие инородные тела, аккуратно ушивала поврежденные мышцы и кожу. Игла ловко мелькала в её пальцах. В комнате пахло йодом, кровью и кипятком. За окном была глухая ночь. Мир сузился до яркого света лампы, лиц матери с отцом и верных друзей. Когда всё было закончено, рана аккуратно забинтована, а Никите сделали укол антибиотика, Кащеева наконец выпрямилась и сняла очки. Она устало провела рукой по лбу, и только теперь, в её глазах, отразилась вся глубина пережитого ужаса, сдержанного железной волей. — Дурак, — повторила она тихо, глядя на сына, а затем и на остальных. — Вы совсем? Зачем в такой праздник устроили драку? Женя, почему ты не проследил за ним? — Ма, мы не виноваты... — понурил голову старший, словно нашкодивший школьник. — Они первые на нас полезли. А когда поняли, что проигрывают, выстрелили в него. — Всё равно! Как дети, ей Богу! — шлёпнула ему по лбу. — Уносите его с Сережей на кровать. А Вы двое, — указала на суперов. — За мной в ванную. Буду обрабатывать Ваши лица, а то Даша с Лилей испугаются. И пока Турбо и Зима неловко переминались с ноги на ногу под пристальным взглядом матери своих старших, а Жало с отцом помогали Никите дойти до комнаты, в доме воцарилась тишина. ***** Ленинград Серое утро с тёмными тучами, из которых ещё несколько минут капал дождь, начало рассеиваться. Сквозь них пробивались несмелые лучики света. Арина стояла у окна в гостиной, пила чай с мятой лимоном и смотрела, как оживает город, наполняясь детворой и взрослыми. Вова уехал на работу, оставляя её одну. Но это спокойствие было нарушено громкой трелью телефонного звонка. Девушка смутилась и, поставив чашку на подоконник, пошла в коридор снимать трубку: — Алло? — Малыш, это я, — голос брата был сдавленным и непонятным. — Я думаю, что ты должна знать. Только не волнуйся. Вчера вечером у нас была драка, в которой Никите подстрелили плечо... — сердце Ангела забилось чаще. Вот к чему было то ощущение. — Но сейчас всё более-менее. Пуля навылет прошла. Его мама заштопала. Он дома, — Женя замолчал, и в трубке стало слышно, как она тяжело и прерывисто дышит. — Не волнуйся. У него ночью температура была. В ушах шумело, перед глазами поплыли тёмные круги, и она схватилась за комод, чтобы не упасть. — Арин? Ты здесь? — его голос доносился будто из глубокого колодца. — Я... я приеду, — сказала тихо она. — Прямо сейчас. Я, как раз, успею на автобус. Встреть меня в одиннадцать утра на вокзале. — Ты уверена? Муженёк же по-любому будет против этого... — не успел договорить, как сестра положила трубку. Суворова замерла посреди комнаты. Внутри всё кричало и рвалось наружу, но где-то глубоко, включилось что-то другое. Она не могла позволить себе истерику сейчас. Девушка бросилась в спальню, на ходу надевая желтоватый длинный сарафан и коричневую куртку. В небольшую сумку кинула свитер с джинсами, паспорт и деньги. Она остановилась у зеркала. На неё смотрело бледное лицо с затравленными глазами, в которых горел странный, почти безумный свет. Положила руку на живот, чувствуя, как внутри шевельнулся малыш то ли от волнения, то ли от быстрых движений. — Мы едем к папе, — сказала тихо, одними губами. — Держись, маленький. На автовокзал Арина летела, не чуя ног. Пойманное такси ехало и застревало в небольших пробках из-за проводимых ремонтных работ на дорогах. Она готова была кричать от бессилия, в голове билась одна мысль: «Только бы успеть. Пожалуйста...» Через пол часа Арина была на шумном, пропахшем дешёвыми сигаретами и пирожками с повидлом вокзале. Подбежала к кассе. Очередь была длинная, люди двигались медленно, будто назло. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и повторяла про себя: «Спокойно. Ты должна быть спокойной. Ради него и малыша». — До Казани есть билеты? — спросила, навалившись на окошко. — На самый ближайший. — На двенадцать тридцать, — равнодушно ответила кассирша, не поднимая глаз. — Один остался. — Давайте, — сунула деньги в окошко, чувствуя, как дрожат пальцы. Когда бумажка оказалась в руке, Арина отошла, идя в зал ожидания и смотря на наручные часы. Одиннадцать сорок. Пятьдесят минут до отправления. Она села на жёсткую скамейку, прижав сумку к животу, и уставилась в одну точку. Вокруг сновали военные с вещмешками, женщины с детьми, какие-то мужики в телогрейках, пахнущие перегаром и махоркой. Мир жил своей жизнью, а для неё время остановилось. Она закрыла глаза и увидела бледного Никиту на своей кровати с закрытыми глазами и перевязанным плечом. Сжала зубы так, что заныли челюсти. «Нет. Ты не умрёшь. Я приду и мы поговорим. Всё будет хорошо. Я скажу тебе правду и останусь навсегда рядом». Объявили посадку. Ангел поднялась на ватных ногах, голова чуть кружилась, и двинулась к выходу на перрон, сливаясь с потоком людей. Старый пазик жёлтого цвета с облупившейся краской стоял у платформы. Она поднялась по ступенькам, предъявила билет водителю и прошла в салон. Свободных мест было много, поэтому села у окна, на втором ряду, положила сумку на колени и прижалась лбом к холодному стеклу. Автобус чихнул, завёлся с надрывом, и они тронулись. За окном плыл город. Арина смотрела на пейзажи и считала километры до приближения к нему. Она должна была быть там, увидеть его глаза и сказать, что никогда его не предавала, что любит и будет рядом несмотря ни на что. Малыш толкнулся, и Суворова прижала ладонь к тому месту, где только что чувствовалось движение. — Мы едем к папе, — прошептала она снова. — Потерпи. Всё будет хорошо. ***** Вова вернулся домой на ва часа раньше, чем планировалось. День выдался тяжёлый: в части разбирались с какими-то поставками, недосчитались ящиков, пришлось наезжать на людей, объяснять, кто в доме хозяин. Он устал, хотел есть и, откровенно говоря, хотел Арину. В последнее время она была покорнее и податливее, и это заводило по-новому. Парень думал о ней, пока ехал в машине, представлял, как зайдёт, а она встретит его в том самом халате... но квартира встретила его тишиной. — Золотце моё! — крикнул, скидывая туфли, но никто ему не ответил. Он прошёл по кухне и ванне. Пусто. Зашёл в спальню, где на тумбочке лежала её ночная рубашка, которую всегда аккуратно убирала в шкаф. Странно. В гостиной её тоже не оказалось, но за шторкой, на подоконнике, стояла кружка с недобитым чаем, которую никогда так не оставляла. Что-то неприятно ёкнуло. Адидас подошёл к телефону, набрал номер театра, и трубку снял дядь Митя, говоря на его вопрос по жену, что у неё сегодня нет репетиций и она не тут. Вова закончил разговор. В голове шумело. Он снова прошёл в спальню, открыл шкаф и увидел, что там нет её джинс, свитера и сарафана с курткой. Затем выдвинул ящик комода, где лежали её деньги и паспорт. Пачка была тоньше, а документ исчез. Суворов стоял посреди спальни, сжимая кулаки, и чувствовал, как в груди поднимается что-то тёмное и неконтролируемое. В этот момент телефон зазвонил. Вова подбежал к нему и рванул трубку: — Алло, — рявкнул он. — Ты чего такой грозный? — прозвучал на том конце чуть взволнованный голос Диляры. — У нас беда. Ты уже слышал? — Чё случилось? — сжал трубку так, что побелели костяшки. — Около нашего дома стреляли вчера. Маратка видел с балкона, как твои друзья дрались с какой-то мутной компанией. Женя с Валерой и Вахиткой отделались ссадинами, а вот Никита... — запнулась, и Суворов услышал, как она всхлипнула. — ...его подстрелили, сынок. В плечо. Он сейчас у матери дома. Вроде всё нормально, но... ночью температура была. Ой, беда-то какая... Дальше Вова не слушал. Всё встало на свои места с ледяной ясностью. Арина не на встрече со своими ребятами, она взяла деньги и уехала к нему. — Сынок? Ты там? — голос Диляры доносился будто издалека. Он бросил трубку, не сказав ни слова. Схватил ключи, выбежал из квартиры, хлопнув дверью так, что со стены упала картина. Начищенная до блеска волга рванула с места, взвизгнув шинами. Парень летел по городу, не замечая светофоров, не сбавляя скорости на перекрёстках, раз едва не врезался в автобус, но лишь вывернул руль и выругался сквозь зубы. На железнодорожном вокзале её не было. Он оббежал зал ожидания, кассы и перроны, но её не нашел. Никакого билета на её имя не продавали, значит, выбрала автобус. На автовокзал его тоже ждало разочарование. Автобус на Казань ушёл в двенадцать тридцать. Адидас опоздал. Пока Вова шел к машине его трясло от злости. Его жена с его ребёнком уехала к другому – зеку и вору в законе, которого он уже два раза сажал за решетку, которого, можно сказать, похоронил в её глазах. А она, оказывается, всё равно бежит к нему, как собачонка к хозяину. Он ударил кулаком по корпусу машины несколько раз и почувствовал резкую боль в костяшках. Кровь выступила на руках, но всё затмевалось чёрной ревностью, которая полыхала в его душе. — Хорошо, — процедил сквозь зубы. — Хорошо, сука. Ты поплатишься за то, что решила съебаться к нему. Может, ты и увидишь его, но только через мой труп. Он сел в машину, развернулся и вылетел на трассу. Педаль газа была вдавлена в пол. Автомобиль нёсся, обгоняя фуры, автобусы, жигули, не сбавляя скорости даже на поворотах. В голове билась мысль: «Нагнать. Остановить. Вернуть. Показать, что так не надо». Суворов нагнал автобус уже за Владимиром. Пазик тащился по трассе со скоростью черепахи, и Вова поравнялся с ним, сигналя и мигая фарами. Водитель сначала не понимал, что от него хотят, но когда чёрная волга в очередной раз подрезала его, вынуждая тормозить, понял, что спорить с этим психом бесполезно. Автобус остановился на обочине. Адидас вылетел из машины, распахнул дверь салона и влетел внутрь. — Арина! — заорал он, оглядывая испуганные лица пассажиров. — Быстро выходи! Ангел сидела на своём месте, прижавшись к окну, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она была бледна, как полотно, руки дрожали, но не плакала. Только смотрела на него таким взглядом, что Вова не мог вынести. — Выходи, я сказал! — подлетел к ней, схватил её за локоть и рывком поднял с места. — Пусти! — голос сорвался. — Я к Жене еду. Его вчера подстрелили вечером. — Хватит врать! — заорал он, перекрывая голоса возмущённых пассажиров. — К любовнику своему едешь! Думала, я не узнаю? Думала, обманешь меня, сука? Муж потащил её к выходу, не обращая внимания на то, что она спотыкалась, а сумка падала из рук. Локоть хрустнул в его хватке, и она сдавленно вскрикнула. — Оставьте девушку! — крикнул кто-то сзади. — Вы что, с ума сошли? — Заткнись! — рявкнул Вова, оборачиваясь. В его глазах была такая ярость, что все притихли. Он выволок её из автобуса на прохладный ветер. Жена пошатнулась, но Суворов не дал ей упасть, подхватывая, встряхивая и прижимая к машине между собой и дверью так, чтобы она не смогла вырваться. — Зачем? — спросил тихо, от чего его тон стал более опасным. — Нахуя ты к нему поехала? Ты – моя жена, носишь моего ребёнка. Зачем, блять? — Ему очень плохо, — прошептала Арина, и слёзы наконец потекли по щекам. — Ты не понимаешь? Вдруг он умрёт, Вова? Я должна его увидеть... Девушка не договорила. Удар со всего размаха пришёлся ей в скулу. Её голова мотнулась в сторону, она ударилась виском о стойку двери и осела бы, если бы он не держал её за плечо. — Не смей! — заорал он голосом, пропитанным... болью? — Не смей плакать по нему и думать! Ты – моя! Слышишь? Моя! Арина не кричала. Она стояла, прижавшись щекой к холодному металлу машины, и чувствовала, как тёплая кровь стекает по щеке к подбородку. Внутри всё замерло от страха не за себя, а за малыша, отчего инстинктивно прижала руки к животу, закрывая его своим телом. — Не трогай меня, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Хорошо. Я никуда не поеду, но знай, что Никита никогда не уйдёт из моих мыслей! — Дура! — рывком открыл дверь машины и впихнул её на заднее сидение. Арина шикнула и сжалась, дрожа. — Домой едем! — Адидас обошёл машину, сел за руль, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Автобус уже уехал, оставив их одних на пустой трассе. Они ехали молча. Арина смотрела на убегающую назад дорогу, серое небо, редкие деревья, и не чувствовала боли. Внутри была только бесконечная пустота. Думала о Кащее. Он там, в Казани. Ему плохо. А она здесь, в машине с человеком, который разбил ей лицо, и везёт обратно в Ленинград. Она не успела... Малыш замер внутри, будто тоже испугался. Муж молчал, вцепившись в руль. Его лицо было каменным, только желваки ходили ходуном. Он не смотрел на неё, но чувствовал каждый её вздох. — Если ты ещё раз... — начал он, но не закончил. Ангел молчала, ведь ей нечего было сказать. Девушка закрыла глаза и положила руку на живот. «Простите меня, малыш, Кащей. Я не смогла. Но я попытаюсь сбежать от него и приехать. Найду способ и вернусь к тебе». Машина летела по трассе, увозя её от любви, надежды и самой себя. И в этом не было ничего, кроме боли и пустоты. ***** Вернулись в Ленинград уже вечером. Город встретил их мелким дождём, пронизывающим до костей. Вова загнал машину во двор, выключил двигатель, и они сидели в тишине, слушая, как капли барабанят по крыше. — Иди наверх, — сказал он наконец, не глядя на неё. — И не вздумай больше никуда уезжать. Арина молча открыла дверь, вышла под дождь и медленно пошла к подъезду. Она чувствовала его тяжелый, злой взгляд спиной, но не обернулась. Поднялась на лифте и, войдя в квартиру, прошла в ванную, закрылась и долго стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Скула распухла, а на виске запеклась кровь. Смотрела на себя и не узнавала ту, которая была там. Из отражения на неё смотрела избитая, сломленная девушка с небольшим животиком. Она открыла кран, подставила ладони под холодную воду и приложила к лицу. Боль обожгла, но не отняла рук. Пусть... Умывшись и обработав ссадину, вытерлась и прошла в спальню. Пока Суворова переодевалась, входная дверь скрипнула. Послышались стремительные шаги, от которых внутри всё перевернулось. «Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы он не тронул нас. Пожалуйста...». Скрип замка и снова шаги. — Не поняла... — прошептала еле слышно. Переоделась в пижаму и подошла к двери. Нажала на ручку, но она не поддалась. — Ты закрыл меня? Блять... на привязь меня теперь посади, как собаку! Сдерживая порывы злости и отчаяния, села на кровать и достала из-под матраса дневник. Страницы зашуршали в руках и раскрылись на нужной. «10 мая Никита ранен. Женя утром позвонил и сказал, что вчера была драка. Я собралась и поехала в надежде, что смогу приехать к нему, всё рассказать и остаться там навсегда. Но не срослось. Вова нагнал автобус, вытащил меня силком и ударил. Было очень больно, страшно, обидно и унизительно. Я не успела и теперь не знаю, увижу ли его когда-нибудь. Сейчас он зол и запер меня в спальне, как непослушную собачонку. Малыш не шевелится. Я боюсь, что это из-за того удара или моего страха. Господи, только бы с ним было всё нормально. Я не перенесу, если наш с Никитой ребёнок умрет. Пожалуйста, сделай так, чтобы всё с ним было нормально. Я не знаю, что делать, как жить. Я знаю только одно: должна вернуться к нему. Боюсь, что он умрёт, а я не успею попрощаться, я этого себе не прощу. Никогда. Но как мне выбраться? Вова теперь будет следить за каждым моим шагом. Я снова в клетке. Кащей, если ты меня слышишь, держись. Я обязательно вернусь. Только не оставляй меня одну. Не оставляй нашего малыша. Я так боюсь, что уже никогда тебя не увижу...» Всхлипнув и спрятав под матрас дневник, Арина легла на кровать, прижимая к груди колени, и прикрыла глаза, позволяя тихим слезам скатываться по вискам и впитываться в ткань подушки. Так и уснула сломанная и разбитая девушка. ***** Утро ворвалось в квартиру в Ленинграде телефонным звонком, который услышала даже через закрытую дверь спальни. Затем трель прекратилась. Трубку снял Вова: — Слушаю. — Здравствуйте, Адидасик, — Суворова передёрнуло от этого знакомого голоса и представления той нахальной ухмылки. Пальцы сжались на пластике. — Аринку к телефону позови. Переговорить надо. — Женечка, моя жена сейчас не может подойти. Да и вообще, на будущее: она не хочет говорить ни с тобой, ни с остальными. Можешь больше не звонить сюда, — старался говорить спокойно, но Жало всё равно уловил в его голосе злость. — Это кто сказал? Ты? Мне похер на него. У неё есть своё мнение. И оно, явно, не такое, как сказал ты. — Хорошо. Сейчас она тебе сама всё скажет, — положил трубку на комод и пошёл в спальню. Ключ звякнул в замке, и дверь открылась. На кровати сидела Ангел и смотрела на него исподлобья. — Сейчас ты пойдёшь и скажешь своему братцу, что не желаешь говорить ни с ним, ним с кем-либо другим. Ты поняла меня? Он шагнул к ней и, впившись в предплечье, дернул на себя, да так, что девушка чуть не упала на холодный линолеум и тихо вскрикнула. Она плелась за ним и спотыкалась. В прихожей взяла телефон, чувствуя на себе его взгляд, и начала играть, даже не давая вставить ему слов: — Женя? Зачем ты звонишь? Мне не интересны твои разговоры. Говорю тебе раз и навсегда: я не желаю слышать ни тебя, ни кого-либо другого! — Он заставил тебя? Да? — прошептал Бельский на том конце. — Да. Я уверена в своих словах, — говорила твёрдо. — Понял. Я постараюсь что-нибудь придумать. Потерпи. Знай: мы любим тебя. — И я Вас ненавижу. Передай это всем, — положила трубку с характерным щелчком и развернулась к своему надзирателю. — Всё. Ты доволен? — Да, — шагнул к ней и прижал к себе. — Не смей больше уезжать. Я не хочу тебя потерять. Да и новые синяки на твоем личике никому не нужны... По её щеке потекла маленькая, предательская слезинка. Он четко дал понять: что будет, если она нарушит его правила. И от этого стало намного больнее, чем от вчерашнего удара. Переходим в мой Тг: Мир Аконита (там спойлеры, новости и просто общение. Там можете задать мне вопросики. В навигации находится анонка). Ещё есть Тикток: aconitumy Тг наших авторов: авторский цех (с мемами, спойлерами, общением и годными работами).