Глава 32: Некромантия
9 апреля 2026 г., 20:33
«Все перемены, даже самые желанные, несут в себе долю печали. Ведь то, что мы оставляем позади, — часть нас самих. Мы должны умереть для одной жизни, прежде чем войти в другую».
— Анатоль Франс
Малфой, По состоянию на сентябрь этого года Институт древних искусств Дурмстранг насчитывает ровно семьсот семьдесят четыре года. За всё это время через его железные ворота прошли десятки тысяч студентов — преимущественно чистокровных. Судя по тому, что мне удалось узнать, после выпуска непропорционально большое число из них становится государственными служащими в разных странах Европы, меньшая часть продолжает обучение в аспирантуре. Многие же выбирают иной путь — спортивную карьеру. За годы существования Дурмстранг выпустил столько же профессиональных игроков в квиддич, сколько и тёмных волшебников. Возможно, тебе будет интересно узнать, что, несмотря на столь долгую историю, Попечительский совет разрешил студентам посещать Лонгьир всего шестнадцать месяцев назад. Это изменение политики стало возможным благодаря настойчивости директрисы Дорнбергер — той самой, что настояла на моём зачислении вопреки возражениям Совета. Начало выдалось непростым. В первый год произошло несколько случаев так называемой «травли маглов» — нападений на людей немагического происхождения. Почти каждый месяц Норвежскому бюро магии приходилось направлять мракоборцев в деревню, чтобы применять к пострадавшим «Конфундус». Большинство виновников были из Вулверина и Уцилены. Кульминация произошла 20 декабря 1997 года, когда группа уциленцев напала на местного жителя лишь за то, что он не волшебник. Его избили так, что шрамы остались на всю жизнь. И по совпадению это был самый тёмный день Полярной ночи. Возможно, это стало тревожным сигналом для директрисы и некоторых преподавателей. Однако вместо того чтобы закрыть программу посещений Лонгьира, они поступили наоборот — увеличили частоту поездок. Сделали ставку на регулярный контакт с маглами, а не на изоляцию. К счастью, новых случаев травли официально не зафиксировано. Хотя более циничный взгляд мог бы подсказать, что агрессия просто ушла за закрытые двери. Как бы то ни было, я рада, что нам по-прежнему разрешено бывать в Лонгьире, несмотря на непростую историю. Это даёт студентам возможность общаться с маглами напрямую. Без шага вперёд, пусть даже неуклюжего, Дурмстранг мог бы провести в изоляции ещё семьсот лет. Если говорить о личном, почта Лонгьира — единственный способ писать родителям. После возвращения памяти они не в восторге от сов, зато понимают, почему я заканчиваю школу в Норвегии, а не в Шотландии. Можно сказать, они даже рады — ведь в детстве читали мне рождественские истории о Северном полюсе. Они всегда ждут писем о моей жизни здесь. К слову, завтра вторая суббота месяца, а значит, нам разрешено посетить Лонгьир. В этот раз я собираюсь выбраться за пределы деревни — к заброшенной угольной шахте, где теперь пасутся стада диких северных оленей. Говорят, если идти строго на восток от деревни до вершины Хьортфьеллет, есть шанс встретить Старого Святого Ника. Увидимся там в субботу в три часа. Гермиона***
Письмо Драко получил за обедом в Большом зале — его филин Алзир уронил конверт прямо ему на колени. На нём не было ни имени, ни печати — да и по почерку всё равно никто бы не узнал, что оно от Грейнджер. И всё же он понимал, что это от неё. Именно поэтому не стал вскрывать конверт за столом. Дождался, пока остальные поднимутся и уйдут на следующее занятие, и только тогда, сославшись на задержку, остался читать. Он не понимал, почему Грейнджер предпочла письмо разговору в спальне тем утром. Хотя, если не считать библиотеки, они почти не говорили — и уж точно не при его друзьях. Его устраивала эта скрытность, даже если он ещё не решил, пойдёт ли к Хьортфьеллет. И, по крайней мере, это было не очередное письмо Виктору Краму. Содержание письма не выходило у него из головы, когда прозвенел колокол и он вошёл на занятие по магии крови. Все уже сидели и раскладывали учебники. — Вы опоздали, мистер Малфой. Садитесь и откройте двенадцатую главу, — произнесла профессор Иванова. Он перешагнул через длинные полы её мантии и сел рядом с близнецами Рингвольд, те подвинулись, освобождая ему место. Когда внимание профессора переключилось, Драко тихо спросил: — Что я пропустил? Ответила Сильви — как и на тренировках: — Сегодня начинаем некромантию, — прошептала она. Холод скользнул по коже. С тех пор как он себя помнил, одна лишь мысль о воскрешении отзывалась в нём глухим, почти необъяснимым отвращением. Он перевёл взгляд на Грейнджер. Она, напротив, подалась вперёд с явным воодушевлением. Листала двенадцатую главу с тревожно знакомой улыбкой — той самой, что появлялась у неё в библиотеке при изучении тёмной магии. Её тянуло к алхимии, а теперь ещё к некромантии, и на его вопросы она никогда не давала внятного ответа. — Мы завершили изучение Кровавого прорицания и успеваем до конца семестра кратко коснуться некромантических искусств, — начала профессор Иванова, медленно поворачиваясь, чтобы обвести взглядом круг парт. — Большинство из нас знакомы с завесой — метафизическими вратами между миром живых и мёртвых. Никто не может свободно пересекать её без сверхъестественного вмешательства и без последствий как для заклинателя, так и для возвращённого. Иванова провела рукой в воздухе. Светящиеся сферы под потолком вспыхнули ярче, а книги сами перелистнулись. На новой странице были изображены два тела. Слева — женщина почти без повреждений, кроме длинного бескровного разреза на шее. Справа — иссохший труп, будто высушенный солнцем; кожа покрыта чёрными пятнами. Подпись гласила: «Неудачно воскрешённая женщина-инфернал и её погибший хозяин, Эвре Пасвик, Норвегия, около 1921 года». — Последствия, — повторила Иванова, — часто заключаются в том, что вы сами преждевременно проходите сквозь завесу, пытаясь нарушить законы природы. В аудитории повисла тишина. Драко не мог отвести взгляда от иллюстрации. Отвращение поднималось всё выше. Он вспомнил, как директриса предупреждала его о последствиях, когда заставила заново пережить то лето с Чарити Бербридж. Возможно, тогда она пыталась загладить вину за «урок», который открыл его первые ментальные врата — и отправил его в больничное крыло. Остальные тоже выглядели встревоженными. Лишь один вульпеларец поднял руку: — Если некромантия настолько опасна, зачем вообще включать её в программу? Иванова поправила рукава. — По той же причине, по которой весной вы будете изучать Непростительные заклятия. Нет ничего опаснее неизвестного. Но не заблуждайтесь: применение некромантии к людям строго запрещено правилами Дурмстранга уже почти сто лет — с тех пор, как один студент Соскрофы попытался оживить свою сокурсницу. — Геллерт Грин-де-Вальд. Все повернулись к Грейнджер. Она произнесла имя спокойно и, не обращая внимания на взгляды, добавила: — Его исключили именно за это, верно, профессор? За применение некромантии к девушке? Но прежде чем Иванова успела ответить, по кругу разнёсся резкий голос — заговорила Олеандр: — Его несправедливо исключили за убийство однокурсницы, а не за эксперименты над её телом. — Это всего лишь неподтверждённый слух, — холодно парировала Грейнджер, будто нарочно подливая масла в огонь. Драко выпрямился, осторожно выдвинув палочку из кармана. В классе повисло напряжение. Олеандр не трогала Грейнджер почти месяц — и никогда в присутствии преподавателя по магии крови — но сейчас казалось, что всё может измениться. Олеандр оскалилась: — Если бы ты действительно знала всё о нашей школе, то понимала бы, что та девушка была такой же, как ты. Грязнокровка, которая перешла черту. И получила по заслугам. Грейнджер побледнела. — Ты лжёшь. До этого года маглорождённых здесь не было. — Дурмстранг не стал бы фиксировать собственные ошибки, не так ли? — усмехнулась Олеандр. — Именно поэтому через сто лет никто не вспомнит, что ты вообще здесь училась. Лицо Грейнджер окаменело от злости. Она бросила взгляд на дверь в смежную библиотеку — словно сдерживая порыв немедленно броситься проверять услышанное. Но профессор Иванова продолжила лекцию так, будто ничего не произошло. Драко медленно ослабил хватку на палочке. — Как я уже пыталась объяснить, некромантия не сводится к полному воскрешению человека, — сказала Иванова. — Она включает общение с духами умерших для получения специализированных знаний, предсказания будущего или влияния на природные явления. Также возможно оживление низших существ, например, грызунов. Щёлкнув длинными пальцами, профессор заставила книги исчезнуть. На каждой парте появилась белая лабораторная мышь — мёртвая, с поджатым хвостом и окоченевшим телом. — Сегодня вы будете практиковать воскрешение на лабораторных мышах, затем перейдёте к более крупным животным. Тем, кто намерен сдавать Древние искусства на уровне ЖАБА, придётся продемонстрировать базовое владение некромантией. Поэтому прошу вас отнестись к этому разделу серьёзно, — сказала Иванова. Она подошла к ближайшей паре студентов и начала показывать последовательность сложных движений — таких, какие учебник едва ли смог бы изобразить. Пять раз рассекла ладонь — против часовой стрелки, полукругами, словно алыми серпами. Залечила порезы, затем вновь раскрыла их и позволила крови капнуть на мышь. После этого она прошептала: — Вита мортис карео, — и, прижав окровавленные ладони друг к другу, накрыла ими тельце. Снаружи торчал лишь тонкий, сморщенный хвост. Сначала ничего не происходило, кроме дрожи светящихся сфер под потолком. Класс затаил дыхание. Внезапно хвост дёрнулся. В тот же миг профессор закашлялась и пошатнулась, с силой зажмурившись, будто вот-вот потеряет сознание посреди круга парт. Одна из учениц вскочила, чтобы поддержать её. Но даже выпрямившись, Иванова продолжала качаться. Когда она открыла глаза, по белкам тянулись тёмно-красные прожилки. Она заговорила слабым голосом: — Смерть не терпит насмешек. Драко посмотрел на стол. Мыши больше не было.***
На следующее утро Драко остался в Главном зале последним. Он ждал, пока очередь студентов поредеет — их по одному отправляли через камин, и каждого тут же поглощало изумрудное пламя. Лишь когда зал опустел, а секретарь Нильссон уже собирался покинуть пост у очага, Драко подошёл ближе. Секретарь приподнял бровь. — Я думал, вы просто наблюдаете за людьми, мистер Малфой, и не планируете отправляться сами. Особенно учитывая, что у команды Соскрофы сегодня тренировка, — заметил Нильссон. — Тогда зачем на мне уличное пальто? Нильссон тихо усмехнулся и жестом пригласил его вперёд. — На улице сегодня такой мороз, что и в помещении не зазорно кутаться, но ладно. Вы ведь помните правила посещения Лонгьира? Или хотите снова ознакомиться с формой? Кажется, у меня где-то есть копия… Он начал перебирать бумаги. Не желая ждать, Драко зачерпнул горсть летучего пороха из чаши за его спиной, шагнул в камин и бросил порошок в огонь. — Малфой! — вскрикнул Нильссон. — «Винтерхаген», Лонгьир. Пламя взметнулось, и секретарь исчез за стеной кирпичей. Огонь окутал Драко, обжигая так, что защипало глаза. Кирпичи сменились чередой каминов, сливавшихся в размытую полосу. В мелькающих проёмах он успевал заметить пёстрые комнаты — должно быть, жилища тех немногих немагов, что обитали в Лонгьире. Когда он выдохнул и шагнул из камина на другой стороне, по лбу стекала капля пота. И тут же на него набросился… пылесос. Сквозь гул послышался знакомый женский голос: — FAEN I HELVETE! — kronidiot Нильссон — я же просигнализировала, что больше из Дурмстранга никого не жду — ковёр уже пропылесосила! Драко вырвался из-под насадки и отошёл подальше. Затем взмахнул палочкой и убрал изумрудную пыль с обуви и пола — всё вокруг стало чистым. Хозяйка «Винтерхагена» — барменша средних лет, которую, по словам Блейза, считали сквибкой, — растерянно моргнула и почесала затылок, где волосы были заплетены в косу. — Благодарю, герр… — она моргнула, затем узнала его. — Герр Джин-Ог-Тоник. Как приятно, что вы всё-таки прибыли в деревню. Я удивилась, не увидев вас в камине вместе с друзьями. — Нильссон задержал, — рассеянно солгал Драко. Его внимание уже было приковано к мужчине в кабинке на другой стороне пустого зала. Тот потягивал мартини с излишне щедрой порцией зелёных оливок. Их взгляды встретились. Незнакомец кивнул. — Вы тот самый охотник, что сделал решающий бросок на прошлой неделе. Прекрасный полёт, скажу я вам. Правда, я потерял пять сиклей — поставил на Вулверин. Сквибка рассмеялась. — Герр Карлсдоттер часто трансгрессирует через камин к школе на матчи. В Полярную ночь здесь мало развлечений, вот многие и смотрят квиддич. Карлсдоттер, жуя оливку, кивнул. — За годы я повидал немало ваших выпускников, ставших профессионалами. Не только у нас, по всей Европе, — Карлсдоттер воодушевлённо наклонился вперёд. — Возможно, вы слышали: если кому-то здесь нужно что-то подновить — мантии, экипировку, метлы — обращаются ко мне. Если ваш «Нимбус» когда-нибудь потребует ухода, только скажите — сделаю как новый. Драко помедлил и спросил: — А сломанные палочки вы чините? Улыбка Карлсдоттера стала осторожной. — Нет. Палочковедение требует особого мастерства. На всём Шпицбергене их чинит лишь один — Хиндрик Сирен, которого называют Палочником. Я запишу адрес. Он подключён к каминной сети, как и эта таверна, так что мёрзнуть вам не придётся. Но предупреждаю: к заказам от чужаков он относится придирчиво. Он призвал перо и написал адрес на обороте салфетки. С довольным кивком Драко повернулся к хозяйке, которая расставляла стулья. — Я знаю, о чём вы хотите спросить, — не оборачиваясь, сказала она. — Бар закрыт до вечера. Исключение — старые знакомые вроде герра Карлсдоттера. Не студенты, которые даже не удосужились выучить моё имя. Вспомнив, как Блейз обращался к ней в прошлый приезд, Драко ответил: — Вас зовут Текла. Она удивлённо замерла и улыбнулась. — Вы лишь третий студент за последнее время, кто назвал меня по имени. Обычно меня зовут просто сквибкой. Драко неловко сглотнул и поспешил сменить тему. — Подскажите, как добраться до вершины Хьортфьеллет. Я знаю только, что нужно идти на восток. Не хотелось бы провести день, блуждая в снегах. Текла моргнула. — Зачем вам туда? Шахта заброшена. До неё несколько миль от деревни. Но Карлсдоттер громко откликнулся со своего стола: — И маршрут до вершины тоже запишу! Час спустя Драко уже брёл по ледяной пустоши за пределами Лонгьира, сжимая в кулаке салфетку с криво нарисованной картой и щурясь на тёмную линию горизонта. Всё вокруг казалось одинаковым под бескрайней белизной снега, и он с трудом понимал, куда именно идёт. Отойдя от деревни подальше и убедившись, что поблизости нет маглов, он начал трансгрессировать каждые несколько сотен ярдов. Иначе дорога заняла бы гораздо больше времени. Даже так тундра казалась бесконечной, а ему оставалось лишь ворчать про себя, зачем Грейнджер выбрала такую глушь вместо библиотеки. Часть его хотела развернуться и пойти назад. Дело было не в том, что он жалел о квиддичной перчатке — возможно, именно она и стала главной причиной, по которой он согласился идти. Просто теперь он чувствовал себя… потерянным. Будь Грейнджер кем-то другим, всё было бы проще. Не было бы сомнений, стыда. Он, возможно, даже хотел бы идти к Хьортфьеллет. Но тогда она не была бы Гермионой Грейнджер, а этого он хотел ещё меньше. Он потерял счёт милям. В какой-то момент равнина начала подниматься с обеих сторон, и Драко оказался в узком разломе между двумя горами. Вскоре он достиг подножия утёса, испещрённого пещерами. В самой нижней он заметил мерцание палочки. Подойдя ближе и осветив вход собственной палочкой, он различил силуэт. В тусклом свете он узнал её васильково-голубое пальто. Грейнджер сидела на каменном полу, скрестив ноги и слегка отвернувшись от входа, склонившись над чем-то неразличимым. Услышав его шаги, она обернулась и жестом пригласила сесть рядом. Он присел и замер. Перед ними лежал истлевший труп северного оленя. Рёбра оголены, один рог расколот, плоть уже тронута разложением, несмотря на мороз. Казалось, он мёртв очень давно. Драко уже открыл рот, чтобы спросить, но она опередила его. — Я попробую заклинание, которое мы изучали вчера. Мне нужно, чтобы ты был рядом — на случай, если что-то пойдёт… не так, — мрачно сказала Грейнджер. Она достала из кармана джинсов нож и положила его между ними и тушей. В её взгляде не было ни тени сомнения — всё было продумано заранее. Это насторожило Драко. Но любопытство оказалось сильнее. Он откинулся назад и небрежно спросил: — Мыши показались тебе недостаточно сложными? Решила перейти к тяжёлой артиллерии? Грейнджер, не отвечая и явно не собираясь что-либо объяснять, закатала рукав и приложила лезвие к ладони. — Если я потеряю сознание или кровь не остановится, исцели меня — как тогда, после Мюнтера. И не говори профессорам, откуда рана, — приказала она сквозь зубы и провела глубокий, длинный разрез. — Ты уже пробовала это одна, да? Отсюда те чёрные пятна в октябре и эта глушь? Она не ответила. Лишь скрупулёзно повторила последовательность, показанную Ивановой: снова и снова рассекала ладони, залечивала, снова вскрывала. Кожа бледнела, пока кровь капала на мёртвого оленя. Пока поток не иссяк, она сложила ладони вместе и произнесла: — Вита мортис карео. Обе их палочки погасли мгновенно, словно задутые свечи. Пещеру поглотила кромешная тьма — исчезли даже её глаза. Олень дёрнулся. Сначала Драко решил, что ему показалось — в темноте трудно было что-то различить. Но глухой звук удара костей о камень он не мог придумать. И холод, прокатившийся по полу, тоже был реальным. — Люмос. Он вновь зажёг палочку и поднял её над ними. В резком свете лицо Грейнджер исказилось отчаянием. Олень лежал неподвижно. Безжизненно. Она подняла нож и снова полоснула по ладони, сжав губы от боли. Драко перехватил её запястье. — На сегодня с тебя хватит крови. Пойдём наружу.***
Они лежали на сугробе у подножия горы. Драко, опершись на локоть, нависал над Грейнджер, которая растянулась на спине и смотрела в небо. Он расстелил под ними своё пальто и теперь изучал её с тем же упорством, с каким она разглядывала звёзды. Его пальцы оказались в её мягких каштановых волосах, медленно распутывая пряди. Порезы на ладонях он уже залечил заклинанием «Вулнера Санентур», хотя кожа всё ещё оставалась красноватой. Оттенок почти совпадал с алым в её глазах. Он проследил за движением её взгляда и негромко заметил: — Через неделю у нас очередное собеседование в Министерстве. Сомневаюсь, что святой Поттер одобрит идею убивать и воскрешать обидчиков. Некромантия вряд ли считается самообороной или ненасильственным протестом. Но если ты всё-таки решишься, надеюсь, предупредишь меня заранее. На губах Грейнджер мелькнула улыбка. Она не отвела взгляда от неба. — Даже дам тебе фору, чтобы убежать. Он усмехнулся: — Я всегда знал, что ты щедра. Напоминает, как ты разгуливала по Хогвартсу, пытаясь всучить всем вязаные шарфы в поддержку… как это называлось… прав домашних эльфов? Будто такие вообще возможны. — Может, были бы возможны, если бы ты купил побольше шарфов. Он чуть сильнее дёрнул её за волосы. — Всё та же гриффиндорка. После этого разговор словно иссяк. Грейнджер снова сосредоточилась на небе, отслеживая северные созвездия, которые постепенно проступали в темноте. Она шептала знакомые ему названия: Возничий. Малая Медведица. Персей. Кассиопея. Её спокойный голос действовал усыпляюще, но терпение Драко истощалось. Он решил проблему просто: высвободил руку из её волос, провёл её под полами пальто, затем под рубашку и расстегнул верхнюю пуговицу. Ворот распахнулся от порыва ветра. И всё же она упорно на него не смотрела. Он придвинулся ближе. Прижал Грейнджер к снегу так же, как когда-то — в кольце голубого пламени. Только теперь от неё пахло каминной золой и засохшей кровью. Он склонился и стал целовать кожу там, где находил синяки: новые — оставленные магией, и старые — чужими руками. Грейнджер наконец отвела взгляд от звёзд. Сжала его ремень, выдохнула и запрокинула голову, когда его губы скользнули по шее. Он медленно опускался ниже, не касаясь её губ. Кожу целовать было проще, чем губы, к которым он до сих пор не решался прикоснуться. И так же проще было отдать перчатку, чем сказать вслух то, что за этим скрывалось. Он расстегнул вторую пуговицу. Грейнджер напряглась, когда его холодные пальцы коснулись мурашек над дрожащей грудью, но вскоре тепло вернулось. Он чувствовал, как учащается её пульс, когда ладонь скользнула ниже под тканью. И тогда она заговорила: — Если бы я предложила встретиться в «Винтерхагене», на людях, где все видят, ты бы пришёл? Третья пуговица уже была расстёгнута, ворот распахнулся. Он играл с бретелькой её бюстгальтера и прошептал неправильный ответ: — Нет. Грейнджер начала отталкивать его. Не резко, но достаточно ясно, чтобы он понял: она разочарована. Когда она попыталась подняться, Драко схватил её за щиколотку и одним рывком притянул обратно. Он опустил локти в снег по обе стороны от её головы, даже когда она упорно отворачивалась. Он с усмешкой прошептал: — А теперь мой вопрос: ты скажешь Поттеру, что хочешь, чтобы я оказался между твоих ног? Грейнджер лишь сильнее отвела лицо. — Я ещё не решила, — пробормотала она, застёгивая рубашку. — Что именно? Ответа, конечно, не последовало. Она уже выбиралась из-под него и легла рядом на снег. Попытки уйти она оставила, но воздух между ними стал холоднее. Драко выпрямился и перевернулся на спину. Теперь они лежали плечом к плечу на промёрзшей земле. Небо над ними почернело, стало почти обсидиановым — таким, каким бывает только зимой. Сегодня не было ни намёка на северное сияние. Даже звёзды скрылись за туманной пеленой, пришедшей с побережья. Спустя время Драко произнёс то, что звучало почти как обвинение: — Я не единственный, кто что-то скрывает. Можешь делать вид сколько угодно, но я знаю, что дома ты бы на меня даже не посмотрела. Грейнджер нахмурилась. — С чего ты взял? — Ну… — он вздохнул, потянулся и накрыл ладонью её сжатую руку, по одному разжимая пальцы, — возможно, с того, что в школе ты обращалась со мной хуже, чем с каким-нибудь тупым созданием Хагрида. Я до сих пор не забыл, как ты напала на меня из-за чёртовой птицы. Он не повернул головы, но почувствовал, как она напряглась. — А ты ожидал иного? В тот год ты был настоящей занозой. Всё время твердил, что Хагрид — полукровка и что ему нельзя доверять учеников. — Потому что так и есть, — ответил Драко, переплетая их пальцы и опуская сцепленные руки на снег между ними. Затем тише добавил: — Хотя признаю, я был тем ещё придурком. Особенно с тобой. Её пальцы расслабились. — Думаю, нам обоим было куда расти. Но это не Хогвартс. И не я здесь прячусь. Не дождавшись ответа, она откашлялась и с деланной серьёзностью произнесла: — Давай начнём сначала. Гермиона Джин Грейнджер. Родилась и выросла в Хитгейте, Лондон. Мои родители — пародонтологи, ты об этом уже знаешь. В Дурмстранг я перевелась по причинам, которые ты не заслужил услышать. И я хотела бы начать встречаться с Драко Малфоем — вне зависимости от того, одобрят это в моей жизни или нет. Это было её третье «знакомство». В нём было сказано всё и ничего. Драко закатил глаза, но всё равно невольно улыбнулся. Сжал её руку крепче, словно боялся, что она уйдёт. Она больше не пыталась. Часами они лежали на снегу — будто за тысячу миль от Дурмстранга. Разговаривали, глядя, как тёмные облака медленно плывут над головой. Их не волновало, что иней тает на пальто, что холод пробирается к спинам. Они были слишком заняты воспоминаниями — или спорами — о времени, когда всё казалось проще, и границы были чётче. Когда можно было игнорировать друг друга — и на людях, и наедине. И где-то глубоко внутри Драко понимал, что добровольно назад он бы уже не вернулся. Спустя некоторое время он приподнял их всё ещё сцепленные руки со снега и положил себе на грудь. Затем медленно выдохнул и сжал её ладонь — один раз… второй… третий. Он не помнил, откуда взялся этот жест и почему повторил его сейчас. Всё произошло само собой. Грейнджер повернулась к нему с недоумением. Его взгляд оставался устремлён в небо. Он подумал, что мог бы лежать рядом с ней куда дольше, чем длится бессолнечный зимний день. Возможно, в какой-то другой жизни он уже так и делал.
