Год львицы

«Учиться трудно. Переучиваться ещё труднее. А делать вид, будто большинству из нас не нужно ни то ни другое, когда речь идёт о расизме, — это тоже форма насилия».

— Брене Браун

      — Остальные уже рассказали. А ты что увидел во время Ритуала распределения, Драко?       Он поднял взгляд от тарелки и заметил, что все смотрят на него, ожидая ответа. На их конце стола шум обеда не утихал. Никто вокруг не прислушивался: за окнами бушевала буря, и вой ветра заглушал почти всё. Люстры дрожали под потолком, стены вздрагивали от порывов.       Драко отодвинул недоеденное блюдо и лениво протянул:       — Я же говорил: в ту ночь я ничего не увидел. Поэтому меня и засунули в Соскрофу.       — Неужели так ужасно оказаться в одном доме с изгоями Дурмстранга? — усмехнулся Блейз, закинув руки за голову. — Вы уже четыре месяца живёте в одной комнате и вроде без непоправимых потерь. У Нотта всего-то пара сломанных рёбер. Зато вы с Грейнджер… сблизились. Сколько раз я ловил вас, крадущихся по коридорам ночью... Эй!       Блейза спихнули со скамьи.       Он, однако, всё равно ухмылялся, поднимаясь с пола, пока девушки сдерживали смех.       — Ты серьёзно? — фыркнула Пэнси, неясно, кому именно.       Гойл, как обычно, опоздал с мыслью:       — Когда я смотрел в воду, мне показалось, что я увидел Крэбба. Но я не был уверен, поэтому сказал профессору, что это бладжер. Иногда забываю, что его больше нет.       Пэнси проигнорировала признание.       — Я понимаю, вас вынудили жить вместе целый год, но ты не можешь позволять Грейнджер таскаться за тобой, словно бродячая собака, которую нужно защищать. Жалость тебе не к лицу. Никогда не шла. И грязнокровка может всё неправильно понять. Если ей так страшно, пусть учится давать отпор сама.       — Или, — протянул Блейз, — это Малфой таскается за Грейнджер. Ты заметил, как Мюнтер и те уциленки чуть не писаются, стоит ему моргнуть? А ещё слух о том, что он сделал в женском туалете, из-за чего домашним эльфам пришлось заменить пятнадцать зеркал.       Блейз обнял Драко за плечи и, удерживая его, спросил уже тише:       — Ну и? Больно было?       Драко на мгновение замешкался.       — В каком плане, Забини?       Улыбка Блейза растянулась до самых глаз.       — Влюбиться в… как ты её называл? В грязнокровную тварь.       — Хватит, оба! — резко оборвала их Дафна, непривычно громко.       Она вскочила, втиснулась между ним и Блейзом и буквально развела их по разные стороны скамьи.       — На вас смотрят. И вы прекрасно знаете, что не стоит отпускать такие шутки при посторонних, которые не понимают, что Драко никогда бы не опустился до подобного.       К этому моменту остальные уже перестали есть. Пэнси раздражённо накидывала меховой плащ, собираясь уйти. Астория отвернулась, торопливо складывая книги в сумку. Гойл нервно крутил вилку в руках.       Но Блейз, похоже, решил полностью оправдать звание «провокатора» — не только на поле. Его голос разнёсся по Главному залу.       — А если бы грязнокровкой был я? Ты бы относилась ко мне хуже, чем к Гермионе Грейнджер? Или если бы я был полукровкой, как Булстроуд?       — Я сказала: хватит, — отрезала Дафна. — В твоих болезненных гипотезах никогда нет смысла. И вообще, речь шла не о тебе.       — Смысл есть всегда, — резко ответил Блейз. — Просто вы его не видите.       За столом воцарилась тишина. За окнами грохотала буря: витражи дрожали, стекло с изображениями четырёх основателей затягивалось ледяной коркой.       Все в зале смотрели на них.       И тут прозвенел колокол.

***

      Даже покинув Главный зал, Драко не мог избавиться от осадка. Он снова и снова прокручивал в голове слухи, намёки, выражения отвращения на лицах — от одной мысли, что он может быть связан с Грейнджер.       И Блейз…       С детства они были ближе остальных. Если к другим он относился скорее по привычке и обязательству, то Блейз был настоящим другом.       Всё изменилось на шестом курсе — когда Тёмный Лорд дал ему невозможное задание, и он ночами возился с чёртовым шкафом вместо того, чтобы спать. Но даже тогда именно Блейз задавал вопросы. Остальные предпочитали довольствоваться удобной иллюзией, что всё «нормально».       Во многом Блейз был ему почти семьёй — пусть и не по крови. Они ссорились, спорили, недопонимали друг друга. Но никогда не возникало сомнения, что это временно.       На этот раз всё ощущалось иначе.       Блейз публично вывел его на чистую воду. Он распознал ложь и указал на неё при всех. Ирония в том, что именно он когда-то твердил о необходимости осторожности, когда речь шла о грязнокровке.       О Грейнджер.       Так что изменилось? Почему Дафна вмешалась? За последние месяцы она стала более властной, более настойчивой. Если Блейз видел, как Драко каждую ночь ходит по школе с Грейнджер, то лишь потому, что сам занимался тем же самым, часто исчезая и устремляясь в направлении гостиной Уцилены.       И всё же это не объясняло произошедшего. Будто Блейз нарочно хотел, чтобы его разоблачили.       — Ты слышал, что сказала директриса?       И снова его поймали на том, что он витает в облаках — на этот раз сама Грейнджер. Она сидела напротив него в кабинете Дорнбергер, на металлическом табурете, и смотрела на него так, словно он совершил смертный грех.       Они были на середине занятия по ментальной психометрии. Для практики их разбили на пары, пока Дорнбергер за столом проверяла работы.       Близнецы Рингвольд, как всегда, работали вместе, а Тео — с Рене. Но на этот раз директриса неожиданно поставила Драко в пару с Грейнджер. Обычно она брала его себе, оставляя Гермиону в тройке. Он бы задумался об этом, если бы не отвлекался на то, как близко они сидят и как их колени соприкасаются.       Драко наклонился вперёд и тихо произнёс:       — Главное я услышал. Но повтори, что сказала Дорнбергер.       — Значит, ты прослушал всю лекцию, — резко ответила Грейнджер. — Не понимаю, как у тебя вообще такие высокие оценки, если ты даже не удосуживаешься слушать.       Он фыркнул. Как бы они ни держались за руки и что бы он ни шептал ей по ночам, Грейнджер никогда не упускала случая поставить его на место.       — Хватит тянуть время. Решай, кто из нас строит защиту, — отрезал он.       Поняв его настроение, она смягчилась.       — Это не нам решать. Директриса сказала тебе использовать легилименцию, а мне — защищаться. Ты должен найти моё самое раннее детское воспоминание. После этого мы напишем отдельные эссе о том, что ты увидел, не сверяя детали. Так она поймёт, что мы отнеслись к заданию серьёзно.       Драко задумался.       — А может, ты просто расскажешь мне это воспоминание сейчас, и мы займёмся чем-то более интересным?       По каменному кабинету прокатилось покашливание. Судя по всему, Дорнбергер всё слышала и не была впечатлена. Остальные пары уже приступили к чтению мыслей.       — Ладно, — выдохнул Драко. Он подвинул табурет ближе, так что его колени оказались по обе стороны от её бёдер, и пристально посмотрел в её тёмные глаза.       Большими пальцами он легко коснулся её висков, убирая непослушные кудри, и приблизил лоб к её лбу.       Грейнджер нервно сглотнула.       — На счёт три?       — Три, — тихо ответил он, проводя пальцем по её коже, — два… один… И ещё кое-что.       Она нахмурилась; на виске запульсировала вена.       — Что?       Он выдохнул ей в кончик носа:       — Постарайся изо всех сил не думать обо мне.       Она даже не моргнула, когда он произнёс заклинание:       — Легилименс.

***

      Драко открыл глаза в кромешной темноте. Лишь когда зрачки привыкли, он различил вокруг себя высокие каменные стены, уходящие в тень. В нос ударил тревожно знакомый запах солёной воды.       Вспомнив, что у него есть ноги, он пошёл вперёд.       Потребовалось время, чтобы осознать: он в разуме Грейнджер. Или, возможно, застрял в нём. Шаги отдавались эхом дольше, чем должны были бы среди настоящего камня. Бесконечные влажные стены местами прерывались рядами железных решёток. За ними — её воспоминания. Они клубились в клетках из металла, камня и пыли. Это не было похоже ни на океанские глубины, которые он воображал, ни на аккуратные библиотечные полки.       Это были камеры.       Минуты, а может, часы он блуждал по коридорам её сознания. Лабиринт из тёмных проходов, тупиков и лестниц, ведущих в никуда. Грейнджер оказалась хитра: спрятать секреты в такой запутанной башне стен. Не проведи он мучительное лето, оттачивая легилименцию с тётей, он бы затерялся здесь надолго.       Наконец он свернул в блок, выглядевший более ветхим, чем остальные. Камень был изъеден временем. Здесь, должно быть, хранились её самые ранние воспоминания.       У дальней камеры он остановился. Схватился за проржавевшие прутья и с усилием развёл их в стороны, чувствуя яростное сопротивление Грейнджер — будто сама тяжесть мира тянула его назад.       Решётка поддалась, и он шагнул внутрь.

***

      На скамейке в парке стояла маленькая девочка с растрёпанными каштановыми волосами — несомненно, Грейнджер. Она вцепилась в рукав отцовской рубашки и свободной ладошкой указывала на озеро, по которому скользил катамаран в форме лебедя. За штурвалом сидел мальчик в ярко-жёлтом спасательном жилете; его родители с усилием крутили педали, лавируя между стаями птиц, нырявших за рыбой.       — Когда и мы сможем так? — звонко спросила Грейнджер, подпрыгивая на скамейке.       Мужчина средних лет, сидевший рядом — старше, чем Драко ожидал, но с такими же тёплыми глазами, — поддержал её за талию и мягко ответил:       — Там есть возрастное ограничение, милая. Я узнавал. Детям младше шести лет лодки не дают. Придётся подождать ещё два года.       За одно мгновение восторг девочки сменился неподдельным разочарованием. Плечи опустились, в уголках глаз заблестели слёзы.       — Два года — это целая вечность, пап. Вдруг к тому времени лодки закончатся? Я хочу, чтобы мне было шесть прямо сейчас.       — Обещаю, лодки никуда не денутся, — улыбнулся отец. — И вообще есть масса других весёлых занятий.       — Каких?       — Например, можно попробовать себя в роли «аквариумистов» — людей, которые заботятся о рыбе. Ты уже слышала такое слово в детском саду?       Грейнджер покачала головой. Слёзы высохли; она придвинулась ближе, её глаза сияли.       — Расскажи! — восхищённо попросила она.       Отец кивнул и наклонился к пластиковому пакету у их ног, который девочка до этого не замечала. Он достал горсть хлебных крошек.       — Мама говорит, что форели лучше давать специальные гранулы, но из-за работы в клинике мы не успели их купить. Так что сегодня обойдёмся этим.       Он аккуратно разжал пальцы дочери и высыпал крошки ей в ладонь.       Она снова подпрыгнула от радости, и они, держась за руки, направились к воде. По дороге половина крошек рассыпалась — к восторгу окружающих уток-крякв.       У самой кромки воды отец присел, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и поцеловал её в лоб.       — Не спеши взрослеть, Гермиона. У тебя впереди вся жизнь.

…

      — Ты так… повзрослела.       Грейнджер внезапно стала старше — теперь она стояла на пороге комнаты, залитой холодным, стерильно-белым светом и пропитанной резким запахом дезинфицирующего средства. Больничная палата.       На ней была магловская одежда: выцветшие голубые джинсы и толстовка с капюшоном, которая не спасала от дрожи в искусственно охлаждённом воздухе.       Напротив стояли две кровати. В одной, среди смятых простыней, лежал её отец — заметно постаревший; именно его голос он только что услышал. Рядом спала женщина, на вид совершенно здоровая — должно быть, миссис Грейнджер. Оба были подключены к стойке аппаратов: огни мигали, приборы тихо гудели.       Грейнджер нерешительно вошла, закрыла за собой дверь и повернулась к кроватям. На её лице застыло едва скрываемое горе.       Она глубоко вдохнула.       — Что случилось, милая? — с любопытством спросил отец, приподнимаясь на регулируемой спинке кровати. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение.       После паузы Грейнджер произнесла:       — У вас обоих был рецидив прошлой ночью. Мне не следовало вести вас к тому целителю разума в Лютном, чтобы попытаться вернуть воспоминания, даже если его рекомендовали знакомые. Это из-за меня вы оказались в больнице.       Отец моргнул, взглянул на спящую миссис Грейнджер, затем на планшет с бумагами на тумбочке между кроватями и прочитал дату.       — Двадцать пятое августа тысяча девятьсот девяносто восьмого… Значит, тебе уже восемнадцать? Совершеннолетняя.       — Верно. И скоро девятнадцать, — с натянутой улыбкой ответила Грейнджер. — Ты помнишь мой день рождения?       — Конечно помню. Сентябрь… сентябрь…       Она закусила губу, наблюдая, как он мучительно пытается вспомнить. Казалось, от его ответа зависело, разрыдается ли она.       — …Просто сентябрь, — тихо закончил он. — Точный день я не помню.       Она опустилась на край его кровати.       — Ничего страшного. Ты сам всё вспомнишь со временем. А пока — девятнадцатое сентября. В этом году это суббота.       Лицо мужчины просветлело. Он схватил ручку и начал делать пометки на листе, но его каракули больше напоминали символы, чем буквы.       — Придётся устроить что-нибудь грандиозное, раз это выпадает на выходные и ты наконец окончила школу. Может, поедем вместе в отпуск — туда, где никто из нас ещё не бывал. Твоей маме это тоже понравится. Бармут… Нью-Куэй… или любой другой городок у моря. Можем даже забронировать отель...       — Папа, я не могу, — перебила Грейнджер.       Его ручка на мгновение замерла, затем снова заскользила по бумаге.       — Домик на пляже тоже был бы отличным вариантом. У нас ведь есть родственники, которые раньше жили в Кардиффе, помнишь? Я позвоню им, когда нас выпишут, и спрошу, что они думают о Уэльсе.       Грейнджер осторожно забрала у него ручку.       — Я ещё не окончила школу. Когда вы были в Мельбурне, я не училась, поэтому через месяц уезжаю заканчивать последний год.       — Ах да. Снова в Хогвартс. Ты ведь уже объясняла это, верно?       Она кивнула.       — Несколько раз.       Отец положил планшет обратно на тумбочку и устало провёл рукой по голове. Лишь тогда он заметил квадратный кусочек марли, приклеенный к коже за ухом, на выбритом участке. Он коснулся его и поморщился.       — Я упал прошлой ночью? Это ведь не первое моё падение с лестницы, да?       Грейнджер отвела взгляд.       — Нет. В понедельник я попросила врачей взять биопсию, чтобы проверить, не связано ли твоё головокружение с чем-то серьёзным. Результаты пришли этим утром.       Она быстро вытерла глаза.       — Ничего важного. И в Хогвартс я больше не вернусь. Я перевожусь в другую школу.       — Конечно, переводишься, Гермиона, — мягко заверил её отец, улыбаясь так тепло, словно ничто на свете не могло лишить его этой улыбки. — Конечно. Ведь ты выбрала Дурмстранг.       Он притянул её к себе, и в тот же миг один из аппаратов громко запищал — провод запутался в их объятиях. Но они не обратили внимания ни на сигнал тревоги, ни на торопливые шаги медсестёр в коридоре.       Дверь распахнулась.

***

      Раздался грохот, от которого у Драко будто позвоночник содрогнулся. Его глаза резко распахнулись. Над головой — тёмное потолочное окно; в комнате царила тишина.       Кабинет Дорнбергер медленно проступал из тумана, словно зрение возвращалось после плотной дымки. И тогда он увидел: Грейнджер согнулась на полу, её табурет валялся опрокинутым в сторону. Вид у неё был такой, будто её сейчас вывернет.       — Сколько ты увидел? — потребовала она.       Драко уже стоял рядом на коленях, прижимая ладонь к крови, стекавшей из её носа.       — Я отведу тебя в лазарет.       Грейнджер дёрнула лицо в сторону, словно он её обжёг.       — Сама справлюсь.       Не дав ему возразить, она с усилием поднялась на ноги с помощью Рене Долоховой, на ходу бросив ей: «Спасибо», — и, пошатываясь, выскользнула за дверь. Она так спешила уйти, что забыла сумку с книгами.       Оставшиеся переглянулись в растерянности, не понимая, продолжать ли задание. Но Драко почти ничего не замечал. Он смотрел на ярко-красные капли крови на своей ладони — её крови. Чувствовал, как она застывает на коже в холодном воздухе кабинета. Сейчас ему больше всего хотелось выйти и смыть её.       Директор Дорнбергер поднялась.       — На сегодня урок окончен. Все свободны… кроме мистера Малфоя.       Транс словно рассеялся. Плащи взметнулись, соскрофцы засобирались, зашуршали сумками. Тео задержался лишь на мгновение — поднять опрокинутый табурет Грейнджер — и затем вышел, не встретившись с Драко взглядом.       Они остались вдвоём.       — Пододвиньте стул. Сядьте напротив меня, — распорядилась она.       Когда они расположились по разные стороны стола, директриса сложила пальцы домиком.       — С мисс Грейнджер всё будет в порядке. Мы оба знаем, что от моей легилименции вы переживали и худшее. Так что не начинайте чувствовать вину и возводить очередные ментальные ворота. Шесть, которые мне ещё предстоит сломать, уже достаточно усложняют задачу.       Он фыркнул.       — Должна же существовать золотая середина между тем, чтобы «не нянчиться с маглорождённой» и тем, чтобы раз за разом бросать её под удар. Зачем вообще было принимать её, если весь этот год вы собирались прятаться в кабинете и наблюдать, как её чуть не убивают снова и снова?       — Смелые слова от человека, который не так давно называл Дурмстранг «инкубатором маглолюбов», если память мне не изменяет, — спокойно ответила Дорнбергер.       Послышался скрип выдвигаемого ящика. Директор достала и положила на стол изогнутый серебряный нож рядом со своей палочкой.       Сначала она указала на палочку — тонкую, идеально прямую, больше похожую на шпильку для волос.       — Девять дюймов. В сердцевине — единственный волос демимаски. Изготовлена моим пра-пра-пра-пра-пра-прадедом Бринхильдом Соскрофой более семисот лет назад из липы, выросшей в нашем поместье в Нёрдлингене. Палочка передавалась по нашей крови из поколения в поколение.       Затем она указала на нож.       — Этот клинок был подарен другому моему предку в Бенгалуру, на юге Индии. Его выковал местный кузнец — магл. Он и не знал, что вручает его волшебнице-зельеварке в знак благодарности за то, что она спасла ему жизнь во время чумы, опустошившей деревню.       Дорнбергер повернула лезвие, и оно холодно блеснуло в тусклом свете кабинета. Драко смотрел настороженно, не понимая, к чему этот странный урок — если это вообще был урок.       — Оба предмета — источник огромной гордости для моей семьи, — продолжила она, — но особенно нож из Бенгалуру. Настолько, что в Дурмстранге стало традицией, чтобы ученики рассекали им руку во время Ритуала распределения. Хотя большинство предпочитает считать, будто он гоблинской работы, а не магловской. Удобное заблуждение, учитывая, что столетие назад мой дед — тогдашний директор — наделил клинок магией: любой, кто проливал на нём кровь, получал облегчённый доступ к прорицанию.       Драко молчал. Мысли метнулись к собственному Ритуалу распределения, когда он отказался от ножа Ивановой и рассёк кожу ногтем. Может, поэтому он увидел лишь туман в чаше. А может, дело было в его «ментальных воротах».       Он собирался спросить, но Дорнбергер опередила его:       — Как вы считаете, стала ли палочка моей семьи слабее от того, что с её помощью зачаровали магловское оружие?       Драко покачал головой, всё ещё озадаченный.       — Магия так не работает.       — Именно, — кивнула Дорнбергер. — Ничего не было утрачено в превращении. Мы лишь обрели новый инструмент. Созданный магловскими руками. Со временем вы поймёте, что Дурмстранг — да и весь наш мир — не так уж отделён от маглов, как некоторые хотят верить. Подобные истории встречаются повсюду, несмотря на глупые попытки стереть их из книг и человеческой памяти.       С этими словами Дорнбергер снова открыла ящик и убрала туда нож Ритуала распределения. Вместо него она достала перо, возвращаясь к груде свитков, загромождавших её стол.       Казалось, она уже готова отпустить Драко, когда он произнёс:       — Всё это не объясняет, зачем вы приняли маглорождённую, зная, что её будут давить, как насекомое.       — Мисс Грейнджер — не насекомое, — ответила Дорнбергер, не поднимая взгляда от пергамента. — И времена меняются, даже если на Севере это происходит медленнее всего. Если кто и способен выдержать ответную волну, так это девушка, чья репутация упрямства опережает её саму. Или вы считаете, что я ошиблась?       — Я… — Драко замялся. — Нет. Не считаю.       — И я тоже. Именно поэтому Гермиона Грейнджер здесь.       Перо вновь заскребло по пергаменту, выводя длинные витиеватые подписи — вероятно, под очередными жалобами Попечительского совета, которым не было конца. Свитков на столе было не меньше, чем новых морщин под её острыми глазами.       — Последний вопрос, — почти вежливо произнёс Драко.       Дорнбергер остановилась и подняла бровь.       Он снова вернулся мыслями к видению, к памяти, которую только что вскрыл. Половина его всё ещё стояла в магловской больничной палате.       — Вы знали, что Грейнджер изучает тёмную магию, чтобы исцелить своих родителей? — спросил он, надеясь услышать подтверждение тому, что лишь предполагал.       Дорнбергер тяжело вздохнула.       — Не существует «тёмной магии» как таковой. Даже самое безобидное заклинание можно использовать во зло. В Дурмстранге мы преподаём Древние искусства. Но да — я знаю о её экспериментах с воскрешением. И я предупредила её так же, как предупреждала вас, и как, уверена, вы уже усвоили на магии крови: никто не обманывает смерть без последствий. Ни сейчас, ни в будущем. Природа всегда восстановит равновесие. Если мисс Грейнджер сумеет спасти отца, это будет стоить чьей-то жизни.       Она взяла следующий свиток.       — Вы свободны.

***

      Сон обходил Драко стороной той ночью, и даже окклюменция не приносила облегчения. Стоило ему закрыть глаза, как он видел Грейнджер, согнувшуюся на полу в кабинете директрисы — бледную, истекающую кровью. Раненую.       Чужие воспоминания — больничная палата с мигающими красными огнями… пруд с форелью… отец, забывший дату её рождения… — прокручивались в голове снова и снова, как бы отчаянно он ни пытался их оттолкнуть. Будто он и не покидал границ её снов.       Если таковы последствия собственной уязвимости, ему это было не нужно. Потому что всё, что он чувствовал к Грейнджер, было куда проще контролировать, пока недостающие фрагменты делали её плоской. Двумерной.       Теперь же забыть их было невозможно.       Он проваливался в полудрёму и тут же выныривал обратно, не позволяя себе уснуть по-настоящему. Казалось, стоит ему расслабиться — и он провалится сквозь матрас обратно в её мрачные камеры памяти.       Драко перевернулся на другой бок, кажется, в сотый раз, размышляя, не встать ли просто и не уйти спать на улицу, когда сквозь занавеси его кровати с балдахином донёсся её голос.       Слова были слишком глухими, чтобы различить их, но она плакала.       Снова попала в свой кошмар — как и во многие ночи прежде. Металась под простынями, а он слушал из темноты.       Но сегодня её тихие всхлипы звучали оглушительно. Будто кричали прямо ему в уши. Становились громче с каждой секундой, пока он наконец не выбрался из постели и не поднялся на ноги.       Тео в соседней кровати по-прежнему лежал без движения — спал или делал вид, сказать было трудно: занавеси были плотно задёрнуты. Не впервой им обоим было игнорировать её ночные кошмары.       Но на этот раз Драко бесшумно пересёк комнату, миновал пустой очаг, пять пустых кроватей между ними и остановился у её.       Воздух вокруг мерцал — тонкая защитная плёнка чар, которые она всегда накладывала перед сном.       Он прижал ладонь к холодной, едва заметной преграде, тянущейся до самого потолка. Поверхность не поддалась, но он заметил, как подушка сдвинулась — Грейнджер села, проснувшись. Вероятно, от сигнала, доступного только ей.       Их взгляды встретились в щели между занавесками.       — Сними барьер.       Она моргнула.       — Иди спать. Я собиралась выйти наружу.       Драко сильнее надавил на плёнку.       — Чтобы выйти, тебе придётся его снять, — тихо заметил он.       Прошла ещё секунда, и она лишь смотрела на него. Взгляд метался от его поднятой руки к двери на другом конце комнаты. Потому что это была бы не Грейнджер, если бы она не спорила из-за сущей ерунды.       — Зачем ты на самом деле подошёл? — спросила она с подозрением. — Если хочешь поговорить, можем выйти в гостиную. Нотт...       — Услышит, если ты не замолчишь. Сними чары и перестань спорить.       Наконец она уступила. Щёлкнула пальцами — и защитная плёнка исчезла.       Но она по-прежнему настороженно наблюдала за ним; глаза её сузились, когда он приподнял одеяло и скользнул к ней под покрывала, будто сама мысль о том, что они окажутся в одной постели, её шокировала.       Драко это нисколько не смутило. Он уже вытянулся на матрасе, прижимаясь грудью к изгибу её спины, и скомандовал:       — Подвинься ближе, иначе я свалюсь.       Сначала она напряглась. Сквозь ткань его ночной рубашки он почувствовал, как участилось её сердцебиение. Потом она расслабилась. Свернулась у него на груди, словно всегда принадлежала этому месту. Так естественно, что Драко невольно задумался, почему не сделал этого раньше.       Он осторожно высвободил прядь волос, зажатую между ними, распутал завиток и прошептал ей в шею:       — Тебе снился сон.       — Это не новость. Они мне снятся каждую ночь, даже если из меня никудышная прорицательница.       Зевнув, он принялся распутывать следующий локон.       — Расскажи, что тебе снится.       Грейнджер попыталась перевернуться к нему лицом, но с запутавшимися волосами и зажатыми ногами сделать это оказалось невозможно. В конце концов она перестала сопротивляться и замерла.       — Сколько себя помню, я вижу обрывки мест, где никогда не была, лица незнакомцев, которых будто должна знать, или войну, которая так и не закончилась. Сны странные. Я не умею их толком описать — они стираются, как только просыпаюсь. Иногда всё начинается обычно, а потом превращается в кошмар. Сегодня, например, мне снилось, что ты встретился с моим папой у пруда недалеко от нашего дома. Вы разговаривали часами, как старые друзья. Но меня там не было… а потом и папы не стало…       Её голос дрогнул.       — Наверное, это из-за того, что нас поставили в пару на занятии по легилименции.       — Значит, ты всё-таки думаешь обо мне, — тихо усмехнулся Драко. Здесь было куда уютнее, чем в его собственной кровати: матрас мягче, её тепло — у его груди. И если бы Тео не спал так близко, он, возможно, позволил бы себе стереть ещё одну границу.       Но они были не одни, поэтому вместо этого он спросил:       — Как зовут твоего отца?       — Так же, как моё второе имя. Джин.       Он почувствовал, как её плечи задрожали, и осторожно стёр свежие слёзы с её щёк. Она плакала — и почему-то это причиняло боль и ему.       Отводя от её лица густые пряди, он прошептал:       — Скажи, что не так, маленькая львица.       Она помедлила, а потом тихо повторила его слова.       — Ничего важного.       — Конечно, ничего важного, — так же тихо сказал он, принимая ложь. Он понимал, что Грейнджер скрывает куда больше, чем полуправду. Но знал и другое: на сегодня он уже разрушил слишком много её барьеров. Возможно, завтра ночью он спросит снова.       А пока было достаточно просто слушать ровный ритм её дыхания, когда она постепенно погружалась в сон, укрытая в его объятиях, спрятанная вместе с ним за тяжёлыми занавесями. Достаточно было держать её крепче, чтобы она не ускользнула ещё дальше.       И вдруг он понял, что приезд в Дурмстранг был не таким уж бедствием. Иначе этого бы не случилось. Он никогда не увидел бы этой стороны Грейнджер — той, которую хотел сохранить дольше, чем на один год.       Эта мысль стала последней, прежде чем Драко наконец уснул.