Год львицы

«Я не упала в любовь. Я поднялась в ней».

— Тони Моррисон

      — Да. Завтра.       Пэнси прищурилась, глядя на Драко.       — Мог бы и раньше сказать, что остаешься здесь, — проворчала она. — Я только что закрыла сундук, а Грег уже договорился о Рождестве с семьёй. И ты бы об этом знал, если бы соизволил появиться на завтраке.       Драко равнодушно кивнул в сторону Блейза. Тот наблюдал за ними, развалившись на кровати почти раздетый — в серых плиссированных брюках и застёгнутом жилете на голое тело; сухие мускулистые руки были открыты взгляду. Рубашка всё ещё висела в шкафу, её воротник разглаживали утюжные чары. Из всей их компании именно Блейз лучше остальных управлялся с бытовыми заклинаниями.       — Можешь винить Забини в том, что я проспал завтрак, — сухо бросил Драко, пересекая комнату, снимая с вешалки отглаженную рубашку и швыряя её в самодовольную физиономию друга. — Этот идиот продержал меня тут всю ночь, а потом даже не оставил ни палочки, ни одеяла.       Блейз стянул рубашку с лица и ухмыльнулся.       — Следи за языком, дорогой Драко. Даже если ты решил повременить с портключом, рот всё равно придётся вымыть перед тем, как завтра утром целовать мать в щёку. Она и так будет раздражена, что её ненаглядный сын не вернулся на Рождество, как она просила.       — Разве не ты умолял нас остаться, чтобы не нянчиться с Гринграссами по дороге домой? — парировал Драко. К счастью, сестёр в спальне вулверинцев сейчас не было, и его выпад остался без свидетелей.       Блейз натянул рукава парадной мантии, выглядя одновременно настороженным и подозрительным — словно ждал, что разговор свернёт к тому, что он выдал после матча по квиддичу. Ведь зачем человеку, которому он доверился, внезапно появляться и говорить, что он остаётся, хотя собирался вернуться домой?       Это было почти так же неожиданно, как увидеть этого самого человека во всём чёрном: длинный пиджак, больше напоминающий костюм, чем мантию, тёмная рубашка и галстук, небрежно спущенный на шею. Узкие брюки, сужающиеся к щиколоткам. Остроносые туфли из драконьей кожи. Светлые волосы зачёсаны назад — так же строго, как в Хогвартсе. Серые глаза холодны; он рассеянно полирует ноготь о лацкан пиджака.       Первое, что заявил Блейз, увидев его в таком виде: портключи не начинают работать быстрее от того, насколько умно ты одет. Эту реплику Драко проигнорировал.       Блейз всё ещё смотрел на него с подозрением — как и остальные.       Наконец Пэнси вздохнула:       — Если ты твёрдо решил остаться, ладно. Десять минут — приведу волосы в порядок, и пойдём на пир вместе. Но если ты сегодня хоть раз попытаешься от меня ускользнуть, клянусь, я переведусь в Шармбатон.       Блейз только махнул ей рукой, словно говоря: иди уже.       Потом повернулся к Драко:       — Правильно ли я понимаю, что эта внезапная перемена настроения связана с нашим разговором после игры? Или ты просто жаждешь прикончить меня на глазах у пьяных выпускников?       Драко закатил глаза.       — Если так боишься, захвати палочку.       Гойл вздрогнул и поспешно вышел за дверь, бормоча:       — Я… я тоже пойду переоденусь.       Следующие десять минут тянулись мучительно медленно. Без остальных подземная спальня словно наполнилась напряжением; оба мужчины держались скованно. Блейз стоял перед шкафом, завязывая белый галстук, резко выделявшийся на фоне его тёмной кожи.       Однако надолго вдвоём они не остались. Вскоре Пэнси вплыла обратно в комнату в мантии цвета шампанского, мерцающей в свете ламп. За ней — Гойл, а следом сёстры Гринграсс: в пастельно-голубом и нежно-розовом платьях до пола с ажурной отделкой.       — Значит, это правда! — восторженно всплеснула руками Астория. — Мы все проведём Рождество вместе, как раньше в Слизерине. Вот бы профессор Снейп нас сейчас увидел.       В комнате воцарилась тишина, и лицо Астории побледнело.       — Я… забыла, что о нём больше нельзя говорить.       Дафна сжала руку младшей сестры.       — Ничего страшного. Невольная ошибка. Я и сама иногда забываю, чем всё кончилось. Такое с каждым бывает. — Она обвела взглядом остальных. — Разве нет?       Гойл почесал шею и уже открыл рот, чтобы ответить, когда раздался другой голос:       — Возможно, так и было бы, если бы портрет Снейпа не висел на почётном месте в Министерстве. Когда видишь это своими глазами, трудно забыть, что он был… как ты его назвала на Самайн… предателем крови?       Все повернулись к Драко, когда он заговорил первым. Взгляды были странными — особенно у Блейза.       — Примерно так, Малфой. И тем страннее, что он позволил тебе принять Метку. И всем нам, если уж на то пошло.       Повисла пауза. Она затянулась, пока Астория неловко не хихикнула и не вернула разговор к причине, по которой они вообще собрались в этом тесном подземелье.       — Уже так поздно, что мы, боюсь, пропустили пир. Но, возможно, ещё не всё потеряно, и я обязана увидеть, как Дурмстранг отмечает Юльборд. Если это хоть немного похоже на Самайн, будет волшебно.       Пэнси раздражённо вздохнула.       — Пошли, — коротко велела Дафна.       И все двинулись к выходу. Впереди шла Дафна, держа под руку младшую сестру в пастельных кружевах. В последнее время, куда бы ни направлялась старшая Гринграсс, остальные обычно следовали за ней. По крайней мере, когда она говорила достаточно твёрдо. Поэтому казалось странным, что все они в итоге оказались здесь, а не в Шармбатоне, который Дафна, как и Пэнси, всегда предпочитала Дурмстрангу. По крайней мере, до тех пор, пока Визенгамот не вычеркнул его из списка разрешённых мест для её друзей и условно освобождённых. А если в Дафне что и было неизменно, так это её сопротивление переменам. Переубедить её — всё равно что вернуть зелье к исходным ингредиентам.       Драко невольно поймал себя на мысли: рассказал ли Блейз ей или кому-нибудь ещё правду?       Если Дафна и знала, то держалась лучше него. Ни тени того, что ей известно о фальшивом чистокровном, идущем в трёх шагах за кружевным подолом её платья.       По дороге через школу почти никто не говорил. Тишину нарушал лишь стук шагов по лестницам да призрачный шёпот духов в нижнем крыле — тех, что появлялись перед самой полуночью. Драко не признался бы, но после магии крови он потерял счёт времени.       Они остановились у тяжёлых железных дверей Главного зала.       Дафна вошла первой, проскользнув в щель вместе с сестрой. За ними — Гойл и Блейз.       Пэнси задержала Драко. Встав на цыпочки, она поправила его воротник — жёсткий, но уже не такой высокий, как много лет назад.       — Ты ведь не устроишь там ещё одну глупость, как на поле для квиддича? — прошептала она.       Драко перехватил её запястье и мягко опустил руку.       — Я не совершаю ошибок.       Пэнси фыркнула.       — Ну разумеется, не совершаешь. Просто помни: мы делаем выбор не только для настоящего, но и для будущего.       Её пальцы вдруг крепко сжали его предплечье, болезненно задев ещё сырую кожу Тёмной метки. Ногти впились в змею, которую он совсем недавно разрезал, позволяя крови стекать в чашу.       — И ты лучше всех знаешь, что прошлое не переписать.       Он вывернулся из её хватки.       — Но и убежать от него, уехав в Шармбатон или делая вид, будто тебе всегда было на меня не плевать, тоже нельзя. Если бы не было плевать, ты начала бы пилить меня за то, что я делаю со своей рукой, ещё до этого года. Может, даже заметила бы, что я перестал ночевать в слизеринской спальне вместе с остальными.       Челюсть Пэнси напряглась.       Она медленно отступила, давая ему пройти к дверям, но её взгляд уже лишился прежней мягкости.       — Когда-нибудь я хотела бы узнать, что именно сделала не так, — тихо сказала она. — Несправедливо взваливать всё это на человека, у которого и без того хватает проблем дома. Будто кто-то мог догадаться, что происходит с тем проклятым шкафом из «Боргин и Бёркс». Несправедливо ждать, что даже тот, кому ты небезразличен, увидит абсолютно всё.       Драко разгладил смятую манжету рубашки.       — А ты должна замечать всё. Даже то, как её дыхание сбивается, когда она застревает в кошмаре, а не во сне. И продолжать спрашивать об этих кошмарах, как бы бессмысленно это ни выглядело.       — Кто… она?       Пэнси уловила эту оговорку. Хотя, возможно, это вовсе не было оговоркой — лишь почти сорвавшаяся с губ правда, сказанная человеку, которого он знал с детства и которому всё ещё хотел доверять.       Но он всё равно отмахнулся:       — Объясню потом. Как сказала Астория, мы и так опаздываем.       Он на мгновение замялся, затем протянул ей руку.       — Ради старых времён, Паркинсон.       Она моргнула, глядя на предложенную ладонь, и губы её дрогнули.       — Раньше всё казалось чище, — тихо сказала Пэнси, — даже если ты с этим не согласен. Но я точно помню ночи, когда ты ночевал в спальне. Это было не так уж ужасно.       Драко покачал головой.       — Не так уж.       Удовлетворённая этим признанием, Пэнси взяла его под руку и крепче прижалась к нему, когда железные двери распахнулись.       Перед ними открылся зал, который едва ли можно было назвать залом. Каменные стены растворились в прозрачном стекле, и теперь пространство напоминало смотровую площадку над бескрайней белизной инея, окружавшего древнюю крепость.       Но сильнее всего поражал потолок — его больше не существовало. Вместо него раскинулось ночное небо, и по нему текли все цвета, какие только могла вообразить природа. Лазурная глубина, прорезанная жёлтыми, фиолетовыми и алыми всполохами. Ярче всего сиял изумруд — поток света, ниспадающий со звёзд каскадом переливающихся зелёных лент.       Под северным сиянием танцевали такие же разноцветные студенты. Но поначалу Драко почти не замечал их — всё его внимание приковало небо. Таким чистым оно ещё никогда не казалось. Говорили, будто один из преподавателей Дурмстранга умеет управлять самой погодой.       Пэнси тоже смотрела вверх.       — Здесь тоже бывает красиво. Не всегда, но бывает. Я рада, что мы остались.       Драко кивнул и перевёл взгляд обратно в зал. Длинного стола больше не было. На его месте сиял гладкий белый пол, похожий на лёд, по которому кружились пары под незримые струны квартета.       Пэнси увлекла его в толпу, и, когда мелодия плавно перетекла в другую, его рука легла ей на талию. Но сюда он пришёл не ради танца.       Драко остался потому, что воспользоваться портключом было бы трусостью. Это означало бы признать поражение. А он не проиграл. Не мог проиграть, пока не узнает наверняка, выбрала ли она Крама. Хотя, возможно, он никогда не узнает.       И тогда он увидел их.       Они танцевали под северным сиянием. Серебряное платье с витым узором и ярко-алые мантии. Они притягивали взгляды сильнее сотни других пар. Сильнее, чем в Хогвартсе. Её ладонь покоилась на остром плече Крама, и, опираясь на него, она кружилась снова и снова среди ошеломлённых лиц.       Грейнджер было плевать на взгляды. Она смеялась, улыбалась, позволяла партнёру вести себя сквозь мелодию. Кудри свободно струились по витым шнуровкам серебряного платья. Она выглядела живее, чем за последние месяцы. Свободнее, чем все её отражения в кровавом видении.       И в нём поднялось что-то подлое, иррациональное — ненависть к тому, что причиной её счастья был не он.       Милосерднее было бы не приходить. Для них обоих. Особенно для неё.       Но если она решила остаться в этом враждебном месте, полагаться на Крама она не могла. Он не вынимал осколки стекла из её волос в ванной, когда она рассыпалась на части. Он не видел, как она часами заплетала косы, чтобы выглядеть как остальные. Он не замечал, что она никогда не защищает себя; что её кошмары пропитаны тоской по родителям; что по утрам подушка влажная от слёз. Он не знал, что её отправили сюда одну.       И всё же даже эта злая часть Драко понимала: болгарин был бы рядом, если бы ему позволили. Открыто. Не из тени.       И от этого жгло ещё сильнее.       Если уж быть кем-то, то вдвое большим, чем Крам.       Чья-то рука сжала его локоть.       — Это английский вальс, а не дуэль у Куйтека, — громко возмутилась Пэнси. — Если ты собирался сегодня швырять меня, как манекен для тренировок, мог бы сделать это в бальном зале поместья, а не в Норвегии.       Музыка завершилась резким аккордом струн.       Драко отпустил её руку и отступил.       — Тот полукровка, который тебе нравился… Хенрик, кажется? Он, наверное, тоже здесь. Попроси его потанцевать.       — Что?..       Но Драко уже уходил.       Он прорывался сквозь толпу; мантии разлетались, расступаясь перед ним. Он шёл за этим неотвратимым алым толчком в груди, заглушая голос разума, который твердил повернуть назад. Он знал, что перед тем, как покинуть Дурмстранг, должен увидеть Грейнджер ещё раз.       И вот он уже стоял перед ней.       Мир исчез.       Остались только они двое посреди зала, наполненного размытыми лицами. Музыка замедлилась, и улыбка сошла с её губ, когда она заметила его взгляд.       Она смотрела на него поверх плеча Виктора Крама, обрамлённого мехом.       Драко шагнул вперёд и сжал плечо болгарина, заговорив холодным тоном:       — Полагаю, пришло время позволить Гермионе потанцевать с кем-то ещё.       Крам обернулся. Брови Грейнджер взлетели так высоко, что почти коснулись тонкой каплевидной серебряной подвески у неё на лбу, похожей на изящную корону. Она явно осмысливала его внезапное появление, громкое вмешательство и то, что он назвал её по имени при всех. Вид у неё был ошеломлённый.       Поэтому первым ответил её бородатый доисторический партнёр.       — Почему ты всё ещё здесь?       В голосе Крама не слышалось враждебности, лишь откровенное недоумение.       — Я бы задал тебе тот же вопрос, — спокойно отозвался Драко, не сводя взгляда с той, ради кого пришёл, — но ты не тот, с кем я собираюсь провести сегодняшний вечер.       Грейнджер по-прежнему молчала. Она изучала его жёстким взглядом, будто не до конца доверяла ни тому, что видела, ни тому, что слышала.       Затем её взгляд скользнул к протянутой руке Драко. Его глаза не отпускали её, требуя ответа. Если кто и мог переспорить упрямую Гермиону Грейнджер, так это он.       Прошло двадцать мучительно долгих секунд.       Наконец она тихо предупредила:       — Осторожнее, Малфой. Постой так ещё немного, и люди начнут строить догадки о том, зачем ты со мной разговариваешь.       — В этом и смысл, — мягко ответил он. — Так почему ты всё ещё колеблешься и позволяешь им гадать? По-моему, это жестоко.       Она рассмеялась.       — Жестоко? Жестоко — это говорить одно, а делать другое. Жестоко — держать меня в неведении о том, что происходит в твоей извращённой голове. Жестоко — это…       Договорить она не успела.       В следующее мгновение Драко вытащил её из-за плеча Крама и заключил в свои объятия.       Новая мелодия началась с пронзительной ноты скрипки, которую тут же подхватил квартет.       Это было почти забытое ощущение — держать Грейнджер так, пока она яростно сопротивлялась каждому его движению. Упиралась, не желая растворяться в потоке тел, взглядов и громких шёпотов «грязнокровка», разносившихся по залу. В любую другую ночь они могли бы что-то значить.       Но сейчас они теряли всякое значение рядом с тем, как он уводил её в поворот, крепко обхватив за талию, будто она и правда могла вырваться.       Возможно, могла.       Она избегала смотреть ему в глаза. Несмотря на близость их тел, её взгляд скользил куда угодно, только не к нему. В пол — когда серебряная подвеска на её лбу затуманивалась от его дыхания; в сторону — когда он поднимал её руку выше; к изумрудному потолку — когда наклонял её назад, и её спина выгибалась в его ладони.       И всё же их вальс был безупречен.       — Когда-то такой вальс считали непристойным, — прошептал он ей на ухо. Она вздрогнула и попыталась отстраниться. — Пока ве́нцы не ввели его в моду, считалось немыслимым, чтобы мужчина и женщина касались друг друга иначе, чем за руки. Что, разумеется, лишь подогрело интерес.       Он притянул её ближе, пока она не прижалась к нему вплотную, и, двигаясь сквозь зал, тихо добавил:       — У тебя всё ещё есть время добавить четвёртую.       Она наконец посмотрела на него.       — Четвёртую что? — спросила она, как всегда задавая слишком много вопросов.       В ответ он закружил её так, что подол серебряного платья взметнулся вокруг их ног, словно снежная пыль. На мгновение отпустил, позволяя соприкасаться только кончикам пальцев, и мягко притянул обратно.       — Четвёртую что? — повторила она.       Она больше не сопротивлялась, но теперь её взгляд прожигал его насквозь — тёмный, нечитаемый. Почти заставляя его пожалеть, что раньше ей не удалось вырваться.       Почти.       Он наклонился ближе и прошептал ей в висок:       — Причину.       Грейнджер прищурилась.       — Я не понимаю.       — Было безрассудно ехать в Дурмстранг только потому, что тебе сказали «нельзя». Так же глупо — верить, будто магия крови способна исцелить неизлечимое, или полагаться на сделку с министром в другой стране ради защиты. Но именно эти три причины привели тебя туда, где ты никогда по-настоящему не станешь своей. Они привели тебя сюда. Ко мне, — тихо произнёс Драко, чувствуя, как у него сжимается грудь, когда её лицо омрачилось.       Он слишком хорошо знал это выражение: разочарование, смешанное с настороженностью. Именно таким её лицо бывало чаще всего.       И всё же Грейнджер должна была понимать безумие, которое вызвала в нём ещё в ту первую поездку по норвежской железной дороге. То, как заполнила каждую его мысль, каждый час бодрствования, так что одного украденного танца оказалось недостаточно, чтобы унять бурю в голове. Она должна была знать, насколько нелепо, абсурдно много для него значит — больше, чем кто бы то ни было.       Возможно, хотя бы догадывалась.       Потому что её тонкие пальцы вдруг скользнули между его, переплетаясь, как шнуровка на платье. Она чувствовала мягкое, но настойчивое давление его ладони, когда он уводил её в новый поворот, а музыка наполняла холодный воздух зала. Струны взлетали к крещендо, заглушая шёпот сплетен и вой ветра за стеклянными стенами.       Но ничто не заставило Драко отвести взгляд от девушки в его руках.       Они танцевали — то ли один танец, то ли уже десятки. Время перестало существовать, растворившись в переливчатом сиянии северного неба. Где-то на краю сознания он всё ещё ощущал взгляды — чужие, друзей, Виктора Крама.       И всё же это лишь делало его движения точнее. Он вёл её в каждом повороте и наклоне без заминки, а она безошибочно откликалась на его прикосновения. Её пальцы были тёплыми — он чувствовал это даже сквозь холод. Его ладонь крепко держала её за талию, притягивая ближе с каждой слабой, почти притворной попыткой вырваться.       С каждым шагом становилось всё труднее думать о чужих взглядах. О чём-либо вообще кроме её бёдер под его рукой и боли, нарастающей в груди. Смотреть на что-то, кроме её бездонных карих глаз.       Не влюбляться в неё.       Он развернул её плавным широким движением, и они оказались лицом к лицу. Серебряная капля подвески вспыхнула под изумрудным небом.       Музыка оборвалась.       Он наклонился, сокращая разницу в росте, приподнял её подбородок и прошептал:       — Я хочу быть четвёртой причиной, по которой ты выбрала Дурмстранг.       Она мгновенно отпрянула.       — Это не тебе решать. Подаренная палочка не стирает ни слов, которыми ты в меня швырялся, ни того, как ты прятался от всех. И обещаю: в этой жизни я никогда не стану твоим грязным секретом.       Он снова перехватил её подбородок, заставляя поднять лицо, и произнёс почти в приоткрытые губы:       — Похоже, что я прячусь, Грейнджер?       Ещё ближе.       Ещё один затаённый вдох.       — Нет. Не похоже.       Её взгляд впился в него, выискивая хотя бы тень стыда и не находя её. Она следила, как его рука поднимается выше и ложится на щёку, как тёмный рукав почти скрывает метку на предплечье.       И всё же она вздрогнула и опустила глаза, будто захлёстнутая собственной волной сомнений.       — Это никогда не сработает, — тихо сказала она. — Я не могу поверить, что после выпуска ты станешь относиться ко мне иначе. Если я вообще до него доживу. Мы не можем спокойно поговорить, чтобы не вцепиться друг другу в горло. И я не позволю тебе возненавидеть меня из-за чего-то столь искусственного, как линии в родословной. Они ненавидят меня за это. И всегда будут. А значит, будут ненавидеть и тебя.       — Пусть ненавидят нас обоих, — спокойно ответил Драко, прижимаясь лбом к её лбу. Холодный металл её подвески обжёг кожу, как ледяной разряд, возвращая к реальности. — Остальное не имеет значения. Потому что передумать уже поздно.       Когда он коснулся её губ, холод растворился, как и всё вокруг.       Сияющая река огней над ними померкла и растворилась, а перед глазами вспыхнули все версии Грейнджер разом: дикая гриффиндорка, не обращающая внимания на бумажных птиц, бьющих её в спину; знаменитая фамилия на страницах таблоидов; смеющаяся тень, за которой он гнался по коридорам после выигранной дуэли; чужая в первом ряду, когда хулиганы выливают ей на голову чернила; сломленная девушка, прячущаяся у него в постели и плачущая в темноте.       И те будущие образы, предсказанные в магии крови.       Красная нить, по которой он пришёл к ней этой ночью.       Его рука скользнула выше по её челюсти, углубляя поцелуй и без труда заглушая протест. На мгновение её руки бессильно повисли вдоль тела, но тут же ожили, сомкнувшись у него на плечах, как петля. Вторая ладонь запуталась в её кудрях, утонула в их мягкости и в приторной сладости её губ.       Это было больше, чем зависимость.       Это поглощало его целиком.       Месяцы тайных прикосновений под библиотечным столом… непристойные сны, которые он так и не научился подавлять… бесконечные ссоры — всё это слилось воедино, превращаясь в оглушающий, хмельной напор.       Но теперь Грейнджер целовала его злее, чем когда-либо наедине. С вызовом. Почти мстительно, будто доказывала, что не отступит перед толпой. Кожу по всему телу покалывало, как при резком переходе из мороза в жар. Её пальцы скользнули к его воротнику и рванули так резко, что он почти не сомневался: утром они оба проснутся с синяками.       В ответ его пальцы сжались в её волосах, крепко уводя её лицо в сторону. Шея запрокинулась, нижняя губа приоткрылась.       С этого угла поцелуй стал ещё опаснее. Осторожность исчезла, когда всё наконец сложилось в одно целое. Ему хотелось оказаться с ней где угодно, только не здесь. Не потому что происходящее было постыдным, а потому что ему хотелось куда большего, чем просто поцелуй.       Ему хотелось всего.       Её тёмные волосы выскользнули из его пальцев и занавесью опали вокруг них, отсекая от остального мира. Он снова притянул её ближе, пока не почувствовал сбивчивый ритм её сердца.       Её губы приоткрылись ещё сильнее, будто воруя у него воздух. Дышать стало невозможно — она забирала его дыхание вместе с тёплым вкусом себя, остававшимся на его языке.       И вдруг он прервал поцелуй.       Главный зал вернулся рывком.       Они оба тяжело дышали. Стены вновь стали стеклянно-ледяными, потолок снова засиял северным сиянием. Свет, люди и музыка обрушились на него оглушающей волной, от которой сердце заколотилось, а в ушах зазвенело.       И сквозь этот шум прорезался знакомый голос, смеющийся громко и беззастенчиво:       — Ну наконец-то, чёрт побери! — крикнул Блейз.