457: Ребенок фронтмена

Пятая игра закончилась, осталось всего 17 игроков. Этого всё ещё было слишком много для финальной игры, но если бы они выиграли голосование, все могли бы отправиться домой. Однако эта надежда казалась хрупкой. Девять игроков, отмеченных буквой «О», выглядели явно недовольными — призовых денег, если разделить их между таким количеством людей, будет недостаточно. Вернувшись в общежитие, выжившие молча сидели перед столами, накрытыми изысканными блюдами. Резкий контраст с тем, что было прежде: резкий индустриальный свет сменился теплым золотистым светом свечей. Стерильное общежитие теперь напоминало изысканный обеденный зал. Каждый игрок был одет в безупречный костюм и черный галстук-бабочку, словно гости на последнем ужине. Стеклянная копилка, некогда зловеще висевшая над ними, теперь стояла на полу на виду — в пределах досягаемости, словно насмехаясь над ними. Тихое искушение. «Мы приготовили столько еды и напитков, сколько вам потребуется», — объявил менеджер в маске. «Если вам понадобится что-то еще, пожалуйста, не стесняйтесь спрашивать». Не говоря ни слова, игроки начали есть — кроме Ги-хуна и Джун-хи. Оба терпеливо ждали, пока покормят их младенцев. Их малыши лежали неподалеку в белых колыбелях, тихо под мерцающим светом свечей. Подошли два розовых охранника и открыли маленькие коробочки, в каждой из которых оказалась бутылочка с молоком. Охранники опустились на колени и осторожно покормили младенцев, позволив Ги-хуну и Джун-хи наконец-то поесть. На фотографии выше, в отдельном зале, фронтмен и VIP-гости наблюдали за ними с бокалами вина в руках. «Я немного волнуюсь», — пробормотал один из высокопоставленных лиц. "О чем?" «Ну что ж, — он покрутил бокал, — уменьшение числа игроков означает больше денег на человека. Разве большинство не захочет закончить игру и забрать приз сейчас?» «Не стоит волноваться», — ответил ведущий спокойным и уверенным тоном. «Финальная игра состоится». «О? И откуда вы можете быть так уверены?» «Они не будут голосовать за его отмену — не если будут знать, что переживут то, что их ждёт дальше». Наступила тишина. «Похоже, вы уже что-то затеяли». «У нашего хозяина всегда есть план», — ответил другой VIP-гость. Вернувшись в освещенное свечами общежитие, перед игроками представили новое устройство: знакомую панель для голосования. «Сейчас вы проголосуете, чтобы решить, продолжится ли игра или закончится», — объявил менеджер в маске. «Но прежде чем мы начнем, будет дан намек на финальную игру». В комнате воцарилась тревожная тишина. «В финальной игре каждому из вас будет предоставлена ​​возможность выбрать, кто выбудет из игры». По игрокам прокатилась волна шока. «Вы можете обсудить и договориться между собой — кого исключить, сколько. Когда игра закончится, оставшиеся игроки выиграют и разделят призовые деньги», — пояснил менеджер. Ги-хун и его группа обменялись испуганными взглядами. Игра только что перешла от выживания к чему-то гораздо более мрачному — преднамеренному жертвоприношению. «Значит… всё зависит от нас?» — пробормотал один из игроков, выступающих под номером «О». «Мы можем решить, сколько человек умрёт… и кто выживет?» «Именно так», — ответил менеджер. «Вы можете выиграть деньги в одиночку или с другими. Решение за вами». Он отступил назад. «Теперь начнём голосование. Голоса будут отдаваться в обратном порядке в зависимости от номеров ваших игроков». В комнате воцарилась тяжелая тишина. «Игрок 456. Пожалуйста, проголосуйте». Как и ожидалось, игроки «О» доминировали в голосовании. Результат голосования — 9 к 8. Игра продолжилась. Сердце Ги-хуна сжалось. Надежда на то, что все они вернутся домой вместе — будут есть домашнюю еду, держать на руках своих детей за пределами арены — быстро угасала. Теперь, получив право выбирать, кто будет жить, а кто умрет, началась настоящая финальная игра. И она может разлучить их. 🔴🔺️🟥 Ги-хун не спал, пока в общежитии вокруг него воцарялась тишина. Тихим, ритмичным дыханием других игроков было единственное свидетельство того, что они еще живы после очередного дня, проведенного в борьбе за выживание. Но он не отдыхал. Он не мог. Он сидел, сгорбившись, на краю кровати, держа на руках дочь, завернутую в пеленки и согретую. Тусклый свет сверху изредка мерцал, отбрасывая меняющиеся тени на его измученное лицо. Он напевал обрывочную колыбельную — ту, которую ему когда-то пела мать, хотя он едва помнил мелодию. Это было что-то, что заполняло тишину. Что-то, что напоминало ему, что он все еще человек. Его взгляд был прикован к ее крошечному личику. Она выглядела такой умиротворенной, такой нетронутой ужасами, окружавшими их. Это одновременно разрывало его на части и скрепляло его целостность. Затем тишину нарушили тихие шаги. Ги-хун резко поднял взгляд. В нескольких шагах от нас стоял менеджер в маске, лицо которого было нечитаемо под маской. «Он хочет вас видеть», — сказал мужчина безжизненным, механическим тоном. Ги-хун моргнул. «Кто?» Менеджер в маске не стал вдаваться в подробности. «Просто следуйте за мной. Оставьте ребенка. Охранники будут за ней присматривать». Ги-хун инстинктивно крепче обнял дочь. Его взгляд скользнул по углам комнаты, где появились два розововолосых охранника, молчаливые и неподвижные, словно тени, готовые поглотить свет. Он замер, его губы коснулись лба дочери. «Я сейчас вернусь», — прошептал он. «Обещаю». Он положил её обратно в колыбель, заправив одеяло вокруг её хрупкого тела. Она слегка пошевелилась, но не проснулась. Охранники заняли позиции по обе стороны от неё. Наблюдали. Ждали. Ги-хун стоял прямо — хотя казалось, что от тяжести всего этого у него вот-вот сломаются кости — и последовал за менеджером в коридор. Они молчали. В лифте было душно. Единственным звуком между ними был гул его спуска, и даже он казался тише обычного, словно стены затаили дыхание. В голове Ги-хуна роились различные варианты — ни один из них не был хорошим. Когда лифт остановился, двери раздвинулись, открыв длинный, безжизненный коридор. В дальнем конце, под холодным жужжанием потолочных ламп, сидел мужчина в черном пальто и маске в тон. Он развалился на бархатном диване, словно свернувшаяся змея, готовая к нападению. Ги-хун в неуверенности шагнул вперед. Менеджер в маске остался. Двери лифта закрылись. Теперь был только он. С каждым шагом по коридору воздух становился все тяжелее. Его ноги замедлились, когда он приблизился, дыхание перехватило где-то между легкими и горлом. Напротив фигуры в маске стоял стул. Он сел на него, не отрывая взгляда. Между ними на столе лежал кинжал. Гладкий. Блестящий. Ги-хун уставился на это, а затем на мужчину напротив. «Что это?» — спросил он, голос его был хриплым от напряжения. Человек в маске спокойно произнес: «Финальная игра близка. И вы, вместе с Чжун-хи, раскрыли свои карты. Вы показали свои слабости». Глаза Ги-хуна сузились. «Ваши дети — это ваше бремя», — добавил мужчина. Из горла Ги-хуна вырвался короткий, горький смешок. «Она не моя слабость, без неё я бы давно умер». «Именно поэтому ты так уязвим», — ответил мужчина. «Поэтому я даю тебе шанс выжить. Возьми кинжал. Вернись в свои покои. Убей их, прежде чем они убьют тебя». Ги-хун недоверчиво посмотрел на него. «Ты хочешь, чтобы я что?» Ответа нет. Вместо этого мужчина медленно поднял руку и снял капюшон. Затем и маску. Сердце Ги-хуна остановилось. Ëнг-ил. Живой. Ги-хун отшатнулся, словно его ударили. Его глаза расширились, рот раскрылся от изумления. «Ты…» — прошептал он. Его рука метнулась к кинжалу. Тело двигалось инстинктивно, он крепко сжал рукоять, готовый нанести удар. «Сделай это», — сказал Ин-хо ровным голосом. «Если хочешь меня убить, сейчас твой шанс». Ги-хун дрожал, кинжал трясся в его руке. Глаза его были полны непролитых слез. Ярость жгла ему горло. «Я должен это сделать», — сказал он дрожащим голосом. «Я должен перерезать тебе горло и оставить гнить!» «Тогда сделай это», — повторил Ин-хо. «Здесь нет никого, кто мог бы тебя остановить. Но это не имеет значения. Убей меня, и кто-то другой займет мое место. Игра продолжается. И завтра тебя все еще будут окружать люди, которые хотят тебя убить». У Ги-хуна перехватило дыхание. Плечи поникли. Медленно он опустил кинжал, и тот с глухим лязгом упал на пол. «Я могу предложить тебе выход», — тихо сказал Ин-хо. «Убей остальных. Одного за другим. Дойди до конца. Уйди. Ты и твоя дочь». Глаза Ги-хуна вспыхнули недоверием. «А что насчет них?» — спросил он дрожащим голосом. «Джун-хи. Чон-бэ. Дэ-хо... Старушка, которая укутала меня в свою куртку, когда у меня шла кровь. Они больше не чужие. Они — семья». Он резко встал. «И ты… ты тоже был частью этого». Ги-хун в два шага пересек расстояние между ними, дрожащими кулаками схватив Ин-хо за переднюю часть пальто. «Я оплакивал тебя, — прорычал он. — Ты понимаешь, что это значит? Я оплакивал тебя так, словно потерял часть своей души!» Теперь слезы текли ручьем, стекая по его щекам. «Я думал, ты мертв. Я плакал из-за тебя. Я винил себя. Я проклинал себя за то, что не защитил тебя. А ты все это время наблюдал за мной. Наблюдал, как я разваливаюсь на части — играю в Бога!» Ин-хо стоял молча. Невозмутимый. Но руки его были сжаты в кулаки. Голос Ги-хуна понизился, стал прерывистым и полным горечи. «Я тебе доверял. И меня бесит, что часть меня до сих пор тебе доверяет. Что как бы сильно я ни хотел тебя ненавидеть — я не могу». Его пальцы ослабли, выскользнув из пальто Ин-хо. Голос снова дрогнул, когда он отступил назад. «Я хочу верить, что ты всё ещё человек». Пауза. «Ты всё ещё заботишься обо мне. Не только обо мне. О ней». В глазах Ин-хо что-то мелькнуло. Затем- "Ее?" Ги-хун отвел взгляд, губы его дрожали. Инхо шагнул вперёд. «Что ты имеешь в виду?» Ответа нет. «Ги-хун… что ты имеешь в виду?» Ги-хун медленно повернулся, его лицо было бледным, он был опустошен. Его голос звучал шепотом. «Моя дочь… она твоя, Ён-иль. Мы однажды встретились. До всего этого. В баре. Мы были пьяны… сломлены… двое мужчин, убегающих от чего-то». Инхо застыл на месте. Слова Ги-хуна эхом отдавались в его ушах, словно взрыв внутри черепа. Она твоя. Всё замедлилось. Окружающая обстановка — комната, потолок, даже свет — расплылись. Всё, что он видел, — это лицо Ги-хуна, опухшее от горя и залитое слезами, смотрящее на него с болью, которую он сам же и причинил. Боль, которая теперь каким-то образом принадлежала им обоим. Моя дочь. Она твоя. Он попытался заговорить, но слова застряли у него в горле. Он открыл рот — ничего не вышло. Его тело инстинктивно отступило назад, словно шаг назад мог бы свести на нет сказанное. Словно расстояние могло сделать это неправдой. Но правда прилипала к нему, как кровь. " Она моя?" У него чуть не подкосились колени, но он ухватился за подлокотник дивана и сел — внезапно почувствовав себя слишком тяжелым под тяжестью всего сущего. «Я не знал твоего имени. Ты не спросил моего. Мы пошли ко мне в квартиру. Ты увидел молоко на моем столе и сказал, что не любишь обычное молоко. Я рассмеялся. Я же тебе говорил, что тоже не люблю. Поэтому оно и было неоткрыто», — продолжил Ги-хун. В комнате царила невероятная тишина. Смех Ги-хуна был влажным и дрожащим. «Ты опять сказал ту же самую глупость. Вот тогда я и вспомнил». Ин-хо медленно сел, словно правда выбила из него все силы. «У меня тогда были длинные волосы», — прошептал Ги-хун. «Может, поэтому ты меня и не узнал». Между ними повисла тяжелая, прерывистая тишина. Наконец Ин-хо хриплым голосом спросил: «Почему ты мне не сказал?» Ги-хун горько рассмеялся. «Ты бы мне поверил? Тебе бы вообще было до этого дело? Тебе — из всех людей?» «Я бы так и сделал», — прошептал Ин-хо. «Я тебе доверяю». Лицо Ги-хуна исказилось. «Не говори так. Не смей так говорить. Ты никому не доверяешь. Ты зарабатываешь на жизнь ношением масок!» «Я не знал…» — прошептал он почти про себя. «Я понятия не имел». Ги-хун лишь смотрел на него пустым, дрожащим взглядом. «Это не помешало тебе смотреть, как я истекаю кровью». «Я тебя не узнал», — хриплым голосом сказал Ин-хо. «Ты прав — тогда у тебя были более длинные волосы. И я… я не помнил твоего лица до сих пор». Минутка. «В ту ночь… мы оба были пьяны. Мы оба были сломлены. Я никогда не думал…» «Ты и представить не мог, что будут последствия», — холодно вмешался Ги-хун. «Нет», — прошептал Ин-хо, качая головой. — «Я никогда не думал, что кто-то вроде меня… может быть частью чего-то чистого». Его голос дрожал. «Этот ребёнок… наш ребёнок… она настоящая? Она действительно моя?» Ги-хун кивнул. Медленно. Его взгляд не отрывался от Ин-хо. «И я нес её на руках, — продолжил Ги-хун, его голос становился всё сильнее, даже сквозь слёзы. — Ползая по грязи, убегая от смерти, скрывая свою боль. Я нёс её один. Потому что ты исчез. Потому что я думал, что ты мертв». Инхо опустил голову в руки. Внутри него бушевала буря. Чувство вины терзало его, пробиваясь сквозь трещины в его тщательно выстроенной оболочке. Он вспомнил, как наблюдал за Ги-хуном из-за маски, отстраненно, словно еще одна фигура на доске. Как Ги-хун кричал, как молил небеса о своем ребенке. Как он шептал колыбельные, когда думал, что никто не слышит. Как он боролся — Боже, как он боролся — за эту маленькую жизнь. И теперь он понял, почему ему было так больно на это смотреть. Потому что это было его. Его ребёнок. Его кровь. Его семья. «И я ничего не делал». Ин-хо медленно поднял голову, глаза его были красными, но не от усталости. От стыда. «Я никогда не хотел причинить тебе боль, — сказал он. — Я никогда не хотел причинить ей боль». Ги-хун устало и горько рассмеялся. «Но ты же это делал. Снова и снова. А теперь, когда ты знаешь, что она твоя, вдруг тебе захотелось о ней заботиться?» «Нет, — тихо ответил Ин-хо. — Я хотел сопереживать задолго до этого. Просто не позволял себе». Он посмотрел на Ги-хуна — по-настоящему посмотрел на него. Впервые не как на игрока. Не как на угрозу. Но как человек, которого он когда-то обнимал в темноте после слишком большого количества выпивки. Человек, который смеялся с ним над молоком, жизнью и вещами, которые не имели значения — пока они не стали иметь значение. Тот, кого он должен был помнить. «Я сказал себе, что должен отпустить все человеческое, — сказал он. — Чтобы выжить в этой роли. Чтобы осмыслить все это безумие». Инхо обвел взглядом всех вокруг. «Но ты преследовал меня каждую ночь с тех пор, как плакал в той комнате. Я думал, это чувство вины или слабость. Я не понимал, что это…» Его голос снова дрогнул. «Это была любовь». Ги-хун отступил назад, словно это слово сгорело. «Не надо», — предупредил он. «Я говорю это серьёзно», — сказал Ин-хо, теперь уже более твёрдым голосом. «Я не помнил твоего имени. Но я помнил это чувство. То, как ты на меня смотрелаю. То, что я чувствовал той ночью. Я подавил это, потому что это меня ужасно напугало. А теперь…» Он шагнул вперед — медленно, осторожно — словно Ги-хун мог исчезнуть. «…Теперь я понимаю, что уходил от единственной части себя, которая еще оставалась настоящей». Губы Ги-хуна дрожали. «Ты не вернешься только потому, что сейчас сожалеешь об этом». «Я знаю», — тише сказал Ин-хо. — «Но всё равно позволишь мне вернуться». В комнате воцарилась тишина. Как раз когда Ги-хун собирался уйти, Ин-хо осторожно протянул руку и взял его за руку. Ги-хун не отступил сразу. «Я хочу верить, — прошептал Ги-хун. — Что в тебе еще осталась часть… часть, которая хочет защитить меня. Ее. Всех нас». Он оглянулся на Ин-хо, слезы застыли на его ресницах. «Я хочу снова тебе доверять. Мне это необходимо. Но ты должн дать мне что-то, во что я смогу поверить». У него совсем дрогнул голос. «Пожалуйста, Ён-ил. Спаси меня. Спаси нашего ребёнка. Спаси моих друзей». И вот так, внезапно, человек, переживший чудовищ, игры и саму смерть, — рухнул. Не до пола. Но в невыносимой тишине между любовью и предательством.