Дух и страхи

Вечер на Дагоба становился всё холоднее. Изуку сидел на песке, привалившись спиной к ржавому остову какой-то машины. Тяжёлая железная цепь, всё ещё выходящая из его левого бока, змеилась по песку, медленно втягиваясь обратно, словно нехотя возвращаясь в плоть. — Орочи, — тихо позвал Изуку, не открывая глаз. Его голос звучал по-детски слабо, контрастируя с темной мощью, которую он только что пытался пробудить. — Ты сказал, у Харона нет выходных. Что мой отец застрял на этой должности... Но тогда как я вообще появился на свет? Если он прикован к своей лодке и реке, как он мог быть здесь, со мной и мамой? Змей материализовался на колене мальчика, свернувшись кольцом. В свете заходящего солнца его чешуя отливала не столько зеленью, сколько старым, потемневшим серебром. — О, мастер Изуку, вы судите о высших силах мерками лондонских клерков, — в голосе Орочи прозвучала сухая усмешка. — Должность Харона — это не сидение в конторе с девяти до шести. Это бремя духа. Твой отец, Хисаши, был человеком, когда встретил твою мать. Но кровь... кровь в этой семье — это спящий зверь. Когда предыдущий Харон сложил свои полномочия — или, скорее, окончательно истаял, — вакансия должна была быть заполнена. Выбор пал на Хисаши. Его «командировка» началась, когда тебе было всего несколько лет. Он не ушел от вас добровольно — его просто втянуло в механизм мироздания. — Значит, он стал функцией уже после моего рождения... — прошептал Изуку. Ему стало чуть легче: мысль о том, что отец не бросал их ради «работы», согревала. — А я? Если он — паромщик, то кто тогда я? Еще один лодочник в очереди на замену? Орочи приподнял голову, его желтые глаза пристально впились в лицо мальчика. — Нет. Паромщик всегда один, и он привязан к воде. Ему нужен тот, кто будет работать на «берегу». Тот, кто решит, чье время вышло, и поможет душе дойти до причала. В моей старой доброй Англии нас называли по-разному: жнецами, проводниками, тенями... Но если хочешь современное определение, которое поймет твой разум... Змей сделал паузу, словно подбирая слово. — Ты — что-то вроде Ангела Смерти, Изуку. Посланник, обладающий правом обрывать нити. Твои мечи — это не просто причуда, это инструменты жатвы. Твоя цепь — это путы для тех, кто пытается оспорить неизбежное. Изуку вздрогнул. Слово «ангел» обычно ассоциировалось с чем-то светлым и добрым, но в устах Орочи оно звучало как смертный приговор. — Ангел смерти... — Изуку посмотрел на свои ладони. — Но я не хочу им быть. Я хочу спасать людей. — Одно другому не мешает, — мягко заметил Орочи, и в его тоне проскользнула человеческая грусть. — Иногда высшее милосердие — это быстро и безболезненно прекратить страдания. Но я вижу, как тебе тяжело. Каждый раз, когда ты используешь сталь против живого существа, ты ранишь собственную душу. Это признак того, что ты еще не окончательно стал инструментом. В тебе еще много человеческого, Изуку. Больше, чем было во мне в твои годы. * На следующее утро в классе Бакуго вел себя тише травы. Он краем глаза наблюдал за тем, как Мидория садится за парту. Рубашка Изуку с левой стороны подозрительно топорщилась. Когда Мидория наклонился, чтобы достать тетрадь, Кацуки отчетливо увидел под тонкой тканью очертания чего-то массивного и кольчатого. «Это что, гребаная цепь?» — пронеслось в голове Бакуго. Его прошиб холодный пот. Причуда, которая создает холодное оружие — это одно. Но цепь, которая кажется частью скелета, пахнет ржавчиной и могильным холодом... это было за гранью понимания восьмилетнего задиры. Кацуки вспомнил, как Изуку вчера смотрел на него. В том взгляде не было ненависти. Было что-то похуже — безразличие жнеца, смотрящего на сорняк, который он может срезать в любой момент, но просто не считает нужным тратить время. Бакуго сглотнул и впервые за всё время решил не открывать рот. * Изуку же сидел, погруженный в свои мысли. Его пугала правда, открытая Орочи. Ангел смерти. Линчеватель. Будущий герой Юэй. Все эти роли перемешивались в его голове, создавая странный коктейль. «Если я — ангел, то почему мне так бошно от запаха крови?» — думал он. Вчерашний грабитель всё еще стоял у него перед глазами. Изуку помнил, как дрожали руки, когда он наносил удар. Он не чувствовал торжества, только липкий, серый ужас и желание извиниться перед тем, чью нить он только что оборвал. — Тебе придется научиться балансировать, мастер Изуку, — отозвался Орочи в его сознании. — Либо ты примешь свою роль и станешь справедливым судьей, либо тяжесть цепей в твоем боку в один день просто не даст тебе дышать. Изуку крепче сжал ручку, оставляя на бумаге глубокую борозду. Он решил, что если ему суждено быть Ангелом Смерти, он будет тем, кто приносит покой, а не просто забирает жизнь. Даже если для этого ему придется платить кровью, которую Переправа пока отказывалась принимать.

***

Цепь на песке казалась чужеродным, мертвым объектом, но Изуку чувствовал каждое её звено так, будто это были его собственные зубы. Тяжесть в левом боку становилась невыносимой. Металл словно вытягивал из него тепло, оставляя лишь знобящую пустоту. — Я больше не могу… — прохрипел Изуку, пытаясь руками запихнуть холодные звенья обратно под футболку. — Орочи, она не уходит. Она застряла! Змей, обвившийся вокруг ржавой арматуры неподалеку, наблюдал за ним с тем спокойствием, которое присуще только тем, кто видел века человеческих страданий. — Вы пытаетесь бороться с ней, как с диким зверем, мастер Изуку, — отозвался Орочи. — В моем Лондоне говорили: «Нельзя заставить тень вернуться в карман, если ты стоишь на свету». Цепь — это не причуда, которую можно выключить тумблером. Это часть вашего естества. Вы не «убираете» её. Вы должны позволить ей стать вами. — Но это больно! Она режет меня изнутри! — Изуку согнулся пополам, его пальцы вцепились в песок. — Боль — это лишь сопротивление вашего разума, — голос Орочи стал мягче, в нем проскользнули нотки наставника из другой эпохи. — Перестаньте видеть в ней оружие линчевателя. Перестаньте бояться того, что она символизирует. Примите этот вес. Это не кандалы преступника, это якорь, который не дает вашей душе окончательно улететь в бездну после того, что вы делаете в переулках. Изуку закрыл глаза. Он перестал толкать металл. Вместо этого он сосредоточился на ощущении холода в ребрах. Он представил, что цепь — это просто продолжение его воли, длинная, железная рука, которая сейчас просто возвращается домой. «Ты — это я. Я — это ты», — пронеслось в его голове. Раздался странный звук, похожий одновременно на вздох и лязг затвора. Звенья, лежавшие на песке, внезапно дернулись. Одно за другим, они начали плавно, почти бесшумно скользить обратно. Изуку вскрикнул, но не от боли, а от странного, выворачивающего чувства, когда холодный металл пополз внутри его плоти, укладываясь кольцами где-то между легкими и позвоночником. Последнее звено — ржавый, зазубренный крюк — исчезло в небольшом разрезе на боку. Кожа тут же сомкнулась, оставив лишь тонкий, едва заметный след, который быстро затянулся, превращаясь в часть сложного узора татуировки. Изуку упал на спину, жадно хватая ртом воздух. Его трясло. — Получилось… — выдохнул он. — Поздравляю, — Орочи скользнул к нему и замер на груди мальчика. — Вы научились прятать свою суть. Это полезный навык для того, кто собирается играть в «героя» среди смертных. Но помните: теперь этот холод всегда будет внутри. Вы больше никогда не будете чувствовать себя по-настоящему согретым. Изуку приложил руку к боку. Под ладонью он ощущал не мягкую плоть ребенка, а что-то твердое, монолитное. Словно внутри него теперь был стальной стержень. — Это малая цена за то, чтобы не пугать людей, — тихо ответил Мидория. * В школе Бакуго не сводил с него глаз. Он видел, как утром Изуку зашел в класс — его походка стала легче, но в каждом движении чувствовалась какая-то пугающая, механическая точность. Кацуки ждал, когда Деку снова согнется от тяжести, когда под его рубашкой снова проступят кольца цепи. Но ничего не было. Изуку выглядел как обычный мальчик. Слишком бледный, слишком тихий, со шрамом на лице — но обычный. И это пугало Бакуго еще сильнее. «Он спрятал её», — понял Кацуки, и от этой мысли у него по спине пробежали мурашки. — «Он научился скрывать то чудовище, которое в нем живет». Когда уроки закончились, Изуку первым покинул кабинет. Он шел мимо Бакуго, и тот на мгновение уловил странный звук. Не голос, не шепот, а едва слышный, призрачный лязг металла, доносящийся откуда-то из-под ребер Мидории. — Изуку! — внезапно выкрикнул Бакуго, сам не зная зачем. Мидория остановился и медленно обернулся. В его пустых глазах на мгновение отразилось что-то темное, бесконечно старое. — Да, Кацуки? Бакуго открыл рот, хотел сказать что-то злое, привычное… но слова застряли в горле. — Ничего. Просто… иди уже. Изуку едва заметно кивнул и ушел. Он чувствовал, как внутри него, в самом сердце его существа, свернулась тяжелая холодная цепь. Она ждала своего часа. Она ждала новой жатвы. — Ты молодец, — прошептал голос Орочи в его голове. — Ты начинаешь понимать. Ангел смерти не должен звенеть своими цепями раньше времени. Сначала приходит тишина. И только потом — сталь.