Танцы на стёклах || Кащей

Серый снег на проспекте лежит в тишине,

Фонари, как солдаты, стоят в темноте.

В каждом окне горит равнодушный свет,

Но никто не даст на мой вопрос ответ...

Я пришла с этой улицы, где нет имён,

Где каждый второй был молчаньем клеймён.

Они говорят, что время лечит и ждёт,

А я вижу, как небо роняет свинец и лёд.

И снова война, но без линии фронта.

Война за то, чтобы просто дожить до утра.

Война самим с собой, война без патронов,

И в этой войне не бывает «вчера»...

После того, как Арина вернулась из неудавшейся поездки в Казань Вова стал другим: раньше он был собственником, теперь же – надзирателем. Каждая её минута была под контролем, косые взгляды стали подозрениями. Его агрессия больше не пряталась за подарками и нежностью, она выходила наружу, становясь бытовой, повседневной и от этого ещё более страшной. 13-е мая Они возвращались из поликлиники, Суворов настоял, чтобы она наблюдалась в ведомственной, где свои врачи, карты и всё под контролем. Ангел шла медленно, держась за его руку, сходив туда за день до консультации и дав денег, чтобы назвали совсем иной срок беременности. Он сам взял её под локоть, его пальцы сжимались слишком сильно, оставляя синяки. На улице было тепло, солнце, наконец, пробилось сквозь тучи. Арина подняла лицо к свету, прикрыла глаза, и на секунду ей показалось, что всё плохое только сон, просто идёт по городу, и лучи греют ей щёки, и внутри шевелится малыш, и всё хорошо. Она улыбнулась сама себе и этой заканчивающейся весне. — Чего улыбаешься? — спросил таракан напряжённо, косясь на неё. — Солнышко светит, — ответила она. — Тепло. Жизнь прекрасна. Девушка отпустила его руку, чтобы поправить волосы, и в этот момент мимо прошёл молодой парень в джинсовой куртке и с кудрявыми тёмными волосами, похожий на Никиту. В нём было не так много той породы и стати, но Арина машинально проводила его взглядом, всего на секунду дольше, чем следовало. И это не ушло от цепких глаз Адидаса, который остановился из-за того тёмного чувства, которое поднималось в груди. — Нравится? — спросил он тихо, но твёрдо, смотря на неё. — Что? — жена не сразу поняла что случилось. Она смутилась. — Вов. Это не то, что ты подумал. Я просто... — Просто смотрела, — закончил за неё и кивнул. — Всё с тобой понятно. Он взял её за локоть снова, но теперь его пальцы впились в кожу так, что она вскрикнула: — Больно! Пусти! Я же ничего не сделала! — А мне больно смотреть, как моя жена пялится на каждого прохожего, у кого кудри и наглый вид, — его лицо исказилось от злости и раздражения, под кожей заиграли желваки. — Думаешь, я не понимаю, кого ты ищешь? Я не слепой! Он потащил её вперёд быстрым шагом. Ангел едва поспевала, спотыкаясь и придерживая живот. — Вова, пусти! Мне больно! Ребёнок... — попыталась его образумить, но была перебита. — А ты думай о ребёнке, когда на мужиков слюни пускаешь! — рявкнул, не сбавляя шага. Дома он запер дверь на ключ, который положил в карман. Суворова сидела на кухне, растирая покрасневшее предплечье, и смотрела в окно. Муж ходил по комнате, курил одну сигарету за другой, бормотал что-то себе под нос, а потом подошёл к ней и резко развернул к себе, заглядывая в испуганные глаза. — Ты – моя, — сказал он голосом, в котором не было ни капли доброты, а сколько собственничество и приказ. — Поняла? Моя. Если я ещё раз увижу, как ты смотришь на другого... — не закончил, только сжал её подбородок так, что точно должен будет остаться синяк. — Не проверяй меня. Он ушёл в спальню. Арина осталась сидеть на кухне, прижимая ладони к животу, и ждала, когда перестанут дрожать руки. 20-е мая Вечером позвонил Женя. Арина сняла трубку, услышала голос брата и едва не заплакала от облегчения, его голоса и мысли, что расскажет о Кащееве, пусть даже и быстро. — Как он? — спросила она шёпотом, оглядываясь на дверь спальни. Вова был дома, но, кажется, уснул. — Как Никита? — Выкарабкался, — ответил Женя. — Идёт на поправку. Сама ж знаешь, что под чётким присмотром мамы он выздоравливает всегда. Представляешь, этот дурак на второй день встал и тут же грохнулся на кровать, а она услышала и таких звездюлей ему всыпала... даже мы так пацанам не вставляем. Ариш... — замолчал на несколько секунд. — Он спрашивал у меня: «не звонила ли ты?». А я ему правду ответил, что волнуешься и постоянно узнаешь. — Передай ему... — начала Арина, и тут же почувствовала руку на плече. Адидас стоял сзади. Она не слышала, как он вышел, не слышала шагов. — С кем говоришь? — спросил слишком спокойным голосом. — С Женей, — быстро ответила Ангел. — Он звонит узнать, как я. — Я же говорил! Дай сюда, — выдернул трубку из её рук. — Жало? Привет. Как дела? Арина? В порядке. Живот растёт. Всё хорошо. Не волнуйся, я о ней позабочусь, а ты не звони сюда, — говорил ровно, но она видела, как побелели костяшки его пальцев. Положив трубку, он повернулся к ней. — Ты звонила ему, — сказал не вопросом, утверждением. — Это он позвонил. Ты слышал. Тем более я ещё тогда ему сказала, что не хочу никого слышать, — попыталась оправдать себя. — Ты спросила про Никиту. Я слышал, — девушка молчала. Что могла сказать? — Ты узнавала про него, — голос стал тихим, почти ласковым, и это было страшнее крика. — Ты, моя жена, мать моего ребёнка, узнаёшь про какого-то урку. Тебе не стыдно? Он шагнул к ней, и она отступила на шаг, упёршись спиной в стену: — Вова, он мой друг... он просто друг... — Друг? — засмеялся, и смех этот был недобрым. — Трахалась и замуж за него выйти тоже по дружбе хотела? — громко ударил ладонью по стене рядом с её головой Суворова вздрогнула и зажмурилась. — Я не хочу, чтобы ты с ним разговаривала, — сказал, нависая над ней. — Ни с Женей, ни с кем, кто может передать «привет» твоему Кащею. Ты поняла? — Женя мой брат... — Женя – его друг! — рявкнул Адидас. — А ты – моя жена. Забудешь о нём, обо всех них. Ты живёшь здесь, со мной, и носишь моего ребёнка. Всё. Точка. Он развернулся и ушёл на кухню. Арина слышала, как наливает себе коньяк, грохает стаканом о стол. Она стояла у стены, прижимая руки к животу, и думала о Женьке с Никитой и остальных, о той свободной жизни в Казани. 27-е мая Арина попросилась самой сходить в магазин, без его контроля. Вова долго смотрел на неё, потом кивнул: «Через час чтобы была дома». Она вышла и пошла не в магазин, а к Аре в общагу. Ей нужно было просто на несколько часиков сбежать от этого контроля, побыть там, где хорошо. Трофимова болтала без умолку, поила её чаем с ромашкой и угощала булочками. Они проговорили два часа. Когда Ангел вернулась, Адидас стоял в прихожей с часами в руке: — Где ты была? — спросил он спокойным голосом, который теперь всегда предвещал бурю. — В магазине, — подняла сумку, показывая внутри хлеб, молоко, творог. — Всё, что смогла купить по дороге. А что не так? — Два часа в магазине, — сказал он, кивая. — Понимаешь? Ты ходила по магазину столько времени? — Очереди, — ответила, не поднимая глаз. — Очереди... — повторил её слово, подошёл к ней, взял за подбородок двумя пальцами и заставил смотреть в глаза. — Я проверил. В магазине на углу тебя не было, в гастрономе на Невском тоже. Где ты была, золотце? — У подруги, — сказала она помолчав несколько секунд. Всё равно врать уже бессмысленно. — У Ари. — У Ариадны, значит, — повторил он. — У той самой, которая знает про твоего Кащея? У той, которая всегда была против меня? — Вова, она не знакома с ним. Да и на тебя ей, извиняюсь, глубоко насрать, — парировала жена. — Ага, как же! Ты думаешь, я – дурак? — отпустил её подбородок, но не отошёл. — Ты думаешь, я не знаю, о чём вы с ней шепчетесь? Что ты ей рассказываешь про нашу жизнь? Что я для тебя чужой? Что ты ненавидишь меня? — Я не... — Заткнись! — ударил кулаком по вешалке, и та с грохотом упала на пол, рассыпав пальто по полу. Арина вздрогнула, отступила, но он схватил её за плечи. — Ты моя жена. Моя. И никто, слышишь, никто не должен лезть в нашу жизнь. Если я ещё раз узнаю, что ты ходила к ней, я сделаю так, что она пожалеет, что вообще с тобой знакома. Ты поняла? — Не трогай её, — прошептала еле слышно. — Пожалуйста. Она ни причём. — Тогда не заставляй меня, — отпустил её, перешагнул через упавшую вешалку и ушёл в соседнюю комнату. Ангел осталась в прихожей, среди разбросанной одежды, и долго стояла, не в силах пошевелиться. Потом медленно опустилась на корточки, начала собирать одежду и вешать её обратно. Руки дрожали так, что она никак не могла попасть крючком в петлю. В спальне хлопнула дверь. Вова заперся. Арина сидела на полу в прихожей, прижимая к себе пуховый платок, и беззвучно плакала. Малыш резко и болезненно толкнулся. — Тише, солнышко, — прошептала она, гладя живот. — Всё будет хорошо. Мама рядом. Она не верила в то, что говорила, но ребёнок не должен был чувствовать её страха. 1-е июня Суворова готовила ужин. Вова должен был вернуться с минуты на минуту, и Арина хотела, чтобы всё было идеально, ведь знала, что если он будет недоволен, его настроение испортится, и тогда... Она не додумала, услышав тяжелые шаги в коридоре, не успела вытереть руки, как муж влетел на кухню. — Ты знаешь, кого я сегодня видел? — спросил голосом, пугающим своей неестественностью. — Кого? — поинтересовалась, не оборачиваясь. — Твоего дружка, — подошёл к столу, сел, кладя ногу на ногу и пристально смотря на неё. — Того самого, с кем ты танцевала в театре. Кирюша. Он спрашивал о тебе интересовался. — Трояновский – мой партнёр по сцене, — спокойно ответила Ангел, хотя внутри всё сжалось. — Мы танцуем вместе до сих пор, если ты не забыл. Именно поэтому он и интересуется мной. Ничего больше. — Ничего больше? — парень усмехнулся. — А он сказал, что ты ему доверяла во всём. Признайся: пожаловалась уже? — Это неправда, — повернулась к нему. В её глазах была усталость. — Я в очередной раз тебе скажу: о подробностях нашей жизни никто не знает. Никто не видит синяки. Ничего. — Неправда? — встал, подошёл к ней и схватил за запястье мёртвой хваткой. — А я не шучу. Я не хочу, чтобы какой-то мужик интересовался моей женой, не хочу, чтобы он вообще упоминал твоё имя. Ты поняла? — Поняла, — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы сжимаются всё сильнее. — Ты будешь танцевать только для меня, — сказал он, приблизившись к её лицу. — Ты будешь улыбаться только мне, думать только обо мне. Если я узнаю, что ты с кем-то ещё... даже просто разговаривала... я сделаю так, что пожалеешь, — отпустил её. На запястье остались красные следы от отпечатков его пальцев. — Ужин готов? — спросил он, садясь за стол. — Сейчас, — ответила жена, массируя больное место. Она поставила перед ним тарелку с супом, положила хлеб, налила компот. Муж ел молча, не смотря на неё. Девушка стояла у плиты, глядя в окно, и чувствовала, как запястье пульсирует болью. Ночью, когда уснул, Арина вышла на кухню, включила свет и долго смотрела на свои руки. На левой, на том самом месте, где были следы его пальцев, уже проступил жёлто-фиолетовый синяк. Она провела по нему пальцем, и боль отозвалась тупой пульсацией, взяла принесенный дневник и написала: «1 июня Новый синяк на запястье. Сказал, что это из-за Кирилла. Но Трояновский то ничего не сделал... просто спросил: «как я себя чувствую?». Вова решил, что я с ним флиртую. А я этого не делала. Я вообще больше ни с кем не флиртую. Я перестала что-то чувствовать кроме страха и любви к Никите. Она не проходит. Даже когда он меня бьёт и унижает. Даже когда я хочу умереть это не проходит. Может быть, это единственное, что осталось настоящего?» Ангел свернула тетрадь, выключила свет, вернулась в спальню и спрятала её под матрас. Надзиратель спал, разметавшись на кровати. Она легла на самый край, спиной к нему, и долго смотрела на стену, пока не пришёл сон. 7-е июня Она проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Вова сидел на кровати, и в темноте его глаза отражались бешеным блеском. — Ты говорила во сне, — прошептал он. — Ты сказала его имя. Арина села, пытаясь прийти в себя. Сердце колотилось где-то в горле. — Я не помню, — ответила тихо, протирая глаза. — Мне, наверное, приснилось что-то... — Он, — перебил Суворов. — Ты сказала «Кащей». Ты звала его во сне. Даже спать не можешь без него? Да? — Вова, это был просто сон... — попыталась привести его в чувства и оправдаться. — Просто сон? — схватил её за подбородок и повернул к себе. — Ты лежишь в моей постели, носишь моего ребёнка, а зовёшь другого мужика во сне? Ты понимаешь, как это унизительно? — Во-первых, это моя квартира и здесь всё куплено, кроме той вазы, на деньги моего отца или мои. А во-вторых – я не специально, — ответила ему жена, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и слёзы не потекли по щекам. — Я не могу контролировать сны. — Какая же ты мелочная. А я не могу контролировать себя, когда слышу его имя, — процедил сквозь зубы не со злостью или ревностью, а с чем-то похожим на отчаяние. — Я хочу, чтобы ты навсегда забыла его, чтобы смотрела на меня и видела только меня. Почему ты не можешь? Что в нём такого, чего нет во мне? Ангел молчала. Что сказать? Что в Никите есть всё, чего нет в нём: любовь, нежность, уважение, умение видеть в ней человека, а не вещь? Что она никогда не полюбит его, даже если проживёт с ним сто лет? Девушка не сказала ничего, потому что правда могла убить и её, и ребёнка, и остальных. — Ничего, — ответила она. — В нём ничего нет. Я просто привыкла. Это пройдёт. — Пройдёт? — усмехнулся, отпустил её и откинулся на подушку. — Давно пора. Он отвернулся к стене и через минуту уже спал. Арина лежала рядом, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Она боялась, что если закроет глаза, то снова увидит Никиту, назовёт его имя во сне и таракан снова услышит. Поэтому не спала до утра, смотря в серый потолок и думая о том, что любовь – это проклятие, которое делает её слабой. Что это мешает ей выживать и без неё было бы легче. Просто не думать о том, к кому рвалось сердце, не ждать и не надеяться, а просто существовать как кукла или пустое место. Но она не могла без любви, которая была ей, как воздух, свет и наполняла жизнью. И это было самым страшным. 14-е июня Вова ушёл на работу, но перед этим закрыл дверь на ключ. Арина услышала щелчок замка и всё поняла. Не в первой, но каждый раз это было как удар под дых, пусть даже сегодня и был выходной в театре. Она подошла к двери, дёрнула ручку. Да, заперто, её связка забрана им с собой. Отлично. Ангел вернулась в комнату, села на кровать и уставилась в стену. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли. Кричать? Но её бы никто не услышал, разбить что-нибудь, но знала, что если это сделает в своей квартире, то он заметит и станет ещё хуже. Вроде бы её имущество, жизнь, а ничем распоряжаться не может. Она устала. Невыносимо устала. И просила послать хоть кого-нибудь, кто мог бы ей помочь. Суворова сидела и смотрела на часы, стрелки которых ползли слишком медленно. Час. Два. Три. В полдень она встала, пошла на кухню, налила себе чай, выпила, поставила чашку обратно, протерла плиту и подошла к окну. Внизу, во дворе, играли маленькие, шумные и счастливые детки. Девочка лет пяти, в красном платьице, бегала за мячом и смеялась. Арина смотрела на неё и думала о малыше, который спал в ней. Она пока не знала кто там, но почему-то была уверена, что это будет девочка. Аня. Их с Никитой дочь. По щекам почему-то текли слёзы, капая с подбородка на подоконник. Она не вытирала их и вместе с ними выпускала боль, которая копилась в ней последние месяцы. Когда Вова вернулся, не стала встречать его, а просто стояла на том же месте, но уже с высохшими дорожками, но до сих пор красными глазами. — Ты плакала? — спросил он, снимая ботинки. — Нет, — ответила девушка. — Аллергия. Цветёт что-то. Врач сказал, что из-за беременности такое может быть. Из-за гормонов, которые перестраиваются. Парень посмотрел на неё, но ничего не сказал, а просто прошел на кухню и сел ужинать. Ангел подала ему еду, как всегда, молча, села напротив, смотрела, как он ест, и думала о том, что когда-нибудь этот человек умрёт. Когда-нибудь он доведет её и погибнет или от её руки, или от чужой... неважно. Главное, что он умрёт. И она будет свободна. В голове промелькнула ещё одна мысль: «Убить самой. Вот, на столе, лежит нож. Просто встать и, ссылаясь на нарезку хлеба, перерезать сонную артерию. А что? Он откинется за три минуты. Меня не посадят. Папа с Морозом отмажут...», — эта страшная мысль грела, но она пока не решалась на такое. 19-е июня Она сидела в ванной, прижавшись спиной к холодной стене. Вода в кране капала, отмеряя секунды, минуты и часы её жизни, которые проводила в этом аду. Сегодня он ударил её за то, что не так посмотрела на соседа в лифте. Пожилой Николай Петрович с тростью и добрыми глазами улыбнулся той, которая ему постоянно помогала, и пожелал хорошего дня. Ангел вежливо кивнула и тоже одарила его улыбкой, а Вова это увидел, и, когда они зашли в квартиру, ударил ей по лицу. — Ты улыбаешься другим мужикам? — спросил он с такой злобой, что Арина испугалась, но не за себя, а за малыша. — Ты моя жена! Ты не имеешь права улыбаться никому, кроме меня! Она не удержалась и упала на пол, прикрывая лицо руками, на что ей прилетело ещё два не сильных, но болючих удара, ногой в бедро и по плечу. — Чтобы я больше не видел, как ты улыбаешься кому попало, — сказал и ушёл в спальню. Девушка лежала на полу в прихожей, чувствуя, как пульсирует боль в плече, бедре и на щеке. Малыш внутри легонько пнул её, говоря, что с ним всё хорошо. Она дождалась, пока шаги Адидаса затихнут, поднялась, пошла в ванную и закрылась. Теперь сидела здесь, на холодном кафеле, и смотрела на свои колени. Синяки. Новые и старые. Жёлтые, фиолетовые, зелёноватые... как радуга, только очень страшная. Суворова провела пальцем по одному из свежих на бедре и подумала: «Сколько ещё? Сколько я выдержу?» Она не знала ответа. Знала только, что должна выдержать, ради тех кого любила. Ангел включила горячую воду и подставила руки под струю. Боль обожгла, но не убрала ладони. Пусть больно, но так хотя бы чувствует, что ещё жива. Потом она выключила, вытерлась. В спальне, когда тиран ушел смотреть новости, выудила из-под матраса тетрадку и написала: «19-е июня Наверное, я много жалуюсь, но по-другому не могу. Прости. Я просто так устала это всё держать в себе... Итак, сегодня меня ударили за улыбку соседу с тростью. Николай Петрович – добрый старичок, которому иногда помогаю. Ему семьдесят лет. Он просто пожелал хорошего дня. А Вова сказал, что я не имею права улыбаться никому, кроме него, а я больше не улыбаюсь вообще. Адидас говорит, что у меня такое лицо, будто сошла с похоронной процессии. Я молчу. Что скажу ему? Что внутри меня уже давно всё умерло? Что я живу только ради малыша, который, собственно и не его? Не могу. Нельзя. Я постараюсь ждать, терпеть и улыбаться, когда хочется выть. Я сильная, должна быть сильной. Но у меня не получается. Так, наверное, нельзя, но, если ещё несколько раз такое повторится, убью его сама. Боже, пришли мне кого-нибудь, кто сможет помочь...» Она спрятала дневник, вышла и пошла к нему на кухню. Муж сидел на стуле, курил и смотрел телевизор. Увидел её, усмехнулся: — Выглядишь, как помойная кошка. — Прости, — ответила покорно, хотя хотела огрызнуться и высказать всё, но если бы это сделала, получила б добавку к тем трем ударам. — Я приведу себя в порядок. — Приведи, — сказал и отвернулся к экрану. Она стояла у плиты, резала лук и слёзы текли по щекам, не от него, а от жизни, боли и того, что не знала, сколько ещё это сможет притворяться.

На кухне в стакане остывает чай,

Радиоприёмник бормочет: «Встречай».

Новые дни, как старые сапоги –

В них далеко, говорят, не уйти.

А я смотрю на стрелки своих часов –

Они измеряют не время, а пульс городов.

Пульс тех, кто шагает со мной в никуда,

Чья звезда ещё не сгорела дотла!

И снова война, но без линии фронта.

Война за то, чтобы просто дожить до утра.

Война самим с собой, война без патронов,

И в этой войне не бывает «вчера»...

Следующий день, к счастью, прошел в театре. Они с Вовой виделись только утром, и то мельком. Она выдохнула и спокойно ушла на репетицию, а потом уже на выступление. «Спящая Красавица» сегодня вышла самой лучшей за все годы, по словам Игоря. Коллектив приглашал её посидеть с ними и отметить, но... не получилось. Прима вежливо отказалась и, быстро переодевшись в белый сарафан без рукавов и лёгкую джинсовую куртку, выбежала в прохладный июньский вечер. До приезда таракана ещё около десяти минут, поэтому можно было просто постоять и подышать свежим воздухом без давления, косых взглядов и избиений. Мечта. — Аришка! — вдруг услышала звонкий девичий голосок где-то впереди. Она подняла глаза и увидела Желтухиных, стоящих около своих синих жигулей. Проморгалась, не веря. — Иди к нам! Мы так соскучились! — Ада... — прошептала и бросилась к ним. В несколько секунд преодолела расстояние и упала в их объятия. — Как же я рада Вас видеть. Как... как Вы тут? — отстранилась и увидела круглый живот подруги. — Ты тоже беременна? Какой срок? Тебе уже рожать пора. — Не, просто этот снайпер меткий заделал мне двух пацанов. Прикол? Он кайф получил, а мне их «производить», — фыркнула и покосилась на мужа, а Суворова впервые за месяц искренне улыбнулась. Как же ей не хватало этого. — Мы решили посмотреть на белые ночи и разводные мосты. Тут так красиво. Ну и на то, как ты танцуешь. Просто ВАУ! — положила ладонь на животик подруги. — А у тебя, я смотрю, маленький совсем. — Просто мышцы в тонусе постоянно были из-за балета. Поэтому не видно особо, что тут двадцать пять недель, — улыбнулась ей. Вадим нахмурился, а она продолжила. — Малыш уже полтора месяца пинается и даёт о себе знать. — Погоди, — вступился в разговор парень. — Двадцать пять недель? Если да, то... — глаза округлились в понимание. — ...это ребёнок Никиты? Ангел замерла, внутри что-то ёкнуло. Они узнали из-за её длинного языка. И это молчание стало для них самым настоящим согласием и подтверждением. — Там... Мой племянник... — улыбнулась во все тридцать два Желтухина и хлопнула в ладоши. — Ура-а-а! Вдруг краем глаза трио заметило вывернувшую с дороги чёрную волгу. Сердце старшей забилось в бешеном ритме, и, чтобы не терять время с возможностью, тихо проговорила дрожащим голосом: — Ада, послушай меня внимательно. Я, когда уезжала, в спальне Никиты оставила письмо. Не знаю: прочёл он его или нет. Если да, то пусть обо всём расскажет Жене. Он с отцом спасут меня из этого ада, если нет, то, прочитав его, всё станет на свои места. Я не продержусь в таких условиях. Либо сама убью Адидаса, либо покончу с жизнью. Я так устала... — ЗОЛОТЦЕ МОЁ! — прокатилось по предтеатральной площади. — Быстро сюда! — Пока... — прошептала она и было сделала шаг, как рука Вадима остановила её. Он аккуратно завёл её себе за спину и пошёл на таракана. — Не надо! — запротестовала девушка, уже предчувствуя, как они вместе отхватят за это. Защитник вышел вперёд, заслоняя её своим широким телом. Он не боялся или делал вид. — Суворов, — процедил, глядя на приближающегося Вову. — Остановись. Нам надо поговорить. — Не о чем нам говорить, — таракан даже не сбавил шаг. Его глаза горели холодным огнём. — Арина, ко мне! Быстро! — Она никуда не пойдёт, — Вадим шагнул вперёд, преграждая ему путь. — Останется с нами. Вова остановился. На лице его расцвела медленная, злая улыбка, от которой у Ангела кровь стыла в жилах. — Останется? — переспросил он тихо. — Это ты решаешь, где будет моя жена? — Она не твоя жена, — жёстко ответил лидер Дом Быта. — Не по-настоящему. Ты её силой заставил. Это знают все даже без этого вранья, и мы не позволим тебе... Он не договорил. Адидас резко двинулся, и его кулак врезался Вадиму в челюсть. Удар был сильным и профессиональным. Противник пошатнулся, но не упал. Устоял. Вытер разбитую губу и посмотрел на него с ненавистью. — Удар у тебя есть, — сказал, сплёвывая кровь. — А мозгов нет. Думаешь она когда-нибудь сможет полюбить тебя? Не-е-ет. В её сердце только Кащей! Вова замер. Его лицо побелело, потом налилось краснотой, а затем он зарычал и бросился на него. Удары посыпались градом по корпусу, голове и лицу. Жёлтый пытался защищаться, но Вова был быстрее, злее и опытнее. Он бил без жалости с одной целью... уничтожить. Ада завизжала и бросилась к мужу, но Арина схватила её за руку, удерживая: — Нельзя, — прошептала, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Он и тебя ударит, а ты же беременна. — А Вадим? — крикнула она, вырываясь. — А Вадима, значит, можно?! Вова нанёс последний удар в висок. Бывший друг рухнул на колени, потом на асфальт и замер, пытаясь отдышаться. Его лицо было в крови, губа разбита, под глазом наливался синяк. — Вадим! — жена вырвалась из рук подруги и упала рядом с мужем, гладя его по голове и шепча что-то сквозь слёзы. — Всё... всё нормально, — выдавил он, пытаясь подняться, но не смог. — Не плачь... Суворов повернулся к Ангелку. Его глаза были такими пустыми, что она поняла: дома ей будет больно. Очень больно. — А теперь ты, — сказал, хватая её за локоть и с силой таща к машине. — Быстро! Пока я не убил кого-нибудь. — Пусти! Пожалуйста! Мне больно! — закричала, пытаясь вырваться. — Пусти пожалуйста! Но куда ей было тягаться с его силой. Муж открыл дверь, затолкнул её внутрь и захлопнул дверь, заблокировав, чтобы не выпрыгнула на ходу. Вова сел за руль и завёл двигатель. — АРИНА! — закричала Ада, пытаясь подняться, но ноги не слушались. — АРИНА, ДЕРЖИСЬ! МЫ ВЫЗВОЛИМ ТЕБЯ! Чёрная волга рванула с места. Старшая смотрела назад на удаляющиеся фигуры и чувствовала, как внутри всё обрывается. — Не надо... — прошептала она, прижимая ладони к животу. — Пожалуйста, не надо... я ничего им не говорила... Тиран молчал, сжимая руль так, что костяшки побелели, и смотрел на дорогу. Дома он не сказал ни слова. Просто вошёл, скинул пиджак, прошёл в спальню и сел на край кровати, глядя в одну точку. Арина стояла в прихожей, не решаясь идти и боясь даже дышать. — Зайди, — сказал тихо. Она послушалась, встала у двери, опустив голову, и ждала. Внутри всё дрожало от страха и той безысходности, которая стала её постоянной спутницей. — Подойди, — процедил сквозь зубы. Она сделала несколько неуверенных шагов. Муж поднял голову и посмотрел на неё взглядом, в котором не было ничего человеческого, только боль, ярость и унижение. — Ты до сих пор любишь Никиту, — сказал он, дрожащим от злости голосом. — Ты всё это время врала мне, что забыла его. — Вова, я... — Молчи! — рявкнул, вскакивая. — Молчи, сука! Не смей ничего говорить! Парень зашагал по комнате, запустив руки в волосы, дышал тяжело и прерывисто, как загнанный зверь. Жена стояла, не двигаясь, и боялась пошевелиться. Надзиратель подошёл к ней, занёс руку и ударил, но не в лицо, а в бок под ребра, где след от удара можно списать на случайность: упала, споткнулась или ушиблась о косяк. Арина согнулась от боли, зажимая место удара руками и чувствуя, как воздух вышибло из лёгких. По щекам потекли слёзы от острой, режущей боли, от которой потемнело в глазах. — Это тебе за ложь, — сказал, глядя на неё сверху вниз. — В следующий раз будет хуже. Он развернулся и вышел из спальни, хлопнув дверью. Она осталась стоять, согнувшись, держась за бок и чувствуя, как внутри всё горит огнём. Затем медленно опустилась на пол, прислонилась к кровати и закрыла глаза. По щекам текли тихие слёзы. «Малыш», — подумала в панике, прижимая ладони к животу. — «Только бы ты был в порядке. Пожалуйста. Только бы эта мразь не задела ребёнка». Она сидела так несколько минут, чувствуя, как боль постепенно утихает, сменяясь страхом за себя и маленькое чудо, живущее в животе, Кащея, который даже не знал, что станет отцом, за всех, кого любила и кого, возможно, больше никогда не увидит. Малыш снова снял её, развеивая её опасения. Где-то в соседней комнате Вова разговаривал по телефону. Арина не разбирала слов и не хотела. Она знала одно: этот кошмар не закончится никогда или закончится, но не так, как ей бы хотелось. Девушка поднялась, шатаясь, легла на кровать и свернулась калачиком, даже не раздеваясь. — Никита, — прошептала она, прижимая ладонь к животу. — Спаси нас. Пожалуйста. Я больше не могу. Ответом ей были тишина, ветер за окном да стук её собственного разбитого сердца.

Закрой за мной дверь, я не буду героем.

Героям положен почёт и покой...

А мне ещё нужно увидеть, как солнце

Прорвётся сквозь тучи на этой земле!

И снова война, но без линии фронта.

Война за то, чтобы просто дожить до утра.

Война самим с собой, война без патронов,

И в этой войне не бывает «вчера»...

Переходим в мой Тг: Мир Аконита (там спойлеры, новости и просто общение. Там можете задать мне вопросики. В навигации находится анонка). Ещё есть Тикток: aconitumy Тг наших авторов: авторский цех (с мемами, спойлерами, общением и годными работами).