Год львицы

«И всё же это правда — кожа может значить очень многое. Моя означает, что любой мужчина может ударить меня в общественном месте и не бояться последствий. Она означает, что мои друзья не всегда хотят показываться со мной на улице. Она означает, что сколько бы книг я ни прочла и сколько бы языков ни выучила, я всё равно никогда не буду ничем иным, кроме диковинки — вроде говорящей свиньи».

— Сюзанна Кларк

      Если бы Драко пришлось описать свой ноябрь одним словом, он выбрал бы «одурманивающий».       Снаружи ничего не менялось. Он переходил от занятия к занятию строго по расписанию: дуэли по понедельникам, средам и пятницам с утра; зельеварение — в промежутках между ними. После обеда — магия крови: они наконец-то продвинулись от картомантии к чему-то менее расплывчатому. А дважды в неделю по вечерам была криптозоология с профессором Сангвини — изучение смеркута, которого он поймал в канун Самайна, прежде чем всё полетело к чертям.       Больше всего проблем по-прежнему доставляла ментальная психометрия. Директриса Дорнбергер, по-видимому, давно преодолела любое чувство вины за ложные обвинения в сексуальном насилии и вновь сделала его своей мишенью на занятиях. Она занималась с ним лично, блуждая по тёмным океаническим впадинам, которые он выстраивал в сознании, защищаясь от атаки — словно искала что-то в глубинах его разума.       К счастью, раздел об окклюменции подходил к концу — скоро они перейдут к вторжению в сознание. Драко почти ждал этого: он устал каждую неделю выходить с занятий с раскалывающейся головой, тем более что в доме Соскрофа не было ни минуты передышки.       После того вынужденного разговора, когда Драко пришёл в себя, Тео стал вдвое настойчивее в своей дружелюбности — независимо от того, слушали его или нет. По ночам фрик говорил до хрипоты, вываливая бессмысленные личные подробности, которые лучше было бы оставить при себе: от кровного проклятия, убившего его мать на втором курсе, до любимых квиддичных команд.       И всё же оставаться в спальне было меньшим злом, потому что Грейнджер облюбовала ледяную гостиную за дверью. Каждую ночь она возвращалась из библиотеки за минуту до отбоя, ни с кем не разговаривала, затем сворачивалась калачиком на каменной скамье и засыпала. Или, скорее, делала вид, что спит. К рассвету её уже не было.       Впрочем, рассвета не было — солнце не поднималось уже несколько недель. Днём на горизонте иногда появлялось тусклое жёлтое сияние, но не становилось ярче. Он бы совсем потерял счёт времени, если бы не строгий учебный распорядок, вынуждавший его оставаться рядом с Грейнджер, несмотря на напряжение между ними.       За исключением заранее запланированных дуэльных спаррингов, Грейнджер держалась от него как можно дальше. Шпионка из неё выходила паршивая. Если её действительно прислали следить за ним для Бруствера, она больше не старалась. Она намеренно избегала его: уходила из комнат, куда он входил, выбирала боковые коридоры, ела в одиночестве вместо того, чтобы сидеть в Главном зале с остальными. Никогда не встречалась с ним взглядом.       Впрочем, это не имело значения.       Одурманивающий — вот каким был этот ноябрь.       Казалось, чем дольше длилась Полярная ночь, тем сильнее его затягивало в забытье, а мир вокруг темнел, пока осень окончательно не уступает место зиме.       Транс Драко прервался лишь на уроке зельеварения девятнадцатого ноября, когда профессор Эллингсбоу перешёл к теме, которой в Хогвартсе они никогда не касались: алхимии — изучению философии и химии с целью превращать неблагородные металлы в золото, лечить болезни и продлевать человеческую жизнь.       Алхимия полностью её захватила, и в тот день Грейнджер была ещё более невыносимо демонстративной, чем обычно. Эллингсбоу едва успел закончить вступление, как её рука снова — уже в пятый раз — взметнулась вверх.       Брови пожилого профессора зельеварения приподнялись.       — Что теперь?       Выпрямившись на стуле, Грейнджер сказала:       — Вы упомянули, что одна из базовых целей алхимии — предотвращение старения, но Николас Фламель открыл способ сделать это сотни лет назад. Вы хотите сказать, что существует другой рецепт эликсира жизни?       — Это и так очевидно, — ответил Эллингсбоу.       — Значит, существует больше одного философского камня?       Эллингсбоу раздражённо скривился и заговорил скрипучим голосом, напоминающим скрежет дверной петли:       — Если бы одну отрасль магии можно было свести на нет одним-единственным камнем, существование которого даже не подтверждено, алхимия не продержалась бы столько веков.       — То есть вы считаете, что он не реален? — настаивала Грейнджер, раскрасневшись от возбуждения. — Но я его видела. Ну… по крайней мере, мой друг Гарри видел — в моей прежней школе.       Профессор Эллингсбоу покачал головой.       — Вы меня неверно поняли. Способов освежевать дракона куда больше одного.       Сбитая с толку идиомой, Грейнджер нахмурилась:       — То есть… существует несколько философских камней?       Из дальнего конца лаборатории раздался резкий смешок, и Драко оторвал щёку от холодной поверхности стола, чтобы понять, откуда он донёсся. Внезапно ему стало интересно.       Олеандр покраснела от злости, уставившись на Грейнджер с привычной, ядовитой ненавистью. Видимо, она решила, что это идеальный момент возобновить травлю грязнокровки после недель выжидания. С тех пор как Вульф напал на неё в подземном квиддичном стадионе, инцидентов не было — все вели себя осторожно, как только по школе разнеслись слухи о связях Грейнджер с Министерством магии. Слишком многие боялись последствий для собственных досье.       Почти наверняка именно поэтому Поттер и раскрыл Грейнджер на допросах — чтобы прекратить издевательства. Блестящий козырь, сработавший ровно на девятнадцать дней.       Драко снова опустил голову на стол, желая, чтобы сталь была не такой ледяной — но не настолько, чтобы ради этого что-то делать.       Олеандр начала тявкать:       — Нет никакого смысла объяснять алхимию ей, профессор. Это всё равно что вручить палочку говорящей свинье.       Девчонки вокруг Олеандр захихикали, подбадривая её.       — Возможно, вы не слышали, но грязнокровку прислали сюда, чтобы внедриться в нашу школу ради извращённой, чужой повестки. Она здесь не по праву, так что учить её — пустая трата времени. Скажите ей мыть колбы и перестать паразитировать на тех из нас, кто действительно пришёл учиться.       К этому моменту к насмешкам подключились и другие ученики Уцилены. Они показывали непристойные жесты из-под рукавов и швыряли в Грейнджер свернутые клочки пергамента. Бумажный мусор скапливался на полу вокруг её пустого стола.       Как и сам Драко, класс вдруг оживился — так, как не оживал уже несколько месяцев, — и он почувствовал, как осторожность уступает место старой, знакомой враждебности. Потому что хуже грязнокровки-магла может быть только грязнокровка-доносчица.       Грейнджер игнорировала всех, уставившись прямо на доску. Даже когда в неё летели бумажки и мусор, запутываясь в сложном венце из кос вокруг тёмных волос — тех самых, которыми он утром невольно любовался в спальне, — напоминавшие причёску сквибки-трактирщицы и теперь безнадёжно испорченные.       Гул насмешек нарастал.       Профессор Эллингсбоу задумчиво накручивал на палец свою редкую седую бороду, оценивая Грейнджер. Он делал это мучительно долго, не вмешиваясь — не меньше минуты.       Затем он повернулся к доске, начал выводить список инструкций и согласился:       — Мисс Олеандр права: никаких дополнительных вопросов от посторонних. Ни сегодня, ни до конца семестра.

***

      После этой вспышки страсти быстро улеглись. Эллингсбоу с трудом пробубнил одну-единственную главу, а затем велел всем молча читать учебники и вернулся к своему позднему утреннему сну. Драко тоже задремал.       К обеду он уже был на ногах и шёл за Милисентой и Дафной по сети катакомб под школой. Остальные выбрались наверх другими путями, но их группа задержалась: Милисента в четвёртый раз за месяц пролила свой тоник, и их оставили после урока. В итоге они безуспешно пытались найти новый короткий путь в Главный зал, споря на ходу.       — Здесь налево, — заявила Милисента, указывая в боковой тоннель, освещённый люминесцентными сферами, выстроенными нитью жемчуга.       Дафна вздохнула и показала в противоположную сторону.       — Нет, направо. Я уверена, я знаю карту всей школы.       — Я тоже, — упрямо возразила Милисента.       Они остановились на развилке, препираясь; голоса эхом отражались от каменных стен, и головная боль Драко усиливалась.       И вдруг в тоннеле стало тихо.       Эта внезапная тишина заставила его поднять взгляд: девушки смотрели на него.       — Ты вообще слышал, что я сказала? — холодно спросила Дафна. — Твой голос решающий. Выбирай.       Драко вздохнул, потёр болезненное место между бровями и оглядел варианты. Оба тоннеля выглядели одинаково — он никогда не утруждал себя чтением карты, — поэтому выбрал наугад.       — Пойдём налево.       Милисента самодовольно ухмыльнулась, словно выиграла у Дафны соревнование. Настолько самодовольно, что её поросячий нос так и оставался сморщенным до конца пути по лабиринту.       Когда они вышли не к Главному залу, а к ряду классов в южном крыле, стало ясно: они свернули не туда. С таким темпом на обед им не успеть — просто охренительное развитие событий.       Настроение у всех испортилось. Дафна и Милисента продолжали цапаться, как дворовые кошки, бродя по южному крылу, а Драко зажимал уши, пытаясь их не слышать.       Он щурился от боли, когда заметил движение за арочным проёмом и уловил звук, похожий на женский голос.       Он уставился туда.       — Найду вас позже.       — Иди уже, — раздражённо бросила Дафна, отмахиваясь и снова возвращаясь к спору. Милисента его просто проигнорировала.       Чем ближе они подходили, тем яснее становился голос — конечно же, Грейнджер. Похоже, после того позора на уроке зельеварения она сорвалась.       Драко не знал, почему вошёл.       Почему он наложил дезиллюминационные чары и тихо проскользнул внутрь, чтобы она не заметила? Почему остался, даже поняв, что это девичий туалет и Грейнджер здесь одна? Почему не смог отвернуться, увидев, как она прислонилась к раковине — невыносимо уязвимая — и, глядя в зеркало, распутывает спутанные волосы?       Кудри были перепачканы чернилами, к ним липли клочки пергамента; всё это стекало на белый фарфор раковины. Кто-то вылил всё ей на голову. Она плакала. Слёзы текли вперемешку с чёрным пигментом.       Крик за дверью заставил Драко обернуться.       Он отступил в кабинку.       — Думала улизнуть? Но от своей вони тебе не спрятаться, Грейнджер. Этот смрад всегда делает тебя лёгкой добычей.       Драко заглянул в щель кабинки.       Олеандр и ещё две уциленки — Аалдхарг и Морозова — загоняли Грейнджер в угол туалета. Все трое держали палочки наготове. Грейнджер, ожидая схватки, искала свою; с истёртого кончика срывались искры.       Но Грейнджер не подняла палочку.       — В этом нет смысла, Афина. Мы можем…       — НЕ СМЕЙ ПРОИЗНОСИТЬ МОЁ ИМЯ СВОИМ МЕРЗКИМ МАГЛОВСКИМ РТОМ! — заорала Олеандр, шагнула вперёд и резко толкнула Грейнджер в раковину. Удар отозвался дрожью в кабинке. Грейнджер закашлялась кровью.       Она всё равно не ответила.       Тогда Аалдхарг и Морозова схватили её за руки, выкручивая их так, что вместе с тканью тянулась кожа, пока Грейнджер пыталась вырваться — из их хватки, из троицы ведьм, из пальцев Олеандр, вцепившихся в её косу. Они провоцировали её на ответ.       — Сколько времени ты на это угробила? — прошипела Олеандр, дёргая за уже испорченные косы. — Часы, небось. Забавно, потому что мы сделали себе такие же на прошлой неделе. Но это ведь невозможно — ты же знаешь, что воровать нельзя, да?       Обвинение было нелепым. Просто повод загнать маглорождённую в этот туалет. И просчёт. Потому что Драко видел опасный огонь, вспыхнувший за залитыми слезами глазами Грейнджер. Видел, как её пальцы сжали рукоять палочки; как в голове закрутились шестерёнки.       И всё же она ничего не предприняла.       — ОТВЕЧАЙ МНЕ!       Раздался глухой удар, когда затылок Грейнджер с размаху впечатался в зеркало; стекло разлетелось осколками. Кровь залила треснувшую поверхность. Затем раздался тошнотворный хруст — три пары ботинок давили стекло. Олеандр отдёрнула руку для нового удара.       — Не смей.       Драко стоял за спиной Олеандр. Та замерла.       — Кто это…       Шипение прорезало воздух — маскировка исчезла. Лица девушек вытянулись и побелели. Морозова и Аалдхарг отпрянули, отпустив Грейнджер, и поспешно спрятали палочки.       Однако хватка Олеандр лишь усилилась. Удивление сменилось настороженностью: перед ней внезапно появился человек, который, как она знала, ненавидел маглорождённую ничуть не меньше их самих.       — Если ты пришёл сделать это сам, Малфой, то пожалуйста, — сказала она с почтительной улыбкой, толкая Грейнджер вперёд, будто преподнося приз.       Несколько секунд Драко всматривался в Олеандр. Зрачки были нормальными, не распахнутыми в безумии. И, в отличие от их прошлой встречи, сегодня она могла говорить — понимала.       Он перекрутил палочку между пальцами и тихо произнёс:       — Проваливайте. Немедленно.       — Что? Почему?       В ответ Драко сжал ладонь — и зеркала за спинами уциленок разлетелись вдребезги. Стекло осыпалось сверкающим дождём, осколки с грохотом падали и катились по полу.       Одна из девушек вскрикнула.       Но Олеандр лишь моргнула, ошеломлённая.       — Ты… ты что, защищаешь грязнокровку?       — Я, блядь, повторять не стану.       На короткое, разрушительное мгновение их настигло понимание. Олеандр отпустила руку Грейнджер, подала знак Морозовой — и все трое поспешно выскочили из туалета, хрустя стеклом под подошвами. Их шаги гулко отдавались в коридоре, пока не стихли вдали.       И внезапно они остались одни.       Одни — после недель уклонения друг от друга в игре, смысла которой они не понимали и которую, он подозревал, ненавидели оба. Это было похоже на пробуждение после долгого лунатического сна.       И всё же Драко не знал, что сказать — как и в ту ночь Самайна, когда тщетно искал Грейнджер. Он избегал её взгляда, уставившись на единственное уцелевшее зеркало за её спиной — с багровыми, рваными трещинами, расползающимися паутиной от удара.       Она осела на пол.       В следующий миг Драко уже стоял на коленях, осторожно приподнимая её голову, чтобы осмотреть зияющую рану. Он прошептал те же слова, что и тогда — на балконе, в библиотеке после их ночного бегства по школе. Снова и снова, по жестокому кругу, который никак не хотел разорваться.       — Вулнера Санентур.       Сеть порезов на её коже медленно затягивалась, кровь останавливалась. Но последствия тупого удара поддавались не так легко: вокруг ран оставались припухлость и жар, несмотря на исцеляющее заклинание.       После нескольких попыток он помог Грейнджер сесть и прислониться к стене, подставив ладонь под её голову, чтобы она не касалась ледяной плитки. Когда её дыхание выровнялось, он почувствовал, как уходит напряжение с её лица.       — Я отведу тебя в больничное крыло, — сказал он.       Грейнджер ответила твёрдо:       — Не сейчас. Не пока у них есть шанс уйти.       Его накрыла волна ярости.       — Зачем ты это делаешь? — потребовал он. — Они хотят, чтобы тебя исключили или убили, а ты их прикрываешь и буквально умоляешь, чтобы тебя снова избили. Ты сама рисуешь мишень у себя на спине. Ради чего? Чтобы состряпать дело против Дурмстранга? Закрыть школу навсегда? Или тебе правда нравится, когда тебя рвут на части?       Она покачала головой и тут же поморщилась от боли.       — Ты всё равно не поймёшь.       — Не пойму, если ты отказываешься объяснять, — парировал Драко.       Её лицо потемнело. Она подтянула колени к груди, словно животное, защищающееся от холода.       — Олеандр ударила меня не настолько сильно, чтобы я забыла, как ты отказался слушать мои объяснения. Не обвиняй меня, если сам не захотел слышать.       В этих словах было достаточно правды, чтобы резкие фразы застряли у Драко в горле. Он выдохнул и сел рядом с Грейнджер, прислонившись спиной к стене. Провёл рукой по полу между осколками разбитого зеркала, перебирая их, словно морское стекло, зарытое в песке.       — Ты могла справиться и без меня, — сказал он. — На дуэлях ты держишься отлично. Даже трое против одного — не причина сдаваться. Я знаю, что ты не слабая. И что ты здесь не только из-за Министерства. Это был предлог, чтобы тебя приняли. Иначе ты бы не избегала нас… меня. Так что объяснись.       Возникла пауза.       — Ты когда-нибудь слышал о Гринсборо? — медленно спросила Грейнджер.       — Нет, — признал Драко, проводя ногтем по самому большому осколку стекла, на поверхности которого темнела кровь. Он чувствовал, как её взгляд прожигает его, пока она говорила.       — Первого февраля тысяча девятьсот шестидесятого года четверо студентов на юге Америки сели за стойку кафе, где темнокожих не обслуживали. И возвращались туда каждый день. Даже когда полиция их травила, когда им кричали оскорбления в лицо и поливали кетчупом, они не отвечали насилием. Они просто читали меню и снова просили обслужить их наравне со всеми.       Она протянула руку и забрала стекло у Драко.       — Один акт неповиновения стал началом движения из семидесяти тысяч человек, которые боролись с сегрегацией мирно.       — В том, что делали с тобой весь год, нет ничего мирного, — сказал Драко, наблюдая, как она снова и снова переворачивает стекло в ладони, словно наматывая невидимую нить на его рваный край.       Драко, разумеется, смутно понимал, о чём она говорит. Но эти проблемы не касались их мира — по крайней мере, насколько он знал. Здесь всё было глубже, чем цвет кожи. Именно поэтому Пэнси рассталась со своим безымянным венгром-полукровкой, и именно поэтому Милисента навсегда останется «половиной ошибки».       — Это не одно и то же, — решил он. — Здесь имеет значение кровь.       — Это неправда, — ответила Грейнджер, снова поворачивая осколок.       Драко медленно выдохнул.       — Соглашайся или нет — такова реальность. Ты одна в месте, где тебе никогда не стать своей. Чужая среди тех, кто уверен, что ты украла их магию.       Их взгляды встретились.       — А во что веришь ты, Малфой? — спросила она, не отводя глаз. — Я правда та, кем они меня называют?       Он уставился на неё в ответ.       — Я думаю, ты изображаешь жертву.       Взгляд Грейнджер опустился.       — Перед тем как попросить Кингсли поручиться за моё зачисление, я дала себе обещание, — сказала она тише. — Я пообещала подставлять другую щёку, как бы сильно меня ни били. Потому что если я этого не сделаю, я лишь докажу им, что они правы насчёт таких, как я: что мы все агрессивные, жестокие воры. Я первая маглорождённая здесь за семьсот лет, но я не хочу быть последней. Поэтому я не могу опуститься до их уровня. Я должна быть намного выше этого.       — Это не обязательно.       — Я с тобой не согласна.       Драко рассмеялся — глухо, без намёка на веселье. Его смех тут же потонул в звоне колокола, объявившего конец обеденного перерыва.       Когда по коридору за туалетом эхом раздались шаги, он опустил взгляд и увидел, как Грейнджер трёт лицо — безнадёжно перепачканное слезами, чернилами и кровью.       Когда он заговорил снова, в его голосе уже звучало обвинение:       — Поэтому ты спрашивала об эликсире жизни? Из-за выдуманного движения, которое в итоге стоит тебе собственной?       — Нет, — прошептала Грейнджер. — Но всё связано.       Она устало уронила голову ему на плечо — жест, на который, казалось, не имела права. Потом сползла ближе и уткнулась лицом в жёсткий мех его плаща.       — Не веди меня в больничное крыло, — попросила она тише. — Пока я не отдохну. Я не готова возвращаться наружу.       Она прижалась ещё теснее.       И на один долгий, сбивчивый удар сердца Драко замер… а потом вытянул ногу, устраиваясь удобнее на холодном полу. Он наклонил голову к её макушке, не оказывая давления. Чувствовал, как Грейнджер дрожит, как слёзы снова текут. Чувствовал усталость, исходящую от её перепачканной кровью кожи. Он и сам был измотан.       Следующие несколько минут тянулись мучительно медленно. Драко осторожно выбирал осколки стекла из её волос, пока она тихо плакала.       По крайней мере сейчас казалось, что она важна.       Что заслуживает большего.