Год львицы

«Расизм причиняет вред всем — в том числе и самим расистам».

— доктор ДэШанн Стоукс

      Поскольку Драко оказался последним, кого распределили, профессор Иванова лично проводила его в общежитие своего дома. Они покинули огромную каменную арену и свернули в боковое крыло — невыносимо узкое, тесное, давящее. Удушающее. И вновь Драко накрыла волна раздражения. Горечь от осознания, что он всего лишь сменил одну тюрьму на другую.       Пока они шли, женщина с каменным лицом говорила спокойно и размеренно:       — В этом году в Соскрофу успешно прошли трое переведённых учеников. Ничего необычного, учитывая, что мы — самый малочисленный дом. За всю нашу долгую историю у нас училась лишь небольшая часть студентов.       Драко покосился на неё. Когда-то мысль о том, чтобы выделяться, быть особенным, могла бы вызвать у него подобие гордости. Теперь же ему было всё равно. К тому же новость была неприятной: за ним и без того тянулся министерский след.       — Кто остальные двое? — спросил он.       — Терпение. Скоро узнаешь.       «Классика».       — Тогда хотя бы скажите, что вообще такое дом Соскрофа, — огрызнулся Драко. — Никто так и не дал мне внятного ответа.       Ведьма почесала родинку между бровями, и даже в тусклом свете он заметил жёсткий чёрный волос, торчащий прямо из её центра.       — На это у тебя уйдёт куда больше времени.       Драко уставился в потолок, скрытый в тенях, и снова заговорил:       — Правда, что в Дурмстранге не используют огонь?       — Да.       — Потому что тепло для слабаков? — бросил он с вызовом.       Раздался звук, отдалённо похожий на смешок.       — Это одно из объяснений. Но основная причина уходит корнями в давнюю традицию. Четверо основателей построили эту школу во времена гонений на наш род. Поэтому они и выбрали столь удалённый остров для изучения магии. Поэтому и спрятали крепость глубоко в горах, подальше от чужих глаз. Даже маглы, при всей их близорукости, способны увидеть свет огня за двести миль в Полярную ночь — с ноября по январь, когда солнца нет вовсе. В эти месяцы мы почти полностью полагаемся на Северное сияние, за редкими исключениями.       Они свернули за угол и начали подниматься по неровной лестнице, высеченной прямо в камне. Вокруг стояла кромешная тьма; Драко почти ничего не видел, даже собственных ботинок. Хуже того, камни под ногами покрывал лёд, и ему с трудом удавалось удержаться на ногах. Всё это казалось неоправданно средневековым. Традиции были жалким оправданием тому, что целая школа продолжала жить будто в Тёмные века.       Потом они вышли на парапет, наполовину разъеденный веками ветра и льда. Узкая каменная дорожка была такой же скользкой и уходила в чернильную пустоту по обе стороны. Похоже, четверо садистов, построивших Дурмстранг, не верили ни в свет, ни в перила. Небо по-прежнему оставалось беззвёздным, и Драко казалось, будто он бредёт по дну тёмного океана.       Наконец они упёрлись в тупик. Кирпичная стена перед ними была такой же пустой и безжизненной, как лицо его сопровождающей.       Заметив его замешательство, профессор Иванова откинула рукав мантии и указала на старый, стянутый шрам на предплечье.       — Дверь распознаёт рану от Ритуала распределения, — сказала она и, прижав руку к нижнему правому углу стены — примерно там, где у обычной двери была бы ручка, — показала: — Прижми руку сюда. Вот так. И тебя впустят.       Как она и сказала, кирпич под её ладонью задрожал, зашевелился, и в центре стены появилось небольшое отверстие. Оно расширялось, росло, пока наконец перед ними не раскрылся широкий арочный проём в круглый зал.       Профессор Иванова опустила рукав и ловко шагнула вперёд. Драко последовал за ней.       В общей комнате Соскрофы никого не было — неудивительно, ведь давно перевалило за полночь. Факелов здесь не держали, но помещение тускло освещали белые светящиеся сферы, закреплённые на грубо обтёсанных каменных стенах, словно нитка жемчуга. По-видимому, это и были те самые редкие исключения из правила, запрещавшего любой огонь.       Он моргнул, когда глаза начали привыкать к этому скудному свету.       Это было не похоже ни на подземную гостиную Слизерина, ни на любое место, где Драко доводилось бывать. Комната поражала спартанской суровостью. Голые серые плиты стен, ни единого украшения. Вместо диванов — прямоугольные каменные скамьи, голые, без обивки. Впрочем, на них были наброшены бесчисленные жёсткие шкуры. Такие же шкуры лежали на полу в качестве ковров.       «Окна», если это вообще можно было назвать окнами, оказались бойницами: узкие прямоугольные прорези во внешних стенах, без стекла. Холодный ветер с гор проникал внутрь, и в комнате стоял жуткий холод.       Профессор Иванова заговорила, и её голос гулко отразился от промёрзших стен:       — Все студенты обязаны находиться в помещениях своего дома с двенадцати часов ночи. Проход закрывается с обеих сторон. Если тебя запрут снаружи после этого времени, последует наказание.       Она указала на чернильно-тёмный коридор, наполовину скрытый шкурой, перекинутой через дверной проём.       — Твоя спальня — четвёртая слева. Внутри тебя ждут сундук и расписание занятий. Комнаты общие на весь курс, хотя нам пришлось кое-что переделать, чтобы разместить переведённых. Но условия ты сочтёшь приемлемыми.       Не сказав больше ни слова, она вышла из общей комнаты, оставив Драко наедине с собой.       Он вздохнул и направился туда, куда она указала. По дороге сдёрнул с головы меховую шапку. Тёплая, конечно, но выглядела откровенно идиотски, и носить её дольше необходимого он отказывался.       По обе стороны коридора тянулись дубовые двери с номерами — по одной на каждый курс. Всего восемь, все наглухо закрыты. Наверняка за ними уже спали.       Проведя рукой по взъерошенным волосам, Драко нажал на ручку и открыл дверь четвёртой комнаты.       — Чёрт бы тебя побрал…       Он выругался сквозь зубы, встретившись взглядом с Теодором Ноттом. Тот усмехнулся.       — Я тоже рад тебя видеть, Малфой.       Нотт развалился на кровати с балдахином: ноги вытянуты, спина упирается в задёрнутую занавесь. Каштановые волосы ещё влажные после купания, на шее полотенце, сам он — в чёрной ночной одежде.       Улыбка у него была до омерзения самодовольной.       Драко всегда настораживало в Тео что-то неуловимо неправильное. Нотт был замкнутым даже по меркам слизеринцев: говорил только по делу и почти всегда держался особняком. Так было с первого курса, когда остальные успели спеться, а он выбрал одиночество — сознательно и без сожалений.       «Фрик».       Тео лениво разглядывал Драко, откинувшись на изголовье, затем снял полотенце с шеи и принялся вытирать волосы.       — Не ожидал снова оказаться с тобой в одной комнате, — заметил он.       Драко ничего не ответил и направился к самой дальней кровати. Комната была длинной и узкой; в ней стояло с полдюжины коек, и все, кроме той, что занял Тео, оставались пустыми. Впрочем, это не удивляло: если верить Ивановой, в Соскрофу с их курса попали всего трое переведённых.       Окон не было вовсе. Зато в самом центре зияло пустое очаговое углубление под дрова — как насмешка и предупреждение одновременно: попробуй разведи огонь и получи взыскание.       Вид только сильнее разозлил Драко. Он как раз стянул тяжёлый плащ и швырнул его на покрывало, когда Тео снова заговорил. В голосе у него звенела странная, почти насмешливая нотка:       — Она уже заняла эту кровать, так что тебе лучше выбрать другую.       Драко замер, ошеломлённый.       — «Она»?.. — выдохнул он. — В смысле… здесь живёт девушка?       Тео бросил на него понимающий взгляд.       — Оказывается, в Дурмстранге не придерживаются таких архаизмов, как разделение спален по полу. Это, цитирую, «искусственный конструкт, навязанный обществом и, откровенно говоря, устаревший». Не мои слова — Ивановой. Так что комнаты общие на весь курс. А раз в Соскрофу перевели троих… ну вот мы и здесь. Делим всё.       Драко нахмурился.       За семь лет он ни разу не слышал, чтобы этот фрик говорил так много, и от этого по коже ползли мурашки. Из всех, кто мог оказаться рядом с ним из Хогвартса, судьба выбрала именно чёртового Теодора Нотта? Хуже было бы только одно: если бы третьей соседкой оказалась…       По спине Драко скользнул холодок.       Он резко обернулся к распахнутой двери.       — Кто она?       Тео уже задвигал занавеси вокруг своей кровати с балдахином.       — В каком смысле?       — Кто третий? — повторил Драко.       — А, — отозвался Тео и кивнул на груду багажа у изножья той самой кровати, которую Драко собирался занять. — Сам догадайся.       С гулом в висках Драко подошёл к чемодану, присел и прочитал имя на кожаной бирке.       «Г. Д. Грейнджер»

***

      Драко так её и не увидел. И в спальню той ночью не вернулся. Вместо этого он ушёл в общую комнату. Ни сундука, ни расписания — зато ни одной грязнокровки.       Каменная скамья, которую он приспособил под постель, была мучительно жёсткой даже со смягчающими чарами, а ветер, задувавший в бойницы, пробирал до костей.       Но это всё равно было лучше, чем делить что бы то ни было с Гермионой Грейнджер. Одна мысль о том, что придётся спать с ней в одном помещении, выворачивала Драко наизнанку. Семь лет в одних классах Хогвартса уже были пыткой. А после того, что она и такие, как она, сделали с его семьёй, это переходило все границы.       Сколько бы Поттер ни врал Визенгамоту, всё случилось из-за грёбаного Ордена Феникса. Из-за них они проиграли войну. Из-за них потеряли всё. Из-за них отец оказался в Азкабане, а сам Драко — всего в шаге от того, чтобы угодить в собственный зверинец.       Это было очевидно, как клеймо на грязнокровке: Грейнджер явилась сюда с одной-единственной целью — отнять у него то немногое, что ещё осталось.       Как будто она и так не разрушила достаточно.

***

      — Какой фарс, а не урок, — протянул Драко. — То, что они подпускают этого полукровку хоть на шаг к нам, людям, просто поражает. Почти так же нелепо, как Поттер, рыдающий по мамочке, сидя на метле.       Крэбб ухмыльнулся, а Гойл натянул на голову чёрный капюшон и изобразил дементора. Получилось, по правде говоря, паршиво, но Драко всё равно расхохотался.       Они вместе с остальным классом поднимались обратно к замку после очередного бесполезного урока Хагрида по уходу за магическими существами. Все трое с трудом удерживали при себе экземпляры «Чудовищной книги о чудищах». Они перевязали хищные тома верёвками, но те всё равно умудрялись прокусывать рукава мантий и добираться до рук.       — Господи, ну и дыра, — ворчал Драко. — Готов поспорить, этот великан-идиот мечтает, чтобы нас тут всех сожрали. Что-то вроде мести за Азкабан, куда он загремел в прошлом году. Хотя, если честно, там даже лучше той лачуги, которую великан называет домом.       Громкие шаги заставили Драко обернуться.       Позади по склону поднимался сам Хагрид, разговаривая с Поттером, Уизли и Грейнджер. Троица встретилась с Драко взглядами и напряглась.       Он замедлил шаг и одарил их приторной улыбкой.       «Просто идеально».       Дойдя до ступеней замка, Драко резко дёрнул Крэбба и Гойла, заставляя их остановиться.       — Секундочку, — прошипел он.       До него донёсся голос Хагрида:       — Ничё не выйдет, Рон. Весь комитет в кармане у Люциуса Малфоя. Я просто постараюсь, чтобы оставшееся время у Клювокрыла было самым счастливым в его жизни. Я ему это должен…       Затем Хагрид развернулся и побрёл обратно к своей хижине, уткнувшись в грязный пастельный платок.       Глаза Драко блеснули злобой.       — Вы только посмотрите, он рыдает! — выкрикнул он так громко, что гриффиндорцы обернулись. — Видели хоть раз что-нибудь настолько жалкое? И это наш преподаватель!       В ответ Поттер и Уизли рванулись вперёд, брызжа слюной от ярости. Их лица залились самым прекрасным оттенком красного — зрелище, от которого улыбка Драко стала шире.       Оба двинулись к нему, а он уже не спеша вытаскивал палочку из кармана, обдумывая выбор проклятия.       БАМ!       Мир потерял всякое направление.       Оглушённый Драко пошатнулся назад, вцепившись в щёку.       Мысли оборвались. Затем по лицу поползло жгучее покалывание — по тому месту, куда Грейнджер только что ударила его. Его. Ударила всей силой своей грязной руки.       Остальные застыли в оцепенении, а Грейнджер снова замахнулась.       — Не смей называть Хагрида жалким, ты, мерзкий, отвратительный…       — Гермиона! — слабо выдавил Уизли и попытался перехватить её руку.       — Отстань, Рон! — Грейнджер выхватила палочку и направила её Драко прямо в висок.       Драко сделал ещё шаг к замку, моргая и глядя на кончик её палочки, из которого сыпались искры, прожигая траву. Одной рукой он всё ещё прижимал щёку, и теперь ему стало дурно.       Растерянные Крэбб и Гойл уставились на него, ожидая приказов.       — Пошли, — пробормотал Драко.       И уже через мгновение все трое рванули к проходу в подземелья. Ученики кричали, когда они проносились мимо, а профессора что-то говорили им вслед. В какой-то момент они налетели на Почти Безголового Ника и на секунду оказались окутаны облаком ледяного пара.       Они не остановились, пока каменная дверь гостиной Слизерина не захлопнулась за ними, отрезав их от остального замка. Крэбб и Гойл сползли по стене в попытках отдышаться после безумной пробежки.       Драко направился дальше, в мужской туалет. Там он опёрся о фарфоровую раковину и уставился в зеркало широко распахнутыми глазами.       От уха до переносицы тянулись толстые розовые полосы — точь-в-точь по форме ладони. Кожа всё ещё горела, будто по ней прошлись ядом. В животе мерзко шевельнулось.       Эта тварь до него дотронулась, и теперь он был грязным.       «Грязный. Мерзкий».       Тяжело дыша, Драко рванул кран с горячей водой. Воздух тут же наполнился паром. Он схватил первый попавшийся кусок мыла, прижал к коже и начал яростно тереть. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Снова и снова. Он так сильно сжимал зубы, что прокусил щёку. Вверх и вниз, пока во рту не появился вкус желчи.       Она его осквернила — как всегда говорили… книги и его мать. Как всегда предупреждали.       «Грязный».       Каждый вдох резал лёгкие, будто осколками стекла.       Он тёр щёку так долго, что кожа покраснела и воспалилась. В конце концов, от сдирания слоя за слоем у него образовалось множество ссадин и пошла кровь.       Он не остановился.       «Грязный».       Драко продолжал тереть щёку.       «Грязный. Мерзкий. Отвратительный».       

***

      Драко резко проснулся и прижал ладонь к щеке: фантомная боль не отпускала его. Память о ней. Он сорвал перчатку и провёл холодными пальцами по коже, но ничего не нащупал.       Спустя несколько мгновений он сел.       Первый утренний свет лился через открытые бойницы, и вместе с ним внутрь заносило мелкую снежную крупу. Под каждым проёмом уже лежали сугробы, превращая общую комнату в маленькую тундру. Казалось, он застрял в ледяной пещере.       А щёку всё равно жгло.       Никого рядом не было, когда Драко сбросил меховую шкуру, служившую ему одеялом, и неловко поднялся на босые ноги. Коридор общежития тоже пустовал, и он невольно задумался, есть ли вообще в Соскрофе кто-то ещё, кроме фрика и грязнокровки.       Но ненадолго. Он найдёт директрису и потребует перевести его в другой дом — сразу после того, как выяснит, куда распределили остальных. Он не останется здесь ни на секунду дольше необходимого. Ни за что.       Покинуть Дурмстранг было невозможно. Иначе он уже направлялся бы обратно в Британию — пусть даже вплавь. Но нет: благодаря высочайшей, благотворительной, милосердной щедрости Министерства он оказался заперт здесь вместо Азкабана. И если он нарушит условия испытательного срока, то окажется в камере рядом с отцом, без права на апелляцию. Это была бы всего лишь смена клетки.       Драко бродил по коридору, пока не нашёл уборную, с облегчением отметив, что, по крайней мере, она разделялась по полу. Почему Дурмстранг запрещал огонь во имя традиций, но при этом был достаточно безумен, чтобы смешивать спальни, оставалось для него загадкой. Полным абсурдом.       Уборная удивила его. Она оказалась куда современнее, чем он ожидал: чистый серый кварц и чёрная фурнитура. Два ряда раковин на пьедесталах и безупречные душевые кабины напомнили ему элитный оздоровительный курорт.       Он подошёл к ближайшему зеркалу, наполовину ожидая увидеть отпечаток ладони — тот самый, что исчез пять лет назад, но всё ещё казался выжженным на коже. Впечатанным, как невидимое клеймо.       Драко сам не заметил, как уже тянулся к мылу, яростно оттирая несуществующий след. Тот, что до конца не сотрёшь. Вверх и вниз. Мыло жгло глаза. Вверх и вниз. Щека краснела, наливалась злостью.       «Грязный. Мерзкий».       Когда от бруска осталось лишь тонкое мыльное ребро, он наконец почувствовал себя… чистым.       Ополоснувшись, Драко наложил чистящие чары на мятую красную форму и решил не возвращаться в спальню. Ни за что.       Но он едва успел выйти в коридор, как снова увидел её.       Грейнджер выходила из женской уборной прямо напротив. На ней был тонкий купальный халат, сползавший с плеч, в руках — корзинка для душа, набитая крошечными флаконами. Волосы у неё были убраны не так, как обычно: закручены в странный круглый узел на затылке, как у других студенток Дурмстранга, а изо рта торчала магловская зубная щётка.       Оба замерли.       Глаза Драко распахнулись.       Инстинктивно он отшатнулся назад и захлопнул дверь так, что треснуло зеркало. Реакция была нелогичной, он это знал. Знал. Чёрт побери, знал.       И всё же вот он: избегает Грейнджер, пялится в узорчатое дерево двери вместо её лица.       Хуже того — снаружи раздался её смех. Над ним. Тихий, издевательский, сквозь тонкую деревянную панель. Будто он какая-то краснеющая школьница. Конечно, они с Тео, небось, всю ночь провели вместе. Болтали, смеялись над ним в этой проклятой спальне. Наверняка и в его сундуке успели покопаться. И над этим тоже посмеялись.       Слабая надежда, мелькнувшая при мысли о переводе в другой дом, погасла, когда ледяной ком разлился внизу живота.       Драко рванул дверь обратно.       Её уже не было.