Танцы на стёклах || Кащей

("Felo-de-se" в переводе с Английского и Латыни означает «самоубийство души») Казань В три часа дня, когда солнце жгло, а на небе не было ни облачка, синие жигули остановились у подъезда Кащея. Медлить было нельзя, нужно скорее вызволять Арину. Кое-как выбравшись из машины, одна из-за тяжести в животе, а вот второй из-за, видимо, сломанного ребра, они поднялись на третий этаж, забарабанили и позвонили в звонок. Повторили. Раз. Второй. Третий. Но ответа не последовало. — Значит, он в качалке. Ну ничего, — Ада взяла из кармана связку ключей и, найдя нужный, который сделала ещё несколько месяцев назад, вставила в замочную скважину и провернула. Дверь поддалась. — Вуаля. Пошли. Вместе они зашли внутрь его накуренной квартиры, где уже не было ни бутылок, ни следов пьянства, но жгучий запах табака всё равно остался. Прошли в спальню и, остановившись на пороге, пробежались взглядами по вещам. — Нету. Может, он прочел его уже? — посмотрел на неё Вадим. — Если бы Никита это сделал, то, не сомневаюсь, сообщил бы об этом и Жене, и Паладину, и сам бы поехал спасать её, — фыркнула и подошла к тумбочке. — Помнишь какой у него был погром, когда мы первый раз приходили? Может, он смахнул письмо, и оно улетело куда-нибудь? — Ну давай проверим... — вздохнул Желтухин и, держась за бок, опустился на карачки на паркет, став осматривать потайные местечки под кроватью, той же тумбой и, наконец, шкафом. — Ад, есть что-то. У самой стены. — Надо двигать! — оживилась она, бросая на постель какую-то книгу и вставая. — Я один не смогу. Позвони парням. Пусть придут и помогут, — поднялся, опираясь на стенку и шипя. Через двадцать минут в квартире старшого Универсама, без его ведома, уже собрался неплохой такой квартет из лидера Дом Быта и его суперов, которыми командовала беременная девушка. Пацаны уже представляли как к себе домой заявится хозяин, увидит такую картину и даст им пиз... много тумаков. И всё-таки, когда был отодвинут тяжелый шкаф, на паркете около стены, весь в ошметках пыли, лежал белый конверт с выведенной надписью: «Никите». — Вот! Да! Быстро его поднимите и мне отдайте! — нахмурилась Ада, хотя глаза её блестели нетерпением. Колик сделал это, и она, буквально, вырвала бумажку из пальцев и развернула, начав читать. Глаза скользили по строчкам и... — Срочно в качалку! Оставив всё как и было, выбежали и вышли из квартиры, захлопывая дверь, и спустились вниз, размещаясь по машинам. Им было жутко интересно: что же там такого может быть, только вот жена старшого сказала об этом только мужу. Она не выпускала из рук ниточку, которая могла бы помочь, и поможет Ангелку. Спустя несколько минут гонок жигули и зеленая восьмерка остановились у серой пятиэтажки. Старшие вышли из автомобиля и стремительно спустились вниз, где на лавочках сидели супера, да несколько человек из скорлупы, переговариваясь между собой. Ребята встретили их непониманием и растерянностью. Даже не поздоровавшись, Желтухина пролетела мимо них и влетела в каморку, где на диванчике, как и в декабре до этого, сидели брат с Жало... своеобразное дежавю. — А чё это Вы так рано? — нахмурился Кащей, оглядывая запыхавшуюся сестричку. На лице Адель были смешанные эмоции: от облегчения, что они здесь, и это всё закончится, до злости. Девушка миновала пару метров, останавливаясь около него, и со всего размаха отвесила громкий подзатыльник, от которого его голова прилетела на спинку. — ЗА ЧТО?! — вскочил он тут же. — Скажи мне: ты – ёблан?! — вырвалось у неё само собой. Женя открыл рот, но тут же затих, смотря то на взбешённую подругу, то на вошедшего побитого Вадима. Это не ушло и от цепкого взгляда Никиты. — Поясни! Чё за дела? Вы приезжаете, когда ещё три дня оплачены, Жёлтый в синяках, ты, как фурия, а я почему-то ёблан?! — развёл руками, не догоняя. — Я ничего не сделал! — Вот именно! — ударила ему по плечу кулаком. — Пока ты сидел здесь, пьянствовал и... ну ты понял, не видел то, что было у тебя под носом все пять месяцев. — Мы в Ленинграде встретили Арину, — продолжил лидер Дом Быта, и старшие уже посмотрели на него. У Никиты сердце забилось чаще, внутри всё сжалось. Её имя до сих пор резало по живому. — После выступления дождались и поговорили. Как мы знаем: она беременна, но не на двадцать первой неделе, а на двадцать пятой. Потом приехал Адидас забирать её, а она попросила нас об одолжении: найти письмо, которое было в твоей спальне. Ну а потом меня разукрасил Вова, а её силком затолкал в машину, будто она не человек, а вещь какая-то. — Погодите, — поднялся Бельский, подходя к ним. — Цифры не сходятся. Если двадцать пятая неделя беременности, то этот ребёнок... — посмотрел на брата. — ...твой, а не таракана. — Она подтвердила это своим растерянным видом. Не обессудь, Никит, мы у тебя порылись в спальне чуть. Держи, — протянула ему письмо. Никита смотрел на белый конверт в своей руке и не понимал. Совсем. В голове пульсировало: «Двадцать пять недель. Пять месяцев, как она ушла. Пять месяцев, как она носила под сердцем...» — Что? — спросил он хрипло. — Что Вы несёте? — Она беременна твоим ребёнком, — повторила Адель. Злость отступила, уступая место усталости. — Всё это время. Не от Вовы, а от тебя. Ариша не предавала, а спасала нас всех от него. Прочитай. Тут всё написано. Никита покачал головой, делая шаг назад. В груди разрасталось что-то тяжёлое и болезненное. — Не может быть, — прошептал парень. — Она сказала... она сама сказала, что любит его... что я ей не нужен... что... — Блять, да врала она всё! — не выдержал Вадим его тупости и перебил. — Ангел всегда любила тебя. Прочти и поймёшь: зачем пошла на это. А ты... — вздохнула. — Послал её, сказав, что она тебе не нужна. Он смотрел на конверт в своих руках, на её аккуратный почерк: «Никите». Пальцы дрожали, когда открывал его и разворачивал бумагу. Глаза пробегали по строчкам: «Никита, любимый... Прости за этот дурацкий спектакль, за то, что я сделала, сказала и заставила тебя страдать. Я не люблю и никогда не любила Вову. Сегодня, когда Вас ещё не забрали, он пригрозил мне, что запихнет за решётку Вас троих за изнасилование несовершеннолетних, а потом уже и папу с ребятами, если не соглашусь на отношения с ним. Я послала его, прибежала в театр, но уже не успела предупредить Вас. После выступления я согласилась на его условия, и он позвонил какому-то менту, чтобы отпустили. Он шантажом заставил меня сделать это, угрожал, а я не могла рисковать Вами. Тобой, Никита, ведь ты – моя жизнь, любовь и дом. Пожалуйста, не обижайся на меня. Найди и спаси. Я не знаю, сколько смогу терпеть. Мне страшно. Я боюсь. Если я тебе после этого стану противна, просто отдай письмо Жене. Он с папой и остальными придумает как вытащить меня, чтобы не попасться в руки таракана. Я люблю только тебя, Кащейка. Навсегда. Твоя Ангел». Строчки поплыли перед глазами. Никита не заметил, когда горячие слёзы потекли по его щекам. Он стоял, сжимая бумагу в руках, и не мог дышать. В груди разрывалось что-то огромное, что так долго прятал за водкой, иглами, злостью и равнодушием. — Она... — прошептал срывающимся голосом. — Она всё это время... одна... с ним... беременная... Бельский взял письмо из его рук, прочитал, и его лицо изменилось: глаза потемнели, скулы напряглись, кулаки сжались. Он читал и чувствовал, как внутри закипает ярость на Вову, себя и брата, который ничего не замечал. — Жень, — позвал его Кащеев. В его взгляде были боль и надежда одновременно. — Ангелочек ждала меня всё это время. А я пил, ненавидел её и говорил, что она мне не нужна. — Ты же не знал, — сказал Жало тихо, кладя руку ему на плечо. — Никто из нас не знал. — Должен был знать! — Никита рванулся с места, зашагал по каморке, запустив пальцы в волосы. — Я должен был чувствовать! Должен был понять, что она врёт, что в её глазах была не любовь к нему, а страх за нас! За меня! А я... я послал её! Сказал, чтобы шла на хуй! Он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на сестру с её мужем. В его глазах была такая благодарность, что у неё сжалось сердце. — Спасибо, — сказал он хрипло и обнял её. — За всё спасибо. — Потом поблагодаришь, — ответила, вытирая глаза. — А сейчас собирайся, времени мало. Она сказала: «...Я не продержусь в таких условиях. Либо сама убью Адидаса, либо покончу с жизнью. Я так устала...». Никита кивнул, развернулся к Турбо и Зиме, которые стояли в дверях, ничего не понимая. — Вы, — в голосе снова зазвучали командные нотки. — Главные на время. Поняли? Никаких разборок, беспределов. Если будут какие-то проблемы, то решаете головой, а не жопой, и спрашиваете наставление у Жёлтого. — Поняли, — кивнул Валера. — Берегите себя. — И привезите домой Ангелка, — добавил Вахит. Кащей с Жало вылетели из каморки и поднялись наверх, где разбежались в разные стороны, пока ещё не зная как будут спасать её, но зная, что без неё точно не вернутся. Дома младший метался по квартире. Шкаф в спальне был сдвинут и приоткрыт, но ему было всё равно. Теперь он понял: во время пьяного угара, он свалил с тумбочки письмо, которое должно было расставить все точки над «и», благополучно улетевшее под деревянное днище. Он остановился на секунду, глядя на сдвинутую мебель, и почувствовал, как внутри всё переворачивается. — Дурак, — прошептал, сжимая кулаки. — Какой же я дурак. Она пыталась достучаться до меня, а я просто не заметил. Ведь говорила: «Уберись в спальне»... Парень не стал ничего исправлять и терять время зря. Открыл шкаф, достал сумку и начал кидать туда всё, что могло пригодиться: паспорт, много денег на всякий случай, сменную одежду и аптечку. Потом открыл ящик тумбочки, достал пистолет, проверил обойму и затолкал его меж одежды. Он собирался и винил себя за каждую бутылку водки, которую выпил, думая, что она его предала, слова, сказанное в ярости, дозы забытья и ночи, когда проклинал её имя вместо того, чтобы понять: она спасала его ценой своей свободы. — Прости меня, — шептал, застёгивая сумку. — Ангелок, я всё исправлю. Клянусь. Он выбежал из квартиры, хлопнув дверью, и сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На улице его уже ждал чёрный москвич, за рулём которого сидел Женя. — Садись, поехали, — кивнул старший на сиденье рядом. Никита сунул вещи рядом с его – на заднее, а сам расположился на пассажирском, захлопнул дверью, и машина рванула с места, мчась по улицам Казани. Они ехали молча первые полчаса. Кащей смотрел в окно на домики, поля, лес и думал о ней. О том, как она улыбалась и плакала от счастья, когда он делал ей предложение, как шептала его имя по ночам и смотрела на него любящими глазами. — Я дурак, — сказал, наконец, не отрывая взгляда от дороги. — Самый большой дурак на свете. — Не один ты, — ответил Жало, сжимая руль. — Я тоже хорош. Брат называется: не заметил, не спросил, ни разу не приехал. — Мы оба... — Ага, — Бельский покосился на него. — Поэтому, хватит себя винить. Время прошло, и его не вернуть. Сейчас важно успеть до того, как он может с ними что-то сделать. — Она беременна, — сказал Никита тихо, и в голосе его прозвучало что-то новое, похожее на надежду. — Моим ребёнком. Пять месяцев. Я буду отцом, Женя. Представляешь? Как и ты. — А то. Мы с тобой будем и отцами, и дядями. Во нам повезло! — поправил его. Уголок его губ мелькнул в подобии улыбки. — Интересно, кто там будет? Мальчик или девочка? Но она говорила, что чувствует там малышку. — Мне всё равно, — покачал головой и прикрыл глаза. — Главное, чтобы они были живы, и мы успели. Иначе я не прощу себе это. — Успеем, — сказал Женя твёрдо. — Не имеем права не успеть. Они замолчали. Каждый думал о своём, но мысли их были об Арине, об этой хрупкой девочке, которая пожертвовала собой, чтобы спасти их всех, и которая сейчас была там с человеком, способным на всё. — Я верну тебя, — прошептал Никита, глядя в окно, туда. — Чего бы мне это ни стоило. И мы больше никогда не расстанемся.

Жди меня и я вернусь

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло!

Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой.

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

22 июня Ленинград Арина проснулась от того, что солнце било прямо в лицо. Оно заливало спальню золотым светом, делая даже лепнину на потолке более красивой. За окном щебетали птицы. Ангел открыла глаза и сразу почувствовала, как малыш толкнулся, будто тоже поздравлял её с днём рождения. Она улыбнулась, положила руку на живот и прошептала: — Двадцать шесть лет. Сделайте подарок и освободите меня от влияния таракана... Вова спал рядом, разметавшись на спине и посапывая. Она посмотрела на него и скривилась. Уж больно он теперь стал ей противен. Телефон зазвонил ровно в девять. Она выскользнула в коридор, прикрыв за собой дверь спальни и стараясь побыстрее дойти до него, чтобы не разбудить мужа. Сняла трубку: — Алло? — ответила еле слышно. — Ариша, дочка, с днём рождения! — прозвучал на том конце чуть хрипловатый голос отца, с той особенной интонацией, которая бывает только у родителей, когда поздравляют своих детей. — Двадцать шесть лет, как время летит... Как ты себя чувствуешь? Как мой внук? Не обижает тебя этот беспредельщик? — Спасибо большое папуль, — она улыбнулась, и на глаза навернулись слёзы. Сказать? Тогда тиран услышит и убьет. Значит... опять играть. — Я в порядке. Как всегда. Малыш пинается и дает о себе знать. А Вова... пылинки сдувает. Как бабушка с дедушкой? Ты? — У нас всё замечательно, — говорил Паладин бодро и даже с каким-то весельем. — Они вон решили в оранжерее вчера цветы новые посадить, а потом дед твой в бассейне плавал да так обгорел, что стал красным, как рак. Бабушка его отхаживает вон. Тоже поздравляли тебя. — Поцелуй их от меня и передай «спасибо». Люблю очень сильно Вас. — И мы тебя. С днём рождения, Ариш. Будь счастлива. Она положила трубку и стояла в коридоре, прижавшись лбом к стене, пока слёзы не высохли сами. Потом выдохнула, улыбнулась, но это вышло криво и жалко, и пошла в душ. Под тёплой водой девушка стояла долго, смывая с себя нотки оставшегося сна, помыла голову шампунем с той же вишней и почувствовала, как расслабляются мышцы, отпускает напряжение в спине, которое последний месяц не проходило. Малыш в животе кувыркался, явно наслаждаясь теплом. Она погладила его и снова улыбнулась. — Сегодня мамин день, — сказала вслух. — Давай без скандалов, а? Пожалуйста. Оттанцуем вечером последний в этом году балет и уйдём в заслуженный декрет. Суворова выключила воду, вытерлась, накинула халат и вышла из ванной. В спальню она заходить не стала, прошла на кухню, чтобы сделать себе чай и замерла на пороге. На столе стоял огромный медовик с кремовыми розами по краям и надписью «Арине 26» красным кремом. Ангел подошла ближе, провела пальцем по маслянистой розе. Торт был настоящим. Похоже, Адидас встал рано, ушёл, купил это, принёс и лёг обратно даже несмотря на всё, что было между ними, он помнил. — Нравится? — раздался его голос откуда-то сзади. Она обернулась. Вова стоял в дверях в свежей рубашке и с лёгкой улыбкой. В руках он держал толстый том в тёмно-синем переплёте. — Это тебе, — сказал, протягивая книгу. — Из ГДР привезли. Говорят, у нас такой нет. Арина взяла её, и сердце ёкнуло. Это был альбом Анны Павловой – редчайшее издание, о котором она мечтала, а теперь держала его в своих руках, понимая, что этих произведений только несколько в стране: «Таких книг в СССР немного. Одна – в Ленинграде, вторая лежит в Москве, третья была в Киеве». И вот теперь одна из них у неё. — Вов... — она подняла на него глаза, и в них действительно было что-то похожее на благодарность. — Спасибо. Это... я не знаю, что сказать. — Не надо ничего говорить, — улыбнулся шире, шагнул к ней и поцеловал в макушку. — Ты сегодня именинница. Иди одевайся, я пока нарежу торт. Арина кивнула, прижимая подарок к груди, и пошла в спальню. Она почувствовала себя на мгновение счастливой, забыв кем является на самом деле, синяки и унижения. Ей просто было хорошо впервые за долгое время. Она зашла в спальню, положила книгу на кровать и открыла шкаф. Надев на себя легкое розовое платье в цветочек, повернулась перед зеркалом. Пятый месяц сделал своё дело, Арина стала круглее, мягче, но всё ещё была красива. Волосы, ещё влажные после душа, волнами спадали на плечи. Она улыбнулась своему отражению. — С днём рождения! — сказала себе и выбежала к нему. — На этом сюрпризы не заканчиваются. Я сейчас, — ухмыльнулся он и ушел в комнату, оставляя её на кухне с кусочками нарезанного торта. Коржи были идеально прописаны, с ярким медовым вкусом, а между ними, помимо крема, чувствовались кусочки абрикоса. В этот момент из спальни донёсся тяжёлый удар, будто что-то упало. Она не придала значения, подумав, что он что-то уронил, поставила тарелочку на гарнитур и пошла к нему, минуя коридор, гостиную и замирая на пороге. Вова стоял на коленях у кровати. В одной руке он держал её дневник, в который писала все свои страхи, переживания, мысли и правду. Таракан смотрел туда и, вдруг, поднял на неё глаза. Арина никогда не видела такого взгляда. В его карих глазах исчезло то человеческое, что было несколько минут назад. Остались только ярость, боль, унижение и что-то ещё, тёмное, что не поддавалось описанию. Он смотрел на неё, и в этом взгляде прочитала свой приговор. — Вова... — начала она, и её голос сорвался. Парень медленно поднялся с колен. Тетрадь была раскрыта на том месте, где писала, что Никита – отец её ребёнка. Одна из самых первых записей. — Ты врала мне, — прошипел он. — Постоянно! Ты тогда потрахалась со мной, чтобы обезопасить его выродка. — Вова, послушай... — Его! — заорал он, швырнув дневник об стену. Тетрадь ударилась о косяк, и листы разлетелись по комнате. — Ты носишь его ребёнка! Ты спала со мной, кричала подо мной, а думала о нём! Ты использовала меня! Арина попятилась, сглотнула, повернулась и просто побежала к выходу и свободе, которые были так близко и так недостижимо далеко. Но Вова был быстрее. Суворов настиг в дверном косяке, схватил за волосы и рванул назад. Девушка вскрикнула от боли, попыталась вырваться, но он развернул её и прижал к стене. — Ты думала, я не узнаю? — рычал в сантиметре от её лица. — Ты думала, я поверю, что этот ребёнок мой? Что ты меня полюбишь? Ты, сука, носишь под сердцем его выродка! — Не трогай меня! — закричала она, закрывая живот руками. — Не трогай меня, пожалуйста! Удар пришёлся в скулу. Арина мотнула головой, но он не дал ей упасть, схватив за плечи, встряхнул и ударил снова, но уже в губу и в нос. Хлынула кровь, заливая подбородок и капая на светлое платье. — Ты носить его будешь? — бил её, не разбирая куда, и в каждом ударе была не только ярость, но и унизительная боль преданного мужчины. — Ты родишь его урку? Ты любишь его? — Да! — выкрикнула, и это было первое честное слово, которое сказала ему за всё время. — Да, я люблю его! Я всегда любила только его! А ты... ты для меня никто! Чужой! Вова замер. Его рука, занесённая для удара, повисла в воздухе. Он смотрел на окровавленную, но с горящими глазами жену и в его взгляде что-то сломалось. Не любовь или ревность. Что-то другое – последняя иллюзия, что она когда-нибудь станет его. — Никто, — повторил тихо. — Чужой. Арина почувствовала, как внутри, что-то болезненно и остро сжалось. Она прижала руки к животу, чувствуя, как мышцы напрягаются, и что-то тёплое начинает растекаться между ног. — Вов, — прошептала со страхом. — Ребёнок... мне больно... Адидас не слышал или не хотел слышать. Он смотрел на неё, и в его глазах были только желание уничтожить и выжечь из памяти всё, что с ней связано. — Ты мне не нужна. Ты и твой выродок, — и, вложив в следующее движение всю силу, толкнул её в сторону. Арина не удержалась. Босые ноги скользнули на гладком полу, она взмахнула руками, пытаясь схватиться за стену, за воздух, за что угодно, но не нашла опоры. Она падала спиной назад, и в последний момент ударилась затылком об угол журнального столика. Удар был глухим и страшным. Боль вспыхнула где-то на границе сознания, и мир рассыпался на тысячи осколков. Ангел почувствовала, как пол уходит из-под ног и непроглядная темнота наваливается на неё. Последнее, что увидела – потолок с лепниной и почувствовала, как малыш внутри неё отчаянно дёрнулся и затих. А потом ничего не стало. Вова стоял над ней, тяжело дыша. Его рубашка была в крови, пальцы дрожали, на костяшках была сбитая кожа. Он смотрел на жену, распростёртую по полу, на её розовое платье, которое быстро наливалось алой кровью из разбитой губы, носа, пробитого затылка и откуда-то снизу. — Вставай, — сказал хриплым голосом. — Поднимайся, сука! Но она не двигалась. Адидас наклонился, схватил её за плечо и встряхнул. Голова безвольно мотнулась в сторону, руки упали на пол. Веки были закрыты, а лицо стало бледным и со страшными кровоподтеками и синюшными губами. — Арина, — тронул её щеку. Она была холодной. — Арина! Затем прижал пальцы к её шее, ища пульс, который не мог найти. Его не было... или ему так казалось. Он не знал, но в голове четко вторил голос: «Ты убил её! Ты! Ты – убийца! Её отец найдет тебя и заставит умирать медленно и в муках!» Суворов выпрямился, и теперь уже его лицо стало белым, как мел. Он смотрел на свои руки и не понимал, что происходит. Отступил на шаг, потом на другой. Его дыхание стало прерывистым и паническим. Парень заметался по квартире, вытаскивая и кидая в сумку из разных уголков всё ценное и необходимое: документы, деньги – её и его, одежду, украшения, которые ему не принадлежали, абсолютно всё, что могло бы пригодится в новой жизни. Руки дрожали так, что никак не мог застегнуть молнию. Он выругался, рванул её, сломал ноготь и не заметил боли. В прихожей надел ботинки, накинул куртку и остановился. Посмотрел на Арину. Она лежала всё так же неподвижно в луже крови, и её светлое платье было уже почти полностью пропитано красным. Секунда, две, три. Потом развернулся, открыл дверь и просто вышел, не оборачиваясь. ***** Поднявшись на лифте на седьмой этаж, Женя глубоко вдохнул и нажал на звонок, ждя шагов или ещё чего-то, но ответом им была лишь тишина. Парни смутились. Сердца ёкнули, и старший нажал на ручку. Дверь оказалась не заперта. Квартира встретила их тишиной и первым, что бросилось в глаза – небольшым переполохом, будто кто-то быстро пытался убежать. — Арина! — крикнул Никита, переступая через порог на ним.. — Ангелок! Ты тут? Тишина. Только часы на кухне тикали, отмеряя секунды, и где-то за окном шумел город. Они переглянулись и безмолвно решили, что Бельский пойдёт проверять кухню с ванной, а Кащеев – гостиную со спальней. Он вошёл в комнату и остановился, рассматривая. Солнце заливало гостиную золотым светом, делая её почти праздничной. В воздухе витали её духи и что-то сладковатое и металлическое. И вдруг его взгляд уловил её, лежащую на полу посреди комнаты. Босая, в розовом платье, которое стало почти полностью красным. Светлые, короткие волосы рассыпались по полу. Лицо её было бледным, как бумага, губы же синеватыми, а под левым глазом расплывался огромный синяк, переходящий на скулу. Она выглядела так, будто спала, если бы не кровь, которая была везде: на платье, на полу, на её руках, которые безвольно лежали вдоль тела, и голове. — АРИНА! — Никита рванул к ней и упал на колени. — Арина, Господи, Арина! Парень схватил её за плечи, приподнял и прижал к себе. Голова её безжизненно откинулась назад, и он увидел страшное: затылок пробит и весь в крови, волосы слиплись во влажный ком. — ЖЕНЯ! — заорал Никита, голос которого сорвался на хрип. — Вызывай скорую! Быстро! Друг влетел в гостиную, и лицо мгновенно стало серым. — Боже... — выдохнул, но тут же взял себя в руки. Бросился к телефону, набрал 03, заговорил быстро, чётко, называя адрес, объясняя ситуацию. — Девушка, беременность, пятый месяц, избита, без сознания, сильная кровопотеря, удар головой. Никита тем временем аккуратно опустил Ангела на пол, боясь сделать больно, и склонился над ней. Он гладил её по щеке, трогал холодные пальцы, звал по имени снова и снова. — Ариш, ты слышишь меня? Ангелочек, открой глаза. Пожалуйста. Я здесь, пришёл и вернулся. Ты тоже вернись ко мне. Пожалуйста. Я не прощу себе это... Она не двигалась. Её грудь поднималась так слабо, что это можно было принять за игру света. Кащеев прижался ухом к её губам и почувствовал еле заметное дыхание. Жива. — Пульс есть, — прошептал, не поднимая головы, скорее для себя. Брат опустился рядом, нащупал запястье, прижал пальцы. Секунда, другая. — Да, — подтвердил он. — Но очень слабый. И кровь... — посмотрел на платье, на лужу, которая расползалась по паркету. — Крови слишком много. И не просто от удара и избиения. Это внутреннее кровотечение. Никита поднял глаза на брата, и в этом взгляде было всё: и ярость, и боль, и бессилие, и любовь, и ненависть, смешанные в одну эмоцию, разрывающую его изнутри. — Это Вова. Видимо, случилось что-то страшное, — зажмурился и прижал её к себе. — Боже, сделай так, чтобы она выжила, чтобы с нашим ребёнком всё было хорошо. Пожалуйста! — Я убью его, — ответил Жало глуховато и сдавленно. — Как только её жизни перестанет угрожать это всё, позвоню отцу в Москву. Пусть объявляет розыск. — Мы убьём, — поправил Никита, не отрывая взгляда от лица Арины. — Но сначала они с малышом должны выжить. Он положил руку на её живот, чувствуя под ладонью твёрдость и напряженность. Замер. Там не было ни шевеления, ни толчков. Ничего. — Малыш, — прошептал он, и в голосе его появилось что-то, чего старший почти никогда не слышал страх. — Пожалуйста, держись. Ради нас с мамой. Мы любим тебя и не отпустим. Сирена за окном прорвала тишину, и через минуты три в квартиру ворвались двое мужчин в белых халатах, с чемоданом и носилками. — Что случилось? — спросил седовласый, опускаясь на колени рядом с Ариной. — Давление? Пульс? — Слабый, — ответил Женя. — Сильная кровопотеря, удар головой, без сознания. Врач быстро осматривал девушку: веки, пульс, живот. Его лицо становилось всё серьёзнее. — Потеря сознания после травмы? — спросил он, уже открывая чемодан и доставая тонометр. — Не знаем, — ответил Никита. — Мы только что пришли, а она уже лежала. — Давление семьдесят на сорок, — сказал второй врач, накачивая манжету. — Пульс нитевидный. Кровопотеря значительная. Надо в больницу, срочно. Ребёнок… Огромный риск выкидыша. Они аккуратно подняли её на носилки, укрыли одеялом. Кащей попытался пойти за ней, но врач остановил его: — Вы кто? — Муж, — сказал, не моргнув и глазом. Женя посмотрел на него, но промолчал. Медработник кивнул: — Тогда Вы сядете с нами в машину. Только быстро. Парни рванули к выходу. Захлопнули дверь и спустились вместе вниз, где брат протянул ему её паспорт со страховым полюсом. Они выбежали на улицу, где уже стояла карета скорой помощи, мигая синим светом. Никита вскочил внутрь, сел рядом с носилками, взял Арину за руку и прижал к губам. — Держись, Ангелок, — прошептал он. — Я с тобой и больше никуда не уйду. Машина тронулась, и сирена завыла, разрезая своим звуком ленинградский полдень. ***** Больница встретила их запахом хлорки, антисептика и той атмосферой, где время течёт медленно. Суворову сразу укатили в реанимацию, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Ребята оформили её в приемном отделении и поднялись на шестой этаж, оставаясь в коридоре. Белые стены, лампы, плакаты «Соблюдайте санитарный режим» и «Гигиена – залог здоровья». Пахло лекарствами, и этот запах смешивался с запахом крови, которая ещё не выветрилась с их одежды. Никита сидел на жёстком пластиковом стуле, ссутулившись, положив локти на колени, и смотрел в пол. Руки дрожали. Он не мог их унять, как ни пытался. Женя стоял у окна, смотря на улицу, редких прохожих, машины и молчал. Они оба не говорили ни слова, потому что не было таких, которые могли бы описать то, что видели и чувствовали. Время тянулось медленно. Врачи выходили, заходили, что-то говорили медсёстрам, но к ним не подходили. Кащеев несколько раз порывался пойти к посту, узнать, что происходит, но Бельский останавливал его: — Сиди. Если будет что, то нам обязательно скажут. И вот наконец дверь реанимации открылась, и вышел мужчина лет пятидесяти, в заляпанном кровью халате и усталым, ничего не выражающим лицом. Он оглядел коридор, увидел их и направился к ним. — Вы родственники Арины Владимировны? — спросил ровно — Да, — сказал Женя, вставая. — Я – брат, а это её лучший друг и бывший жених. Как она? Врач посмотрел на них, перевёл взгляд с одного на другого, и в его глазах появилось что-то, что заставило сердце Никиты пропустить удар. — Она жива, — сказал он, и парни выдохнули. — Девушка без сознания, сильная черепно-мозговая травма, сотрясение, гематома. Мы ввели препараты и стабилизировали давление. Устранили внутренне кровотечение. Сейчас Арина Владимировна в реанимации. Будем наблюдать. Если придёт в себя в ближайшие сутки, то шансы есть. — А ребёнок? — спросил младший тихо. — Наш малыш цел? Жив? Мужчина помолчал. Эту паузу можно было измерить в секундах, но для Никиты она длилась вечность. — Ребёнка не спасли, — сказал тяжело. Даже для него это было трудно. — Срок не такой большой. Если бы было больше двадцати пяти, то возможно, ещё можно было бы побороться, но в таких условиях, при такой кровопотере... Мы сделали всё, что могли. Простите. Удивительно, что она раньше не потеряла его. На её теле нет живого места. Синяки и старые, и новые. Её систематически избивали. Автор не слышал последних слов. Он сидел, глядя перед собой невидящим взглядом, и мир вокруг него рушился. Не медленно и громко, как в кино, а тихо и беззвучно, как падает снег. Как уходит жизнь с ребёнком, которого никогда не будет держать на руках, которого даже не знал и потерял, даже не успев узнать. — Вы можете ехать домой, — сказал врач. — Оставьте номер телефона, чтобы я позвонил, когда она придёт в себя. Пока ей нужен покой. Посещения в реанимацию запрещены. Женя с ним дошли до поста, где он написал всё, что требовалось, а потом подошел к другу, останавливаясь и облокачиваясь на холодную стену. Бельский смотрел на него и не знал, что сказать. Слова были бессмысленны. Они ничего не могли изменить: вернуть ребёнка и отмотать время назад. Не могли вычеркнуть этот день. — Пойдём, — сказал наконец, положив руку ему на плечо. — Здесь мы уже ничем не поможем. Никита поднял на него глаза, полные такой боли, что Жало поджал губы, чтобы не расплакаться. — Я убил его, понимаешь? — прошептал он безжизненно. — Я убил своего ребёнка. — Что? — старший нахмурился. — Ты с ума сошёл? Это Вова. Он избил её, толкнул... — Я не был рядом, — перебил Кащеев, в голосе которого появились нотки истерики, сдерживающие из последних сил. — Я был в Казани. Пил, кололся и ненавидел её. Думал, что предала и залетела от него. Не нашел этого чёртова письма, пока она была здесь, с ним, одна. Я не защитил её. Не защитил нашего ребёнка. Я... Он замолчал, сжав голову руками. Плечи его вздрагивали, но парень не плакал. Слёз не было, была только сухая, выжигающая изнутри боль. — Видимо, эта мразь узнала и решила избавиться от них, сбежать, — встал спустя несколько минут, кулаки сжались, глаза загорелись, а скулы напряглись. — Я убью его. Найду где бы он ни прятался, достану его из-под земли и сделаю с ним то, что он сделал с ней и нашим ребёнком. — Мы вместе это сделаем. И чтобы поскорее осуществилось, нам надо поехать домой и предупредить Паладина и ребят, — кивнул Женя. Младший повернулся к двери реанимации и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я люблю тебя, Ангелок. Всеми сердцем и душой. Знай это и скорее приходи в себя, — сказал он мягче. Поглубже вдохнул и пошёл вместе с братом к лестнице, а потом уже и на улицу. — Прости меня, малыш за то, что не уберёг, — прошептал еле слышно. — Прости, что не был рядом, что не успел. Я обещаю, что отомщу за тебя, буду заботиться о твоей маме до конца своих дней. Клянусь тебе. Когда они сели в машину, по щекам, наконец, потекли тихие слёзы. Он не вытирал их, позволяя им капать на брюки и оставлять влажные следы. Это было единственным, что он мог сейчас дать своему нерождённому ребёнку. Единственное прощание. В реанимации, под белыми простынями, увешенная датчиками и капельницами, лежала Арина. Она была где-то далеко, в темноте, откуда трудно выбраться. Но девушка должна была вернуться, потому что её здесь ждали. И потому что кто-то маленький помаленьку выталкивал её и шептал: — Живи, мама, ради него и любви, а я буду смотреть на тебя. Всегда. ***** Через полчаса парни вернулись в ленинградскую квартиру, где вещи всё так же были разбросаны. Они разулись и прошли кто куда: Никита взял из ванны ведро тряпкой, наполнил его водой и отправился в гостиную стирать кровавое, засохшее пятно. Ну а Женя остался в коридоре, беря в руки трубку и набирая московский номер. Раздались гудки. Один, второй, третий, а потом и голос Владимира Дмитриевича: — Слушаю. — Здравствуй, отец... — выдавил он из себя. — О, сын! — тон смягчился, напряжение ушло, и показались добрые нотки. — Как Вы? Поздравили уже Арину? Кащеев всё-таки решился ей позвонить или мне пиздюлей ему всыпать? — У нас проблемы... — поглубже вдохнул и начал медленно и подробно рассказывать всё случившееся, начиная от письма и заканчивая побоями, кровопотерей, выкидышем и тем, кто это сделал. — ...поднимай всех. Пусть ищут Вову. — Я ведь только утром с ней говорил... Маленькая дурочка! — в трубке раздался хлопок. Паладин ударил ладонью по столешнице. — Мразота! Я найду его и убью! Будет умирать в муках этот ёблан! Как только я обзвоню всех, соберусь и вместе с Черепом приеду. Ждите. К утру буду. — Давай... — положил трубку на рычажок. Мужчина сидел, сжимая телефон в руке так, что костяшки побелели. Его лицо было искажено гримасой боли и ярости. Он прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, и увидел Аришку, которая лежала сейчас в реанимации, подключённая к аппаратам, с бледным, как бумага, лицом. — Малыш… — прошептал он с болью, — Прости меня. Не уберёг. Не заметил. Прости. Внутри него всё кипело: гнев на Суворова, на себя, на весь мир, который позволил этому случиться, но сквозь это пробивалась другая боль, прямо под сердцем. Боль потери. Его внук. Маленькая жизнь, которая не успела родиться и погибла от рук того, кто должен был защищать. — ЧЕРЕП! — рявкнул он. Голос разнёсся по всему дому. Запыхавшийся и встревоженный Романов влетел в кабинет через несколько секунд. Он не понимал что могло произойти, ведь только что всё было нормально, а теперь… — Звал? — спросил с лёгкой дрожью. — Арина в реанимации, — сказал Паладин с трудом. — Вова избил её. Сильная кровопотеря. Ребёнок… погиб. Саша замер. Мир остановился. Он слышал эти слова, но не мог их осознать. Арина… его Ангел, его боль и его надежда, сейчас в реанимации. Ребёнок Никиты погиб. Малыш, который был частью её, частью их всех, умер, так и не родившись. — Как… — выдавил, чувствуя, как пересыхает в горле. — Как это случилось? — Без понятия. Знаю только, что Женя с Кащеем пришли и увидели её в крови на полу. Остальное на месте узнаем, — авторитет уже набирал номер. — Сейчас иди собирайся. Мы едем в Ленинград. Предупреди пацанов. Пусть ищут здесь и в наших городах. Пусть поднимут всех. Мы должны найти этого ублюдка и наказать. За всё. Череп кивнул, не в силах говорить. Развернулся и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза и прерывисто выдохнул, будто задерживал дыхание всё это время. Внутри всё дрожало от гнева, страха и той острой, режущей боли, которая не давала дышать. «Арина», — подумал он, чувствуя, как к горлу подступает ком. — «Моя девочка. Как же так? Как же мы допустили это?» Он вспомнил её улыбающееся, живое личико с искрами в глазах, звонкий, заразительный смех, нежные, тёплые руки, которые гладили его. Мелодичный голос, который шептал: «Всё будет хорошо». А теперь она лежала там, в холодной больничной палате, одна, без него, без тех, кто любил её, без надежды. И ребёнок. Маленький, беспомощный, который даже не успел увидеть свет. Малыш, которого она носила под сердцем, берегла и ради которого терпела побои и унижения, погиб и не выдержал. Саша сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и почувствовал, как по щеке скатывается слеза бессилия, но не старался стереть её. — Прости меня, — прошептал в пустоту. — Прости, что не уберёг, что не забрал тебя раньше и позволил ему… — не договорил потому, что не смог. Слова застряли в горле, превращаясь в комок слёз и ненависти. Из кабинета доносился тихий, но властный голос босса, звонящего старым друзьям, поднимая всех, кто мог помочь. — Да, срочно. Ищем Суворова Владимира Кирилловича шестьдесят третьего года рождения, по кличке Адидас. Живым или мёртвым – без разницы, но лучше живым, — пауза. Кто-то отвечал на том конце. — Подними всех, кого можешь. Я буду к утру в Ленинграде. Держи меня в курсе и, если появятся новости, звони Морозу. Романов слушал этот разговор и чувствовал, как внутри разгорается холодная решимость. Он найдёт Вову и заставит его заплатить за Ангелка с ребёнком. За каждую слезу, её кровь и каждую минуту страха, которые она пережила по его вине. Парень оттолкнулся от стены, вытер лицо рукавом и пошёл собираться. Нужно было предупредить пацанов, взять оружие и приготовиться к худшему. — Держись, маленькая, — прошептал, чтобы его никто не услышал. — Мы спасём тебя. Клянусь. ***** Как только Женя закончил разговор, прошел в гостиную, где на полу уже ничего не было. Затем миновал несколько метров до открытой двери спальни и увидел Никиту, сидящего на пакете и смотрящего на какие-то бумажки. — Я позвонил. Они приедут, — опустился рядом с ним на корточки. Взгляд упёрся в листы с аккуратным почерком. — Это что? — Её дневник, — пояснял друг. — Тут записи с самого января, когда они только сюда приехали. Все её переживания, мысли и откровения. Суворов нашел его и наказал её. Вторая запись – признание, что это наш с ней ребёнок. Был... тут ещё... Подтверждение того, что он бил её, унижал. Даже беспокойство обо мне. Какой же я мудак... — Мы не знали. Не нужно винить себя, — положил руку на его плечо и сжал. — А сейчас будем верить, что всё станет хорошо, ведь Арина у нас сильная. Она сможет выкарабкаться... — теперь уже и его голос дрожал. Вместе парни сидели на прохладном полу, поджав ноги к груди и уткнувшись лицом в колени. Они позволили эмоциям хотя бы на сегодня взять верх и выйти вместе со слезами, потому что, когда их любимая девочка придёт в себя, не должны показывать слабость и ту боль, которые разрывали их сердца на части. Переходим в мой Тг: Мир Аконита (там спойлеры, новости и просто общение. Там можете задать мне вопросики. В навигации находится анонка). Ещё есть Тикток: aconitumy Тг наших авторов: авторский цех (с мемами, спойлерами, общением и годными работами).