Дух и страхи

Вечерний морской бриз на пляже Дагоба обычно приносил запах соли, но здесь, среди гор ржавого металлолома и гниющего мусора, он отдавал лишь тленом и сталью. Идеальное место. Здесь никто не увидит восьмилетнего мальчика, который пытается сотворить нечто невозможное. Изуку стоял перед грудой старых покрышек. Его правая рука, освобожденная от бинтов, слегка подрагивала. Зелёные руны на коже казались живыми — они медленно пульсировали, словно под ними текла не кровь, а расплавленный изумруд. — И как мне… — Изуку запнулся, глядя на татуировку. — Как мне вытащить его оттуда? — Не «вытащить», мастер Изуку, — прошипел голос Орочи прямо в его сознании. Змей не материализовался, но его присутствие ощущалось как холодный груз на плечах. — Представь, что твоя воля — это кузнечный молот, а твоя суть — наковальня. Просто пожелай. Но помни: сталь не берется из ниоткуда. Мидория зажмурился. Он представил простой кухонный нож. Короткое лезвие, удобная рукоять. Никаких изысков. Внезапно руку пронзила такая острая боль, будто по вене протащили раскаленную проволоку. Изуку вскрикнул, хватаясь левой рукой за правое предплечье. Из пор на коже, прямо над татуировкой, начала сочиться кровь. Но она не капала на песок. Она густела, темнела, принимая форму, пока не превратилась в осязаемый клинок из матовой черной стали. Нож с глухим звуком упал на песок. Изуку тяжело дышал, его лицо побледнело еще сильнее. — Слишком… больно, — выдохнул он. — Это малая цена, — отозвался Орочи, и в его голосе промелькнула странная нотка, похожая на почтение. — Обычный смертный на твоем месте уже лишился бы сознания от шока. Твоя причуда — это не просто мутация генов. Это наследие. Изуку поднял нож. Оружие было холодным, неестественно тяжелым для своего размера и словно поглощало свет. — Что ты имеешь в виду? — спросил парень, вытирая пот со лба. — Причуда как причуда. У Каччана — взрывы, у меня — железяки. В чем разница? — Разница в том, чья кровь течет в твоих жилах, — Орочи наконец материализовался, обвив шею Изуку тонким чешуйчатым кольцом. Его желтые глаза смотрели на темное море. — Ты думаешь, твой отец, Хисаши, просто «уехал в командировку» в Америку? Изуку замер. Тема отца всегда была для него болезненной. Мама говорила о нем редко, и всегда с какой-то тихой печалью в глазах. — Он работает в штатах, — неуверенно произнес мальчик. Змей издал звук, похожий на сухой смех. — Он работает, это верно. Но не в штатах. Он занял пост, который нельзя покинуть по собственному желанию. Он — Харон. Тот, кто стоит на границе и переправляет заблудшие души туда, где им место. Он застрял в этой должности, Изуку. А ты… ты сын того, кто повелевает переправой. Изуку посмотрел на созданный им нож. В отражении лезвия он увидел не ребенка, а кого-то чужого. — Харон — это же из мифов… Это же просто сказки, — прошептал он, хотя внутри всё леденело от осознания правды. — Для кого-то сказки, для твоей семьи — семейное проклятие, — Орочи лизнул своим раздвоенным языком щеку мальчика, прямо там, где был шрам. — Сталь, которую ты создаешь, закалена в водах Стикса. Ты не просто герой или злодей в зачатке. Ты — наследник проводника душ. И твоя «причуда» — это инструменты, которыми ты будешь прокладывать путь. И поверь мне, мастер Изуку, скоро тебе понадобится нечто побольше кухонного ножа. Изуку сжал рукоять клинка так сильно, что костяшки побелели. Нож внезапно вспыхнул темным пламенем и растаял, вернувшись обратно в татуировку. — Значит, он не вернется? — спросил Изуку, глядя на горизонт. — У Харона нет выходных, — ответил змей. — Но он оставил тебе силу. Учись пользоваться ею, маленький господин. Кровь Харона требует действия, а не слез. Мидория молча стоял на пляже, слушая шум прибоя. В этот вечер он перестал быть просто ребенком, мечтающим о геройстве. Он стал кем-то, кто стоит между жизнью и смертью. И если цена его силы — кровь, что ж… у него ее было достаточно, чтобы построить целый арсенал.

***

Следующие несколько недель пляж Дагоба стал для Изуку вторым домом. Пока сверстники играли в приставки или обсуждали новые рейтинги героев, восьмилетний мальчик с мертвенно-бледной кожей методично уничтожал горы старой мебели и бытовой техники. Создание обычного оружия больше не вызывало той парализующей боли. Теперь это напоминало резкий укол или быстро проходящую судорогу. Изуку научился вызывать клинки почти мгновенно: короткий гладиус, длинная рапира, тяжелый охотничий нож. Из-под его забинтованной кожи, словно жидкие тени, вырывались струйки темного металла, за доли секунды застывая в совершенные формы. Оружие без магических свойств не требовало литров крови — лишь легкого «разрешения» от его тела. — Попробуй направить волю в рукоять, — прошипел Орочи, наблюдая, как Изуку держит в руках только что созданный кастет. — Не держи его рукой. Держи его разумом. Мидория разжал пальцы. Черный кастет не упал на песок, а завис в воздухе, охваченный едва заметным зеленым маревом. Но Изуку тут же поморщился, прижав ладонь к виску. Ощущение было такое, будто в мозг вкручивали раскаленный шуруп. Телекинетическая манипуляция была куда сложнее создания: это было как попытка управлять лишней конечностью, которой у тебя никогда не было. Кастет дернулся, неуклюже пролетел пару метров и снес верхушку старого телевизора. — Слабо, — констатировал Изуку, вытирая капельку крови, вытекшую из носа. — Для человека — возможно, — Орочи лениво переполз на груду ржавых труб. — Но ты должен понимать одну вещь, мастер Изуку. Мир, который ты видишь — эти «герои», «причуды», законы физики — лишь тонкая корка на поверхности глубокого океана. — О чем ты? — Изуку сел на песок, пытаясь унять гул в голове. — Люди называют это мифами. Греция, Скандинавия, Египет… Они думают, что это сказки для объяснения грозы или смены сезонов. На самом деле всё это — правда. Каждая легенда — это лишь осколок зеркала, в котором отражается истинное устройство бытия. Но ближе всех к истине подошел один смертный. Поэт. Данте Алигьери. Изуку нахмурился, вспоминая школьную программу, до которой ему еще было расти и расти. — Тот, что написал про круги Ада? — Именно. Он был не просто фантазером, — змей приподнял голову, и его глаза вспыхнули потусторонним светом. — Данте обладал редким даром видеть структуру миров. Его описание иерархии душ, границы между живым и мертвым, и — что важнее всего — описание должностей в этом механизме, было пугающе точным. Твой отец, Хисаши… он не мифический старик в лодке. Он — системная функция. Шестеренка в огромных часах, которые Данте описал как «Божественную комедию». Харон — это должность. И твой отец застрял на ней, потому что баланс нарушен. Слишком много душ уходит раньше срока. Мидория посмотрел на свои руки. Значит, его причуда — это не ошибка природы и не случайная мутация. Это инструмент для поддержания того самого «баланса». — Если мир так велик и в нем есть боги и духи… почему они допустили то, что случилось с мамой? — голос мальчика дрогнул, но взгляд остался холодным. — Где были герои? Где был порядок Данте? — Герои… — Орочи выплюнул это слово с явным отвращением. — Они спасают тех, кто попал в объектив камеры. Они работают по лицензии. Твоя мать стала статистикой в мире, где справедливость — это бизнес-план. Изуку поднялся. В его голове начала формироваться мысль, которая была слишком взрослой и опасной для восьмилетнего ребенка. Если герои ограничены законом и рейтингами, а боги заняты своими «системными функциями», то кто позаботится о тех, кто остался в тени? Закон запрещал использовать причуды без лицензии. Это называлось линчевательством. Но Изуку уже было всё равно. Закон не накормит его, не оплатит счета и не вытащит мать из комы. К тому же, его сила не была причудой в обычном понимании. Как можно судить того, чье право на насилие прописано в самой структуре мироздания? — Мне нужны деньги, Орочи, — тихо сказал Мидория, вызывая в руку длинный, тонкий кинжал. — И мне нужна практика на живых мишенях. Пляжный мусор больше не учит меня чувствовать сталь. — В портовом районе полно мусора, который умеет кричать и умолять, — прошипел змей, возвращаясь в форму татуировки. — Ты готов стать тем, кто переправляет их через реку? Изуку не ответил. Он резким взмахом руки заставил кинжал сорваться с места. На этот раз оружие летело ровно. Оно пробило толстую стальную дверь старого холодильника, войдя в нее по самую рукоять. — Я просто буду делать свою работу, — произнес мальчик, натягивая капюшон. — Наследственную работу. В тот вечер на улицах Мусутафу родилась новая тень. Маленькая, хромая на одну ногу от усталости, но вооруженная сталью, закаленной в самой сути смерти. Изуку Мидория перестал ждать спасения. Он решил сам стать тем, кто будет решать, кому остаться на этом берегу, а кому пора платить Харону.

***

Кацуки Бакуго сидел за своей партой, тупо уставившись на забинтованный указательный палец. Боль была тупой, пульсирующей, но куда сильнее жгло внутри. В классе было непривычно тихо — даже самые отъявленные задиры теперь старались не шуметь, когда Мидория находился в кабинете. «Кацуки», — это имя эхом отдавалось в голове блондина. Не «Каччан». Больше никакого обожания в глазах, никакой жалкой улыбки. Бакуго привык быть солнцем, вокруг которого вращался мир Деку, но теперь это солнце словно погасло, оставив после себя лишь ледяную черную дыру. Кацуки помнил тот момент в коридоре. Он видел сотни причуд, видел драки, но то, что он почувствовал от Изуку, не было причудой. Это было... холодное, расчетливое намерение. Деку не просто защищался. Он ломал его с такой естественностью, с какой люди перелистывают страницу книги. «Что с тобой случилось, задрот?» — зло подумал Кацуки, сжимая здоровый кулак. Его бесило, что он не понимает. Бесило, что он впервые в жизни почувствовал не ярость, а мимолетный, липкий страх, когда их взгляды пересеклись. Это был взгляд человека, который видел нечто такое, что Кацуки и в кошмарах не снилось.

***

Тем временем Изуку стоял в узком переулке портового района. Перед ним на грязном асфальте лежал человек — мелкий грабитель, который решил, что одинокий ребенок в капюшоне станет легкой добычей. Ошибка стоила ему пробитого плеча. В руке Изуку сжимал простой стальной нож. Кинжал мелко дрожал. — Сделай это, мастер Изуку, — прошипел голос Орочи из темноты. — Его нить всё равно гнилая. Он не доживет до рассвета, так устроена его судьба. Ты лишь помогаешь ему пересечь реку. Изуку сглотнул вязкий ком в горле. В его голове всё еще жил тот мальчик, который собирал карточки с Всемогущим и верил, что каждая жизнь священна. Но реальность... реальность была другой. Ему нужны были деньги на лекарства для матери, на счета, которые продолжали приходить, на еду. Этот человек пытался его убить. — Я... — Изуку зажмурился. Резкий выпад. Хлюпающий звук стали, входящей в плоть. Мидория отскочил назад, тяжело дыша. Его стошнило прямо там же, у кирпичной стены. Руки были испачканы в чем-то теплом и липком. Нож в его руке вспыхнул и исчез, вернувшись в татуировку, словно впитывая пролитую кровь. — Это... это не как в кино, — прошептал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Оно не исчезает. Вес... я чувствую его вес. — Это вес души, — мягко ответил змей. — Со временем ты привыкнешь. Харон не может быть мягким, Изуку. Река Стикс не прощает слабости. Изуку поднял с земли выпавший кошелек грабителя. Внутри было немного — несколько смятых купюр, которых хватит лишь на пару дней. Он посмотрел в сторону горизонта, где над городом возвышался силуэт горы, на которой располагалась академия Юэй. Его старая мечта. «Зачем мне теперь туда?» — подумал он. — «Стать героем? Спасать людей с улыбкой, когда мои руки пахнут сталью и смертью?» Но чем больше он размышлял, тем отчетливее понимал: Юэй — это идеальное прикрытие. Лучшая школа для героев — это место, где никто не заподозрит в тихом ученике проводника мертвых. К тому же, Орочи намекал, что в архивах академии могут быть зацепки о «необычных причудах», которые на самом деле были проявлениями древних сил. Возможно, там он найдет способ вытащить отца из его бесконечной «командировки». — Я поступлю в Юэй, — твердо сказал Изуку, обращаясь скорее к самому себе, чем к змею. — Я буду играть в их игру. Я стану «героем» при свете дня, чтобы ночью иметь право делать то, что должен. Он поправил капюшон и вышел из переулка. Он всё еще был ребенком, которому хотелось плакать от страха и одиночества, но кровь Харона, пульсирующая в жилах, заставляла его идти вперед. У него была должность. У него был долг перед матерью. И если ради этого ему придется стать самым странным «героем» в истории академии — так тому и быть. Нож в его татуировке пульсировал, словно требуя новой платы, и Изуку знал: завтрашняя тренировка на пляже будет еще тяжелее. Ему нужно было научиться убивать так, чтобы сердце при этом больше не вздрагивало. Даже если это означало убить в себе самого себя.