Танцы на стёклах || Кащей

Этот день начался с громкого хлопка входной двери в Ленинградской квартире. В десять часов утра приехали Паладин с Черепом, что и послужило будильником Казанским воришкам. Ребята тут же открыли глаза, приходя в себя, напряглись и медленно поднялись с пола, уже готовые броситься на тех или того, кто без стука посмел заявиться к ним. Бесшумно открыв дверь из спальни, они вышли в гостиную, и Женя пошёл первым, высовываясь из-за косяка и видя отца с телохранителем и незнакомым им мужчиной в строгом темно-синем костюме. — Блять, Вы б хотя б крикнули... — выдохнул и провел по лицу ладонью, смахивая остатки сна. — Мы уж хотели в глотку Адидасу вцепиться. — Ну вот так... — развел руками Владимир, и трио зашло к ним в комнату. — Доброе утро. Хочу представить Вам моего лучшего друга – Николай Иванович Морозов. В этом городе он главный. Уже вчера съездил в больницу и договорился насчёт отдельной палаты для Аришки. — Приятно познакомиться, — кивнули синхронно младшие. Они шагнули к ним и пожали руки. — Взаимно мальчишки. Много слышал о Вас хорошего, — выпрямился авторитет. — Так, ну... ближе к делу. Мои люди дежурят по периметру многоэтажки и больницы. Так же Суворова ищут по Ленинграду и ближайшим. Его машина не выезжала за пределы города. Это могу сказать наверняка. — Поняли. Спасибо Вам, — ответил Кащей. — Мы тоже предупредили пацанов своих. Если вдруг появился в Казани, то они дадут нам знать. — Молодцы, — похвалил их Бельский. — Скажите, а тут всё было так же? Или Вы убрались? — Убрались. — Понятно, — развернулся он к Черепу. — Осматриваем всё. Я не поверю, что эта мразь смылась только со своими средствами. По-любому что-то и из её вещей прихватила. Мужчины начали осматривать углы, тайники и места, где могли бы лежать украшения и деньги, но ничего не находили. Только Никите подвернулась удача. Он вспомнил о её местечке, про которое писала в дневнике. И там, в небольшом проеме под плиткой, нашел помолвочное колечко и кулончик, которые дарил ей. А вот остального не было. — Сука! — рявкнул и сжал кулаки Владимир. — Помимо того, что жил в квартире, которую я ей купил, изводил и издевался, так ещё и спиздил всё под чистую! — Мы его найдём и спросим сполна, — ответил ему Мороз, кладя руку на плечо и чуть сжимая, тем самым успокаивая. Вдруг по квартире пронеслась громкая трель телефонного звонка, заставившего всех присутствующих вздрогнуть и устремить взгляды на аппарат в коридоре. Не став медлить, к нему подлетел Женя, сердце которого, казалось, выпрыгнет из груди, и снял трубку: — Слушаю... *****

Мы всю жизнь чего-то ждём

За кулисами,

Но когда-нибудь уйдем

В небо письмами.

Мы останемся

Теплым воскресеньем,

Недоказанным,

Сложным уравнением.

Недосказанным…

Мы останемся с тобой.

Мы останемся

Бесконечным звуком,

Будем вечно жить.

В мыслях друг у друга,

Мы останемся,

Северным сиянием

В чьей памяти

Кратким замыканием,

Светом на пути…

Мы останемся с тобой…

«Она плыла в темноте. Там ни было боли, ни страха, ни ужаса, который сжимал грудь последние месяцы. Только бесконечный, тёплый, как материнские объятия, покой. Арина не знала, где она. Может быть, в глубоком колодце, в небе или же в том самом месте, куда уходят души, когда тела больше не могут их удерживать. Вокруг было мягко и темно, но эта мгла не пугала, а обещала отдых. А потом зажёгся не яркий, мягкий свет, как луч закатного солнца. И в этом она увидела узкую тропинку, усыпанную лепестками роз и ведущую к скамейке, стоящей посреди бескрайнего поля, где вместо травы росли незнакомые ей цветы. Ангел пошла, но ноги не слушались, она словно плыла над землёй, не касаясь её, и это движение было лёгким, невесомым, таким, каким не двигалась никогда в жизни, даже когда танцевала и была свободной. На скамейке кто-то сидел. Маленькая фигурка в кремовом платьице, с тёмными кудрями, рассыпавшимися по плечам. Девочка лет пяти, может быть, шести. Она сидела, болтая ножками в белых носочках и чёрных лакированных туфельках, и смотрела куда-то вдаль, где поле встречалось с небом. Суворова подошла ближе, и сердце её сжалось и забилось с новой силой. Малышка обернулась, и Арина увидела себя маленькую, настоящую. Только что-то в ней было другое... медово-карие глаза, более тёмные волосы, разрез губ и недетская мудрость, будто она прожила сотню жизней до того, как сесть на эту скамейку. — Мама, — сказала девочка звонким голоском. — Ты, наконец, пришла. Арина опустилась на колени перед скамейкой, протянула руки, но не посмела коснуться, боясь, что малышка исчезнет, а видение растает, как утренний туман. — Ты... ты кто? — спросила с дрожью. Девочка улыбнулась той улыбкой, от которой у неё подкосились колени. Точно так же улыбался Никита, когда был счастлив, держал её за руку и шептал на ухо: «Ангел мой». — Ты знаешь и всегда знала, кто я, — сказала она. — С того самого момента, как я первый раз толкнулась у тебя в животике. Девушка замерла, а потом горячие слёзы хлынули по щекам. Она зарыдала, не в силах сдержаться, и упала лицом в колени ребёнку, чувствуя, как маленькие, тёплые ладошки гладят её по голове. — Доченька моя, — прошептала сквозь рыдания. — Маленькая. Прости... прости, что не уберегла. Прости, что не смогла... — Тише, мама, — сказала девочка как-то по-взрослому. — Ты не виновата. Никто из нас не виноват, просто так сложились звёзды. — Я не хотела, — Ангел подняла лицо, мокрое от слёз, и посмотрела на неё. — Я так хотела тебя, ждала и представляла, как мы будем вместе. Как ты будешь расти, назовём тебя... мы с папой... он хотел Аню. Анну Кащееву. Красиво звучит, правда? Девочка улыбнулась, и в её глазах зажглись искорки. — Аня, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Мне нравится. Я буду Аней. — А я хотела научить тебя танцевать, — продолжала Суворова, не вытирая слёз. — Я купила бы тебе первые маленькие, розовые пуанты. Водила бы в училище, и ты была бы самой красивой балериной. — Я знаю, мамочка, — сказала она с лёгкой грустью. — Я видела и была с тобой всё это время. Каждую минуту чувствовала, как ты меня гладишь, когда думаешь, что никто не видит, как со мной разговариваешь, когда остаёшься одна. Как плачешь по ночам, чтобы он не услышал. — Ты всё это время была со мной? — Арина подняла глаза, полные слёз. — Всегда, — ответила Аня, и её маленькая рука легла на руку Ангелка. — Я всегда буду с тобой, мама. Я часть тебя и папы, и никто не может этого отнять. Даже смерть. Они сидели так, на скамейке посреди бескрайнего поля, и Арина держала дочь за руку, боясь отпустить. Вокруг цвели невиданные цветы, и воздух был сладким, как мёд, и время текло не секундами и минутами, а чувствами. — Расскажи мне о папе, — попросила малышка с явным любопытством. — Какой он? — Никита... — Арина улыбнулась, и улыбка её была светлой и тёплой. — Он удивительный. У него короткие тёмные кудри, и они всегда торчат в разные стороны, как будто только что встал с кровати. У него медово-карие глаза, такие же, как у тебя, и когда он смотрит на меня, я забываю, как дышать. — И он сильный? — спросила дочь. — Как в сказках? — Он сильнее, чем в сказках, — ответила Суворова. — Никита когда-то был злым, потому что жизнь поступила с ним жестоко, но когда я появлялась рядом, становился заботливым парнем, который безумно любил меня. И тебя бы обязательно полюбил. — Я знаю, — сказала Анечка, и её глазки заблестели. — Я чувствую его любовь даже отсюда. Она тёплая, как солнышко. Арина хотела ответить, но в этот момент тени на краю поля зашевелились, сгустились, и из них вышла высокая, стройная женщина, с длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост, и светло-карими глазами, точь-в-точь такими же, как у неё. Она была одета в простое тёмно-синее платье, босиком, и шла по цветам, не приминая их. Девушка замерла. Сердце её, и без того разбитое, пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Мама? — прошептала она, не веря своим глазам. Ольга улыбнулась. Та же чуть грустная, но такая родная улыбка, которую она помнила с детства. Леонова подошла ближе, опустилась на колени рядом с ней, и протянула руки. — Здравствуй, доченька, — сказала она ласково. — Как же я по тебе скучала. Арина бросилась в её объятия, и в этот момент все годы разлуки, боль и слёзы растворились в тёплом прикосновении. Мама пахла так же, как и тогда – ванилью, молоком и ещё чем-то неуловимым, что называлось «запахом дома». Дочь уткнулась лицом в её плечо и зарыдала навзрыд, как в детстве, когда упала с велосипеда и разбила коленку. — Мамочка... — всхлипывала она, вцепившись в её платье. — Мамочка, зачем ты ушла? Почему ты оставила нас тогда? Нам... мне было так больно и одиноко. Ты не представляешь... — Тише, тише, родная, — Ольга гладила её по волосам, целовала в макушку, и её руки были такими же нежными, как в детстве. — Я никогда Вас не оставляла. Я всегда была рядом, видя каждый Ваш шаг. Каждую твою слезинку. Мне было так больно смотреть на тебя, но я ничего не могла изменить. — Почему? — Арина подняла заплаканное лицо и задала самый абсурдный вопрос в мире. — Почему ты не можешь вернуться и остаться? — Потому что это не моё время, — ответила женщина, и в её глазах появилась глубокая печаль. — У каждого из нас своя дорога. Я прошла свою, а ты только идёшь по своей. — Но я хочу быть с тобой, — сказала она с отчаянием. — Я так устала жить, мам. Бояться, играть роли и терять. Я больше не могу. — Можешь, — твёрдо сказала Леонова, сжимая плечи дочери. — Ты сильная, Арина. Ты всегда была такой, даже когда плакала по ночам в подушку, выходила замуж за того, кого ненавидишь и когда терпела его удары. Ты выстояла, выжила и не имеешь права сдаваться сейчас. — А если я не хочу выживать? — прошептала Ангел. — Если я хочу остаться здесь? С тобой и Анечкой, где нет боли, Вовы и этой вечной лжи. Ольга посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела глаза на внучку, которая сидела на скамейке, обняв колени, и слушала. — Анют — позвала бабушка. — Что ты скажешь? Оставим маму здесь? Или отпустим обратно? Девочка спрыгнула, подошла к Арине и обняла её за шею. — Я хочу, чтобы ты осталась, мама, — ответила она дрожащим голосом. — Я так хочу, чтобы мы были вместе. Все трое: я, ты и бабуля. Мы могли бы гулять по этому полю, смотреть на цветы и разговаривать. Мне было бы так хорошо с тобой. Арина прижала её к себе, чувствуя, как маленькое, тёплое тело льнёт к ней. Слёзы текли по щекам, падая на платье дочери, и на том месте, куда они падали, расцветали крошечные розовые цветы. — Но ты не останешься, — продолжила она уже взрослее и серьёзнее. — Потому что тебя ждут. Папа, дядя Женя, дедушки и бабушки. Он там, в твоей квартире, сидит на полу и плачет. Папочка думает, что потерял тебя и винит себя в том, что случилось. Он не переживёт, если ты не вернёшься. — Ань... — Я люблю тебя, мама, — сказала малышка, отстраняясь и глядя ей прямо в глаза. — Больше всего на свете. Но ты нужна ему. Он без тебя умрёт. Не сразу, не сегодня, но умрёт, потому что ты – его жизнь, воздух и его Ангел. Ольга встала, подошла к ним, обняла дочь и внучку и замерла так, втроём, посреди бескрайнего цветущего поля. — Послушай меня, Ариш, — сказала она твёрдым и одновременно с этим нежным голосом. — Ты должна вернуться, но не ради себя, а ради Никитки и всех, кому ты дорога. Ради любви и того, чтобы продолжить жить. Мы с Аней будем смотреть на тебя, радоваться твоему счастью и плакать из-за горя. Но мы не можем жить за тебя. — Мама, я не хочу... — попыталась противостоять. — Ты хочешь, — перебила Ольга. — В глубине души ты хочешь жить, иначе не боролась бы так долго и не терпела бы всё это. Ты хочешь жить, малыш, любить и быть счастливой. И ты будешь. Я тебе обещаю. Она поцеловала Арину в лоб долгим, тёплым поцелуем, от которого по телу разлилось спокойствие. — А теперь прощай, доченька, — сказала мать тише. — Или не прощай. До свидания. Мы будем ждать тебя, когда придёт твоё время, но сейчас оно не твоё. — Мама, не уходи! — закричала девушка, протягивая руки, но Леонова уже таяла, растворяясь в золотом свете и становилась прозрачной. — Не уходи! Анечка! Аня, останься! Девочка стояла рядом и улыбалась сквозь слёзы. — Иди, мамочка, — сказала она. — К папе, дяде и остальным. Они ждёт тебя, а я всегда буду с тобой в каждом вдохе и танцах, которые ты станцуешь. — Малышка... — Я люблю тебя, — прошептала дочь, и её губы невесомо коснулись щеки Арины. — Я буду смотреть на тебя. Всегда. Ангел попыталась схватить её за руку, но ладонь прошла сквозь воздух. Аня и Ольга таяли, превращаясь в золотую пыльцу, которая кружилась в воздухе, сверкала на солнце, а потом поднялась вверх, к небу, растворяясь в бесконечности. — Не уходите! — крикнула она, упав на колени посреди цветов. — Я не хочу быть здесь одна! Я не хочу... Но они ушли, и поле опустело. Только цветы всё так же цвели, и ветер нёс их сладкий аромат, и где-то далеко, на краю неба, сверкали две звезды: одна побольше, а другая поменьше, и Арина знала, что это они – мама и дочка, смотрят на неё, ждут и любят. — Я вернусь к Вам, когда придёт время, — прошептала в пустоту. — А пока... пока я буду жить ради него, любви и Вас. Темнота со звёздами сомкнулась над ней, и она почувствовала надежду. Внутри неё были те, кого она любила и кто любил её даже за гранью жизни...» А в больничной палате, на белой простыне, девушка сделала глубокий вдох. Сознание возвращалось медленно, Суворова лежала с закрытыми глазами и чувствовала, что мир вокруг неё изменился. Он стал другим... чужим, холодным и пахнущим лекарствами и хлоркой. Где-то настойчиво пикал прибор. Её веки дрогнули. Белый потолок, стены и простыня. В левую руку входила игла капельницы. Арина попыталась сесть и не смогла. Тело было ватным и непослушным, голова кружилась, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Ангел снова опустилась на подушку, тяжело дыша, и уставилась в потолок. Где она? Что случилось? Почему здесь? В голове была абсолютная пустота, как белый лист бумаги. Всё, что осталось – это смутное ощущение, что должна помнить кого-то важного, чьё лицо маячило на границе сознания, но исчезало, стоило только попытаться разглядеть его. Она лежала и смотрела на прозрачную жидкость, которая капля за каплей вливалась в её вены, и думала: «Почему я здесь?». Но ответа не было. Дверь открылась, и в палату вошёл мужчина в белом халате и с седыми висками. Он увидел, что она смотрит на него, и на его лице появилась искренняя улыбка. — Арина Владимировна! — сказал, подходя к кровати. — Вы очнулись! Просто замечательно. Я боялся, что Вы будете дольше без сознания. Как себя чувствуете? Суворова смотрела на него и молчала. Она не знала, что сказать, не знала, как себя чувствует. — Я... — начала хрипло. — Я не знаю. Врач наклонился, взял её за запястье, проверяя пульс, заглянул в глаза, проверил реакцию зрачков на свет, постучал молоточком по колену. Ангел покорно позволяла себя осматривать, не задавая вопросов. — Реакция хорошая, — пробормотал он, записывая что-то в карту. — Зрачки реагируют нормально. Рефлексы в порядке. Арина Владимировна, скажите мне, Вы помните, что с Вами случилось? — Нет, — ответила честно. — Ничего не помню. — Понятно. Я так и думал, — кивнул с серьезным видом. — У Вас сильная черепно-мозговая травма, Арина Владимировна. Вы были без сознания почти сутки. — Из-за неё? — смутилась в непонимании. — Лежите, отдыхайте, — сказал врач, поправляя одеяло. — Скоро к Вам придут Ваши близкие. Они очень волновались. Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Арина осталась одна, глядя в белый потолок, слушая пиканье прибора и пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. — Что со мной случилось? Что это за травма? И почему получила её? — прошептала в пустоту, — но ответа не последовало. ***** Врач вышел в коридор, остановился у поста медсестры, взял трубку и, глубоко вдохнув, набрал оставленный вчера номер. — Евгений Владимирович? — сказал он, когда на том конце ответили. — Это врач. Ваша сестра пришла в себя. — Она очнулась? Как Арина? — голос парня задрожал от облегчения. — Да. Сознание ясное, но... — замялся. — Приезжайте, в общем. Мы её перевезём в ПИТ. Там возможны посещения. Вы ей очень нужны. ***** — Ну? — обступили Жало мужчины, смотря на него с такой болью, что, казалось, сердце разорвётся. — Очнулась, но это явно не всё. Он молчал. Там, походу что-то не так, — пожал плечами и провел рукой по лицу. — Поехали. Мы ей нужны. Через полчаса в приёмном покое раздались быстрые шаги. Морозов остался со своими людьми, в квартет влетел в больницу с горящими глазами. Быстро взяли пропуск и получили рекомендации. Оделись в халаты с бахилами и побежали на третий этаж в отделение интенсивной терапии. Они разделились. Женя с отцом пошли к врачу, узнавать подробности её состояния и прогнозы. Им нужно было знать: что делать дальше, как помочь? А Никита с Черепом полетели к нужной палате, только вот второй остановился в нескольких метрах, не решаясь зайти вместе с другом и нарушить хрупкий миг воссоединения. Кащей перевёл дыхание, провёл рукой по волосам и поправил рубашку. Сердце билось где-то в горле, а руки дрожали от страха, ведь увидит её – живую, очнувшись и свою. Он открыл дверь и вошёл. Арина лежала на кровати, приподнявшись на подушках, и смотрела в окно. Солнце освещало её бледное лицо с синяками и кровоподтеками. Волосы разметались по подушке, и были перевязаны бинтом с небольшим красным пятнышком. Она была такой красивой даже сейчас, что у него перехватило дыхание. — Аришка, — сказал он тихо. Голос дрогнул. — Боже, ты цела... Девушка повернулась и посмотрела на него, но как-то по-другому... без той искры, которая всегда вспыхивала в её глазах при виде его. — Здравствуйте, — сказала она вежливо, и этот «здравствуйте» ударило Никиту больнее любого удара. Парень подошёл ближе, опустился на стул у кровати и осторожно взял её за руку. Пальцы её были холодными, и они не сжались в ответ. — Ангелок, — повторил он, заглядывая ей в глаза. — Ты чего? Обижаешься на меня? Да? Прости. Я... я дурак. Не послушал тебя и смахнул под шкаф письмо. Если бы не Адель, то... прости... Она смотрела на него, изучая каждую черту: короткие тёмные кудри, медово-карие глаза, резкие скулы и едва заметный шрам над бровью. — Нет, — ответила вежливо. — Простите, я не понимаю о чём Вы говорите. Обида? Письмо? Адель? Я... я Вас не знаю. Авторитет замер. Он ожидал чего угодно: слёз, истерики, молчания, даже крика, но не спокойного и равнодушного: «я Вас не знаю». — Ты чего, Ангелочек? — спросил растерянно и как-то умоляюще. — Это ж я – твой Кащейка, Никита. Ну, посмотри на меня внимательнее. Арина покачала головой, и этот жест был таким чужим и не её... она всегда улыбалась и тянулась к нему навстречу. — Я серьёзно, — сказала девушка, и в тоне появились знакомые твёрдые нотки. — Я не знаю Вас. Ни Никиту, ни Кащейку. Я вообще ничего не помню. Ни откуда я, ни что со мной случилось. Если бы врач не сказал бы мне моё имя, то и этого бы не знала. Никита смотрел на неё и чувствовал, как мир вокруг него снова рушится. Он только что потерял ребёнка, а теперь любимая не помнила его, смотря на него как на чужого. — Это не смешно, Ариш, — его голос сорвался. — Плохая шутка. Я не выдержу ещё одной такой плохой шутки. — Я не шучу, — ответила она с раздражением и усталостью, что ей не верят. — Я правда Вас не знаю. Я вообще никого не знаю. Даже себя. В дверях появились врач, Паладин, Саша и Женя. Медработник заговорил первым: — Молодой человек, она правда не узнаёт Вас. У неё ретроградная амнезия или же потеря памяти на события, предшествовавшие травме. Гематома сдавила участки мозга, отвечающие за долговременную память. Может восстановиться, может нет. Пока рано говорить. Но насильно пытаться вернуть воспоминания нельзя. Это может навредить. Кащеев обернулся, и они увидел его бледное лицо с медово-карими глазами, которые теперь были пустыми. Он смотрел на них, и в этом взгляде было всё: и боль, и отчаяние, и бессилие, и вина. — Она не помнит меня и кто я, — прошептал парень, и это прозвучало как приговор. — Смотрит на меня и видит чужого. — Пока да, — мягко сказал врач. — Но это не значит, что она не вспомнит. Мозг – удивительный орган. Иногда память возвращается через неделю, месяц или год. А иногда никогда. Но даже если это будет последним вариантом, то Вы можете познакомиться заново. Автор не ответил. Он встал, не глядя на Арину, и вышел в коридор, прислонился к стене и закрыл лицо руками. Плечи вздрагивали, но не плакал, нет. Тело сотрясала крупная дрожь, как при лихорадке. «Я убил её...» — истерично проносились мысли в голове. — «Я убил её своим отсутствием. Был в Казани, когда она нуждалась во мне. Я пил, кололся, с ранением лежал и винил во всём её, пока она носила под сердцем нашего ребёнка и терпела этого монстра. Я не нашел письмо и не приехал раньше, а теперь она не помнит меня, нашей любви и счастья, ни того, как мы строили планы. Ничего. Я для неё никто. Чужой». Он ударил кулаком по стене. Боль отозвалась в сбитых костяшках, но не почувствовал её. Физическая была ничем по сравнению с той, что рвала его изнутри. — Кащей, — услышал он голос Черепа за спиной. — Мне тоже больно. Никто не знал, но я так же любил её. Не надо. Она очнулась, жива, и это главное. Всё остальное... придёт. — Придёт? — Никита обернулся, и в его глазах горело что-то дикое и отчаянное. — Она не помнит нас, Саша! Арина смотрит на меня как на врача или прохожего! Я для неё никто! А я... я люблю её так, что готов умереть. И я не знаю, как жить дальше, если никогда не вспомнит. — Ты будешь жить, — твёрдо сказал Романов, положив руку ему на плечо. — Ради неё и себя. А теперь иди умойся и возьми себя в руки. Она по-любому спросит: «кто ты такой?» и будет нуждаться в тебе больше, чем когда-либо, даже если не помнит. Он вошёл в палату, закрыв за собой дверь, и оставил друга одного в коридоре. Жало с Паладином и Черепом остановились у двери, давая ей время привыкнуть к их присутствию. Она внимательно смотрела на них с долей любопытства, смешанного с настороженностью. — Здравствуй, — мягко проговорил младший Бельский. — Давай знакомиться? Я – Женя, твой старший брат. — Брат? — переспросила и моргнула девушка. — Родной? — Да, — ответил, подходя ближе. Он сел на стул, который только что занимал Никита, и взял её за руку. — Мы всегда были близки. Я был единственным, кто мог тебя успокоить, когда ты злилась, принимал тумаки и твои... ругательства, когда вставляла мне ума. Она чуть улыбнулась, а Жало развернулся к остальным и продолжил: — Этот грозный мужчина слева – наш отец. Владимир Дмитриевич Бельский. Он – криминальный авторитет, который держит в своих руках города Советского Союза. Ты не думай, что он злой. Нет. Папа любит тебя больше жизни и готов сделать всё, что пожелаешь. — Здравствуй, малыш, — подошел к детям Паладин и одарил её улыбкой. — Женька прав. Ты – моя жизнь. Самая яркая, добрая и желанная. — Приятно познакомиться, — улыбка стала шире. Затем её взгляд уперся в третьего, в глазах которого стояли слёзы. — А Вы? Проходите. Я хочу узнать и Вас. Парень шмыгнул носом и кивнул, шагнув к ним. По его щеке скатилась предательская слезинка. — Я – Саша. Телохранитель твоего отца и... твой хороший друг. У нас были очень доверительные отношения. Мы постоянно проводили время вместе: ездили в Москву, Казань и Ленинград, делились переживаниями. Помогали друг другу, — улыбнулся сквозь слёзы. — Ты для меня была больше, чем просто подруга. — Ого... простите, что я не помню Вас. Я обещаю, что мы поближе познакомимся, и всё будет как раньше. А пока расскажите мне: кто я? Просто, даже как меня зовут, узнала от врача, — попросила Ангел. Они помолчали, собираясь с мыслями. Потом Женя кивнул и начал не спеша рассказывать, будто говорил это маленькому ребёнку: — Тебя зовут Арина Владимировна Суворова, но настоящая фамилия – Бельская. Ты ей скоро снова будешь. Тебе двадцать шесть лет. Вчера был День рождения. Ты – балерина, танцующая в Кировском театре, на сцене порхаешь, как Ангел, честное слово. — Ты похожа на свою покойную маму – Ольгу. Именно она отвела тебя на балет. Я её очень любил. Всю жизнь, — поджал губы Паладин. А у неё что-то ёкнуло на уровне сердца. — Когда я первый раз увидел тебя на сцене, расплакался от того, какая ты прекрасная, — комок подступил к горлу, и все увидели как этот грозный мужчина пропустил слезу. — У тебя ещё есть родители. Те, кто вырастили Вас. Юлия Александровна и Сергей Фёдорович Кащеевы. Пока я в тюрьме был, они заботились о Вас. — Ещё ты очень красивая, но ты это и так знаешь, наверное. Хотя никогда не была заносчивой, нет. Ты добрая, а иногда даже слишком. Помогаешь друзьям, подругам, соседям, даже бездомную кошечку принесла домой, — продолжил Романов. Арина слушала, впитывая каждое слово, и перед её внутренним взором начинали возникать смутные образы: сцена, прожекторы, аплодисменты. Или ей только казалось? — Ты любишь читать, — перенял на себя роль рассказчика брат. — Ахматову, Бродского, книги из ГДР и прочие. У тебя дома целая библиотека. Умеешь... умела играть на гитаре, хранить секреты и защищать своих даже вопреки своей свободной жизни. — А тот парень... — сказала она тихо, опуская глаза. — Который был до Вас. Он... он мой друг? Или... кто? Женя помолчал. Как объяснить? Как сказать, что этот человек – её любовь, жизнь, её Кащей, которого она ждала, ради которого жертвовала собой, писала письма в дневнике и любила так сильно, что это почти убило её? — Он – твоя судьба, — сказал парень наконец. — Я не хочу рассказывать за него. Пусть сам это сделает. Никита сейчас в коридоре, плачет, как ребёнок, потому что ты его не узнала. Ты любила его, Арина. Очень сильно. И он тебя любит, даже сильнее, чем я умею объяснять словами. — А почему я не помню? — спросила она, и в голосе её была мольба. — Почему я вообще здесь? Почему у меня синяки? Что со мной случилось? Женя сжал её руку крепче. — Это пусть тоже расскажет, когда ты будешь готова, — сказал Владимир. — Сейчас тебе нужно отдыхать и восстанавливаться, а он будет рядом, если ты позволишь. Девушка посмотрела на дверь, за которой скрылся тот странный парень с медовыми глазами и тёмными кудрями, который смотрел на неё так, будто видел в ней весь мир. Тот, чьё имя она забыла, но чьё присутствие заставляло сердце биться быстрее. — Пусть он зайдёт, — сказала она тихо. Три кивнуло, Бельские поцеловали её в лоб, Череп просто кивнул, и вышло. В коридоре, у окна, стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на улицу, где шёл мелкий дождик, Кащей. — Она спросила, кто ты, — выдохнул друг, подходя ближе. — Я сказал, что ты сам расскажешь. Арина ждёт. — И ещё, — вступил Паладин. — По всему периметру больницы дежурят люди Мороза. Можешь не беспокоиться. Всё нормально будет. Никита поднял голову, и они увидели, что он плакал. Глаза были красные, а на щеках ещё не высохли дорожки от слёз. Парень вытер лицо рукавом, поправил рубашку и глубоко вздохнул. — Спасибо, — езжайте по делам. — Я теперь сам. — Ты справишься, — ответил Жало. — А мы всё сделаем и в Казань с Москвой поедем. Если что, звони. Приедем в тот же день. — Сань, — Кащей перевел взгляд на телохранителя и сжал его плечо. — Ты был прав. Я не должен винить себя. Буду жить ради неё и сделаю всё, чтобы она была счастлива, даже если никогда не вспомнит. — Молодец, — сказал он, и они обнялись, всеми, четверо человек, которые прошли через ад. — Держись, Кащей. Вы держитесь. Они ушли, и Никита остался один перед дверью палаты. Он постоял секунду, собираясь с мыслями, потом открыл дверь и вошёл. Арина смотрела на него из-под одеяла, и в её глазах не было страха, только любопытство, она ждала. — Здравствуйте ещё раз, — сказал он ровным голосом, хотя внутри всё дрожало. — Меня зовут Никита Кащеев. Друзья и парни, которых тренирую, зовут Кащеем. А Вы... всегда звали меня Кащейка или по имени. Автор сел на стул, который всё ещё хранил тепло Жени, и посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом. — Расскажите мне, — сказала Ангел. Уголки губ дрогнули в робкой улыбке. — Кто я для Вас? Никита помолчал, а потом осторожно взял её свободную руку, поднёс к губам и поцеловал. Она не отняла. — Вы – моя жизнь, — ответил тихо, и в этих словах были и боль, и надежда, и любовь, и страх, и вера в то, что когда-нибудь вспомнит. — Вы – мой Ангел, моя Арина, неповторимая и единственная. Я расскажу Вам всё, что захотите узнать. Постепенно, но не сегодня. Вам нужно отдыхать. Позже раскрою все карты: кто я, Вы и мы, потому что без Вас меня не существует, а с Вами... живу. Она слушала, и в её глазах загорался тихий огонек. Девушка не помнила этого человека, но её глупое, преданное сердце уже начинало узнавать его на уровне клеток, инстинктов и того, что не было подвластно никакой амнезии. — Хорошо, — кивнула ему. — Буду ждать. Только... можно «Вы» сменить на «ты»? Это как-то... проще и теплее. — Договорились, — Кащеев улыбнулся по-настоящему впервые за последние сутки. — На «ты». И ты обещай мне одну вещь. — Какую? — приподняла бровь. — Не бойся меня, — вдохнул и поджал губы. — Я никогда не сделаю тебе больно, а скорее умру, чем позволю кому-то тебя обидеть. Слышишь? Она кивнула. И в этом кивке было что-то такое, что заставило его сердце забиться ровнее и спокойнее. — Я слышу, Кащейка, — произнесла это медленно, пробуя на вкус. И на секунду в её глазах мелькнуло что-то знакомое... слабая, едва заметная, но видная искра. Никита увидел её и понял, что не всё потеряно. Они будут начинать сначала, но это начало станет лучше, чем то, что было раньше, потому что теперь не будет лжи, тайн или Вовы. Будут только он, она и целая жизнь впереди, чтобы полюбить друг друга заново. И лидер Универсама сделает всё, чтобы эта любовь стала самой счастливой, даже если для этого придётся убить того, кто разрушил их прошлое, но об этом потом. Сначала она. Арина уснула быстро. Сказалась усталость, лекарства и тяжесть пережитого, которые её тело помнило, даже если разум забыл. Бывший жених сидел рядом, держал её за руку и смотрел, как она спит. Дыхание её стало ровным и спокойным, лицо было расслабленным. ***** Пока Кащеев оставался с ней, четыре авторитета во главе с Паладином и Морозом, уехали решать проблемы. Первыми и самыми главными были ЗАГС и паспортный стол. Отписав неплохую сумму, Арину и Адидаса развели в тот же час. Теперь она была полностью свободна от этого беспредельщика, которого, к слову, пока не нашли. Весь оставшийся день они собирали нужные документы на смену фамилии, и уже к вечеру им сказали, чтобы приходили за новым паспортом через три дня. Ангел снова станет Бельской – дочерью того, кто вселяет страх в души отпетых зеков, а не затравленной девушкой, которая боится каждого шороха и неправильного слова. Переходим в мой Тг: Мир Аконита (там спойлеры, новости и просто общение. Там можете задать мне вопросики. В навигации находится анонка). Ещё есть Тикток: aconitumy Тг наших авторов: авторский цех (с мемами, спойлерами, общением и годными работами).