Дух и страхи

Тренировки на Дагоба становились всё более изнурительными. Изуку сидел на ржавом капоте старого грузовика, прижимая ладонь к левому боку. Под ребрами ныло — там, где под кожей зародилось что-то новое, тяжелое и холодное. — Ты сегодня слишком задумчив, — прозвучал голос Орочи. Змей не шипел, как искуситель из легенд. Теперь его голос звучал скорее устало, с легким оттенком сухого британского юмора. — В твоем возрасте мне полагалось думать о латыни и о том, как не испачкать панталоны в лондонской грязи, а не о том, как проткнуть ближнего своего. Изуку поднял голову. — Ты раньше был человеком? В Англии? Змей лениво скользнул по плечу мальчика, материализуясь в призрачном мареве. — Конец девятнадцатого века был скверным временем для мечтателей, мастер Изуку. Дым заводов, вечный смог над Темзой и запах нищеты, который не мог перебить даже самый дорогой табак. Я тоже когда-то верил, что мир можно спасти законами и этикой. Но смерть... она одинаково пахнет и в трущобах Ист-Энда, и в Букингемском дворце. Я совершил ошибку, решив, что смогу обмануть Переправу. Теперь я здесь — твой гид в мире, который ты еще не готов понять. — Значит, ты не просто дух? Ты — наказанный? — Изуку посмотрел в желтые глаза змея. — Мы все здесь в какой-то степени наказаны, — уклонился от прямого ответа Орочи. — Хватит лирики. Попробуй достать «связующее звено». Это сложнее, чем клинок. Это требует не просто ярости, а контроля над чужой волей. Изуку глубоко вздохнул и сосредоточился на пульсации в левом боку. Боль была другой — не острой, как от ножа, а тупой и тянущей, словно из него вытягивали сухожилие. С тихим лязгом из-под края его футболки выскользнуло первое звено. Затем второе, третье... Тяжелая железная цепь, покрытая налетом ржавчины и инеем, медленно выходила из его тела. Она не висела мертвым грузом, а извивалась в воздухе, словно живое существо, подчиняясь движениям его мыслей. — Это... — Изуку коснулся звеньев. Они были ледяными. — Зачем мне цепь? — Чтобы удерживать тех, кто пытается сбежать с лодки, — ответил Орочи. — Или тех, кто еще не понял, что их время вышло. Но будь осторожен: она питается твоим чувством вины. Чем тяжелее у тебя на сердце, тем неподъемнее будет сталь. Мидория попытался взмахнуть цепью, заставляя её обвиться вокруг бетонной балки. Лязг металла о камень заставил его вздрогнуть. Ему всё еще было не по себе от осознания того, для чего предназначены эти инструменты. — Орочи, ты говорил про свойства. Если я дам ей «пламя» или «яд»... это поможет мне быстрее заканчивать схватки? Чтобы они не мучились? — Благородное стремление, — в голосе змея послышалась легкая печаль. — Попробуй. Сосредоточься на желании «сжечь». Отдай часть своей жизненной силы как залог. Изуку закрыл глаза. Он представил, как цепь вспыхивает темным, потусторонним огнем, который не греет, но обращает в прах. Он почувствовал, как кровь прилила к татуировке, как внутри открылся некий шлюз, готовый забрать плату за магию. — Я плачу! — прошептал он, чувствуя, как сознание начинает плыть от резкой слабости. Но ничего не произошло. Цепь лишь на мгновение окуталась серым дымом и тут же погасла, оставшись всё той же холодной железкой. Изуку повалился на песок, тяжело дыша. Горло горело, а в глазах лопались капилляры, но приношение не было принято. — Почему? — выдохнул он, едва шевеля губами. — Я же... я же отдал. Мне больно, Орочи. Змей спустился к самому лицу мальчика. Его взгляд был серьезным, почти сочувствующим. — Харон не принимает фальшивые монеты, Изуку. Твоя кровь — это лишь физический носитель. Чтобы наделить оружие свойством, ты должен понимать это свойство. Ты не можешь призвать огонь, если в твоей душе только пепел и страх. Ты пытаешься купить милосердие ценой боли, но Переправа не знает милосердия. Ты еще слишком «живой» для таких сделок. Изуку сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь. — Я просто не хочу, чтобы им было больно так же, как мне. — В этом твоя слабость и твоя сила, — Орочи коснулся его лба прохладной чешуей. — Ты — сын Харона, но ты всё еще человек. Это пройдет. Время и опыт — лучшие учителя, хотя их уроки стоят дороже любой крови. * На следующее утро в школе Кацуки Бакуго снова сверлил взглядом спину Мидории. Он заметил, что Изуку стал двигаться иначе. В его походке появилась странная тяжесть, словно он постоянно тащил на себе невидимый груз. А еще — запах. От Деку теперь пахло не старыми тетрадками и жженой карамелью его причуды, а холодным железом и мокрой землей. Кацуки хотел подойти. Хотел наорать, взорвать парту, заставить этого задрота снова стать прежним. Но каждый раз, когда он открывал рот, он вспоминал хруст своего пальца и тот мертвый, серый взгляд. Мидория сидел за партой, глядя в окно. На его левом боку под форменной рубашкой отчетливо проступал рельеф чего-то кольчатого и массивного. Он казался маленьким стариком в теле ребенка, запертым в должности, которую он не выбирал, но которую обязан был нести. И Бакуго, сам того не осознавая, впервые в жизни почувствовал не зависть, а некое подобие жалости, смешанной с глубоким, инстинктивным трепетом перед тем, кем становился его бывший друг.