Глава 39: Прошлое, настоящее, будущее
12 мая 2026 г., 20:19
«Я отказываюсь принимать точку зрения, будто человечество так трагически приковано к беззвёздной полуночи расизма и войны, что светлый рассвет мира и братства никогда не станет реальностью… Я верю, что безоружная истина и безусловная любовь в конечном итоге восторжествуют».
— Мартин Лютер Кинг-младший
Было несколько вещей, которые Драко считал несомненными. Во-первых, магия передаётся по наследству. Её даровали ему родители, им — их родители, и так далее, на сотни лет назад, как право собственности на бесценное поместье, закреплённое за родом. Его воспитывали с убеждением, что магию нужно взращивать, беречь и никогда не раздавать тем, кто стоит по другую сторону ворот. Любую ценность можно делить лишь ограниченное число раз, прежде чем она обесценится. Во-вторых, никто не рождается равным. Истинное равенство — удобная иллюзия для тех, кто стоит ниже. Она нужна, чтобы держать их в строю, пока они давят друг друга, пытаясь взобраться на ступень, на которую им по праву рождения не суждено подняться. В-третьих, лишённые неизбежно завидуют тем, кто обладает. Это простой человеческий инстинкт — желать того, что видишь глазами, но не можешь удержать в руках. Именно поэтому его предки называли их маглами — жадными, ленивыми, ущербными. Но он знал и другое. Бербридж должна была быть жива. Он знал, что розы в саду его семьи так и не зацвели после того, как под ними захоронили её останки — те немногие кости, что удалось собрать. Будто сама почва оказалась отравлена. Он знал, что никто не заслуживает быть забытым в саду. И если бы в подвале оказался Блейз, а не чужая женщина, ничто не удержало бы его от того, чтобы открыть дверь, невзирая на кровь. По крайней мере… он надеялся, что это правда. Существовала и другая, куда более тревожная вероятность — что он вообще ничего не знает. Например, почему, чёрт возьми, Блейз решил именно сейчас объявить, что годами водил их за нос. Без тени раскаяния за фарс длиной больше десятилетия. За то, что считал их глупыми детьми, которым нельзя доверить правду… хотя при этом явно не хотел, чтобы она оставалась тайной. Именно это Драко понимал хуже всего. «Мы лжём остальному миру, но не тем, кто важен». Возможно, поэтому Блейз и перестал лгать. Разумеется, этот змеёныш не дал ему ни задать вопрос, ни вставить слово — просто ушёл спать на самом напряжённом месте их разговора. Сразу после того, как бросил в него это несправедливое обвинение в ревности к Виктору Краму. Блейз не мог выбрать более болезненный момент для удара — особенно сразу после победы в игре, которая всё равно ощущалась для Драко поражением. Он проваливал её с двадцатого декабря, с той ночи в библиотеке, о которой теперь сожалел не меньше, чем о попытке применить «Сектумсемпру» к другу. Потому что, несмотря ни на что, они всё ещё были друзьями. В этом он был уверен. Даже если задавался вопросом, что было бы, скажи Блейз правду с самого начала. Но Блейз, очевидно, ожидал, что его отвергнут из-за происхождения. И это злило. Бесило подобное недоверие. Будто они не прошли вместе через ад при Тёмном Лорде. Будто не жили затем под тяжёлым сапогом Министерства. Будто не выросли вместе. Драко стиснул зубы и дёрнул рукав рубашки, прижимаясь к стене у входа в башню Соскрофы. Он всё ещё был в форме для квиддича, не утеплённой мехом, в отличие от формы «оборотного» вратаря. Лёд кристаллами собирался на коже, каждый порыв ветра жёг сильнее, а горизонт за зубчатой стеной утопал в чёрной снежной пустоте, хотя на часах было всего пять утра. Осознание времени лишь усиливало усталость после матча и бессонной ночи. Когда Блейз оборвал разговор и ушёл к себе, Драко остался в чужой гостиной до окончания комендантского часа. Он не спал — не мог. Сидел в кресле, мёрз, смотрел в пустой камин, чувствуя, как нарастает головная боль. И думал. Обо всём. О Блейзе, но главным образом — о Грейнджер. Голова будто раскалывалась надвое. Он продолжал думать о ней и сейчас, пытаясь решить, что скажет, когда вход в башню наконец проявится в кирпичной стене перед ним. Проём открылся. Драко осторожно шагнул в темноту. Он не знал, чего ожидать. К этому часу послематчевые празднования должны были закончиться. Но если новый дом хоть чем-то напоминал старый, в гостиной ещё могли валяться пьяные студенты, так и не добравшиеся до спален. Однако его встретило лишь мягкое сияние серебристых огней. Гостиная была пуста, как и мужская уборная дальше по коридору. И это его устраивало — можно было выбрать любую душевую. Он зашёл в самую дальнюю кабинку и, притупляя ощущения, начал смывать с себя вчерашний день вместе с грязью и потом после матча. Тёр мыло о предплечье так, словно это была наждачная бумага. Туда-сюда. Туда-сюда. На коже проступили злые красные пятна — следы бессознательных, машинальных движений. Он не останавливался, пока не смыл в сток каждую тень грязи. Почти каждую. Драко знал: Чёрную метку так просто не стереть. Чистый, но вымотанный до предела, с раскалывающейся головой и мутным зрением, Драко, пошатываясь, добрался по коридору до спальни. Он лишь мельком отметил задёрнутые пологи двух кроватей, прежде чем рухнуть в свою. И провалился в кошмар. Или, возможно, в сон.***
Входной зал был переполнен учениками — все в лучших парадных мантиях, в ожидании восьми часов, когда распахнутся двери в Большой зал и начнётся Святочный бал. Шум стоял не меньший, чем на распределении первокурсников. Повсюду возбуждённые голоса, оклики, смех. Ученики протискивались сквозь толпу, пытаясь найти партнёров по одному лишь голосу. Больше всего внимания, разумеется, привлекала Флёр Делакур. Она прошла мимо лестницы в струящихся серебристо-серых одеждах, почти неземных, под руку с Роджером Дэвисом, капитаном квиддичной команды Когтеврана. — Вы оба сейчас слюной захлебнётесь, — скривилась Пэнси, глядя на Крэбба и Гойла, которые в зелёных мантиях походили на мшистые валуны. — Закройте рты, она уже ушла с Дэвисом. И правда — Флёр с кавалером растворились в толпе на другом конце зала, напротив слизеринцев, только что поднявшихся из подземелий. В отличие от большинства школы, для Драко и его друзей вечерний наряд не был чем-то необычным: они выросли на приёмах и светских раутах. И, в отличие от многих, их мантии сидели безупречно. — Как думаешь, как Дэвису удалось пригласить Флёр? — пробормотал Крэбб, вытягиваясь, чтобы видеть поверх голов. Пэнси, поправляя воротник Драко, холодно ответила: — Она не настолько красива. И к тому же наполовину не человек. Не слышал, как она хвасталась, что её «бабуля» — вейла? Честно, не понимаю, чем тут гордиться. — По-моему, это придаёт экзотичности, — усмехнулся Блейз. Дафна сузила глаза: — Тогда и Хагрид экзотичен. Но он не хвастается тем, что полувеликан. Он стыдится этого — и правильно делает. Блейз не стал спорить. Вместо этого он повернулся к Драко с ухмылкой. Пэнси всё ещё поправляла ему воротник. Бархатный, глубокого чёрного цвета, он поднимался почти к подбородку и неприятно сжимал шею. Раньше, в спальне, Блейз даже заявил, что он выглядит как бархатный священник. — Кто знает, — протянул Блейз, — может, и светлые волосы Малфоя достались ему от вейлы где-нибудь глубоко в родословной. Хотя признаться в таком можно разве что под хорошей дозой сыворотки правды. Пэнси захихикала над мерзким намёком, и Драко стряхнул её руку с воротника. — Смешно слышать это от человека, у которого отчимов больше, чем конечностей. Сколько их там было, Забини? Пять к этому году? Теперь уже все девушки прыснули. — Шесть, — невозмутимо ухмыльнулся Блейз. — И у каждого — отдельный счёт в банке, который они великодушно оставили скорбящей вдове и её сыну. Именно с них, кстати, оплачиваются ваши рождественские подарки. Нельзя же не извлечь максимум из трагедии. — Или шести трагедий. — Спасибо, Малфой. Смех стих. Дубовые двери наконец распахнулись, открывая вид на сверкающий серебряный иней, сотни гирлянд омелы и плюща под звёздным чёрным потолком. У лестницы поднялась суета. Все обернулись, когда профессор Каркаров начал спускаться к Большому залу. Как и следовало ожидать, во главе северян шёл Виктор Крам. Но менее ожидаемой оказалась девушка рядом с ним — в струящихся васильково-голубых одеждах, резко выделявшихся среди моря алого. У Драко расширились глаза. Он уронил руку, которой всё ещё теребил воротник, и в изумлении уставился на Гермиону Грейнджер. Только это была не та всезнайка-грязнокровка, над которой он привык подтрунивать. Она держалась иначе. Прямее. Горделивее — даже улыбаясь чуть напряжённо под взглядами толпы. Её непокорная грива была приглажена и блестела, зубы — ровные, аккуратные — сверкали в ответ на недоброжелательные взгляды всех, кроме Крама. Каркаров что-то шипел себе под нос, явно недовольный выбором спутницы для своего любимца. Шок испытал не он один. Поттер, уже стоявший у дверей, выглядел так, будто у него вот-вот отвиснет челюсть. Патил тоже таращилась с плохо скрытым изумлением. — Ты заколдовала зубы и волосы! — воскликнула она. — Я тебя едва узнала, Гермиона. Но прежде чем Грейнджер успела ответить, раздался оклик: — Все чемпионы сюда! Вы поведёте процессию! И в следующую секунду Крам увлёк её через распахнутые двери. Васильковый шлейф её мантии растворился в облаке серебристого инея. Драко смотрел им вслед и снова потянулся к воротнику, будто тот сдавливал горло. Дышать становилось всё труднее.***
Комната вспыхнула светом, когда Драко резко сел в постели. Полог вокруг него оставался задвинутым, но тонкие полоски света просачивались сквозь щели из распахнутой двери в коридор. Он прищурился, постепенно осознавая, что головная боль исчезла, а дыхание выровнялось. Сколько он проспал? Он сразу понял, что в спальне никого нет. Стояла мёртвая тишина, и, хотя боль отступила, тело налилось характерной тяжестью позднего пробуждения. Взгляд упал на наручные часы, лежавшие на подушке рядом: он не помнил, чтобы снимал их перед тем, как рухнуть в кровать. Почти одиннадцать утра. Рождество. Драко смотрел на циферблат, всё ещё наполовину во сне, и постепенно к нему возвращались события прошлой ночи. Матч по квиддичу. Странный разговор с Блейзом. А потом — воспоминание о другом Рождестве… о том, как она уходила, держась за рукав парадной формы Крама. Драко отдёрнул полог. Неудивительно, что уже так поздно: кровать Грейнджер тоже пустовала. У изножья стоял раскрытый сундук, из которого в беспорядке торчали одежда и книги — полусобранные вещи к зимним каникулам. Он должен был догадаться раньше, что она собирается покинуть Дурмстранг. И что этот отъезд может стать окончательным. В конце концов, именно он просил её остаться, когда нашёл в библиотеке список вычеркнутых имён — ещё до того, как всё пошло к чертям и они перестали разговаривать. Хотя, возможно, хуже было бы, если бы она решила остаться здесь одна. В изоляции, во враждебной крепости, где уже исчезали такие, как она. Через минуту Драко уже стоял у собственного шкафа, лихорадочно перебирая ящики в поисках прямоугольной коробки, обёрнутой золотистой фольгой. Он не задавался вопросом, зачем ищет её. Остановился лишь затем, чтобы переодеться в дорожную одежду, и вышел в коридор. Гостиная была такой же пустой, как и тогда, когда он вернулся, только теперь не тёмной. Северное сияние разливалось во всю мощь, а кто-то зачаровал десятки крошечных огней, чтобы они парили под потолком. Они лениво дрейфовали, покачиваемые ветром, словно семена одуванчика, сталкивались с елью в углу и гирляндами брусники, развешанными по стенам. На каменных столах валялись обрывки разноцветной упаковочной бумаги и пустые коробки из-под подарков. Было очевидно, что рождественскую суету он проспал как минимум на несколько часов. Окинув комнату ещё одним взглядом, Драко опустился на колено и положил свою коробку под ель. Он решил, что позже отправит Грейнджер сову — напишет, где искать подарок. Приняв решение, он подошёл к окну на звук далёких голосов. Внизу, на заледеневшем дворе крепости, группа укутанных студентов играла в снежки. Девушка получила снежком в висок и с хохотом рухнула в нетронутый снег. Эхо шагов заставило его обернуться. И внезапно Драко оказался в гостиной наедине с Гермионой Грейнджер. Их взгляды встретились. Грейнджер стояла у арочного выхода на бастион; за её спиной каменная стена уже вновь смыкалась. Снег оседал на заплетённых в косу волосах и на красном форменном плаще. Она, должно быть, стряхивала его, когда заметила Драко — рука так и замерла в воздухе над левым плечом. Она выглядела иначе, чем в его воспоминании о Святочном бале. Намного менее невинной, чем та пятнадцатилетняя девочка во «взрослом» платье. И дело было не в чертах лица — они почти не изменились. Всё решала осанка. Выражение. Жёсткость, застывшая в глазах. На неё было больно смотреть. — Ты всё ещё здесь, — ровно заметила Грейнджер, отворачиваясь и продолжая стряхивать снег с плаща. — Я не думала, что ты задержишься. На днях я слышала, как ты говорил о портключе домой после показательного матча. Не дожидаясь ответа, она прошла к ближайшей скамье, села и наклонилась, выжимая талый снег из подола влажной юбки. Драко продолжал украдкой наблюдать за ней через всю комнату, делая вид, будто изучает парящий огонёк над кривоватой елью, под которой так и лежала нераспакованная коробка. И он вдруг понял, что слово «красивая» к Грейнджер не подходит. Никто не называет красивой зимнюю бурю — даже если стоит в стороне и любуется ею из безопасного укрытия. Но ему больше не хотелось стоять в стороне. И он не собирался оставлять её без защиты. Он хотел быть тем, кто стряхивает снег с её волос. Тем, кому она улыбается, входя в комнату, а не тем, кого обходит как постыдную ошибку. Тем, кому она что-то объясняет. Больше всего сейчас он хотел именно этого. Драко провернул ветку в пальцах и наконец произнёс: — Мы так и не закончили вчерашний спор. Тот, который я выигрывал. Она нахмурилась. — Придётся напомнить, на чём именно мы остановились, учитывая, сколько всего произошло с тех пор, Малфой. — Например? — Например… — Грейнджер поджала губы, явно раздражённая. — Ты серьёзно заставляешь меня пересказывать последние сутки? Прислонившись к подоконнику, Драко ответил: — Я не заставляю тебя делать ничего. Разве что сказать, что ты думаешь об игре. Черты её лица смягчились. — Это было блестяще. По-моему, ты понял, что с их вратарём что-то не так, почти одновременно со мной. Любители редко одинаково уверенно играют обеими руками — а это навык, обязательный на уровне лиги. Так, по крайней мере, написано в книге, которую ты, уверена, тоже читал. «Квиддич сквозь века». — Значит, ты наконец узнала что-то о квиддиче не от своего знаменитого профессионального корреспондента, — фыркнул Драко. — Или я напрасно полагаю, что через акцент Крама вообще можно что-то уловить? — Я правда не понимаю, почему ты так зациклился на нём, — задумчиво произнесла Грейнджер, будто всего несколько дней назад они не спали в одной постели. Будто этим утром она не была с Крамом на улице. Драко проглотил эту мысль, подавив остатки раздражения. Он опустился на колено, достал подарок из-под ели и в последний момент передумал. Вместо того чтобы отойти, подошёл к ней. Сел рядом с коробкой в руках; между ними осталась только узкая полоска смятой упаковочной бумаги. Он отодвинул её в сторону. Грейнджер выпрямилась, глядя на него с любопытством и настороженностью. Щёки порозовели от холода, длинная коса прилипла к влажной коже шеи и лежала между грудью, пропитывая ткань растаявшим снегом. Нет, «красивая» — слишком поверхностно. Слишком пусто для того, что он видел в её глазах. Для той тяги, которую ощущал, когда они темнели от магии. Для невыносимого притяжения, с которым он боролся так долго, что уже не помнил, из-за чего именно начались их ссоры, и когда её глаза стали такими. Сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что Грейнджер не отшатнулась, когда он потянулся к её косе. Осторожно перебросил её за спину и тихо произнёс осушающее заклинание. — Спасибо, Малфой, — она нахмурилась. — Я бы и сама справилась, но моя палочка по-прежнему капризничает. Драко кивнул, чувствуя, как напряжение между ними постепенно ослабевает, пока он придвигается ближе. — Ты всё правильно услышала насчёт портключа. Я скоро отправлюсь — как только найду Пэнси и Гойла. — Его голос стал серьёзнее. — А теперь скажи, что собираешься делать ты. Он спрашивал не только о каникулах. Он хотел знать всё. Разумеется, Грейнджер этого не поняла. Она опёрлась на край стола и спокойно ответила: — Я остаюсь. Я пообещала пойти с Виктором на Юльборд сегодня вечером. Но тебе не о чем беспокоиться. Мы правда просто друзья с общей историей. И ты лучше других знаешь, что друзей у меня немного. — Что значит «история»? — скептически спросил Драко. — Древняя или такая же свежая, как сегодняшнее утро? И что у вас было прошлым летом? Вопросы были справедливы. Но, судя по всему, отвечать на них Грейнджер не собиралась. Она притихла и закинула ногу на ногу. Драко колебался всего секунду. Затем взял прямоугольный свёрток, лежавший рядом, и опустил ей на колени — так же, как когда-то бросил квиддичную перчатку. Она моргнула, растерянно глядя вниз. — Ты… купил мне подарок? Мне открыть его сейчас? Вместо ответа Драко накрыл её руку своей и направил её пальцы по поверхности свёртка. Они начали разворачивать золотую фольгу вместе, угол за углом. Он чувствовал знакомое тепло под переплетением их пальцев. Слышал, как у неё перехватило дыхание, когда обёртка раскрылась и внутри показалась палочка из лозовой древесины. Воздух вспыхнул. Из-под её пальцев, едва коснувшихся рукояти, вырвался поток алых и золотых искр. Глаза Грейнджер расширились, губы приоткрылись, пока она осторожно — будто боялась, что та рассыплется, — вытаскивала палочку из обёртки. — С Рождеством, Грейнджер. Она подняла на него ошеломлённый взгляд. — Ты… я… не понимаю, как тебе удалось найти замену здесь. Мастер палочек в Лонгьире… — Был не в восторге от моей просьбы, когда начал догадываться, для кого она предназначена, — закончил Драко и повернул палочку в её ладони, открывая спиральный рисунок древесины, украшенный сложной мозаикой символов. — Но это не та проблема, которую нельзя решить. При должной мотивации убедить можно любого. Глаза Грейнджер округлились ещё больше. Затем она прошептала с восхищением: — Я даже не узнаю эти руны сходу. Они не из тех языков, что профессор Бабблинг преподавала в Хогвартсе… хотя, если предположить — нет, подожди. Дай мне минуту. В следующее мгновение палочка вновь оказалась в шёлковом футляре, а Грейнджер стремительно исчезала в коридоре, возбуждённо шепча что-то себе под нос. Она действительно вернулась через минуту и снова опустилась на скамью — так близко, что прижалась к нему плечом, раскрывая перед ним увесистый учебник. Драко озадаченно наклонился ближе, чтобы прочесть название. «Словник чародея» — Как я и думала. Это скандинавские руны, — торопливо объяснила Грейнджер, сияя, и указала на страницу с алфавитом из шестнадцати символов. — Древняя северная письменность. Считается, что она дарует защиту тому, кто её использует. Ещё со времён викингов. — Я мог бы сказать тебе это и без слоговой таблицы, — самодовольно заметил Драко. И всё же внутри у него разлилось странное тепло. Надо было подарить ей палочку раньше. Месяцы назад. Он мог пересчитать по пальцам, сколько раз видел её улыбку здесь, в Дурмстранге. Слишком редко. А сейчас она улыбалась всё шире, сверяя руны на рукояти с указателем в книге, пытаясь определить, какие из шестнадцати символов были вырезаны в древесине. Кончик палочки мягко светился в её руке — будто признавал новую хозяйку. Или, возможно, драконья сердцевина просто узнала её вновь. Но и свечение, и улыбка исчезли почти мгновенно. В тот самый миг, когда Драко обвил рукой её талию. — Что ты делаешь? Грейнджер резко вскочила. На её лице вспыхнули растерянность и боль. Она отступила так, будто обожглась. Воздух в комнате словно стал холоднее. — Тебе не нравится подарок? — Драко тоже поднялся. — Она тебя приняла. Я не вижу проблемы. Повисла пауза. Та самая — тяжёлая, вязкая, с каждой секундой давящая сильнее, пока лицо Грейнджер мрачнело, будто она вспомнила что-то непростительное, уже не подлежащее исправлению. Когда она заговорила, в её голосе не осталось ни капли тепла. — То, что палочка приняла меня здесь, в гостиной, ничего не значит. Я существую не только здесь. И мне не нужна палочка, которая отказывается работать. Честно говоря, я бы больше оценила, если бы ты просто вернул обломки прежней. С этими словами Грейнджер шагнула вперёд и бросила палочку на стол рядом с ним — так резко, что та перекатилась через край. Снова повисла тишина. На этот раз быстрее и тяжелее прежней. Единственным звуком стало глухое постукивание дерева о каменный пол. Драко понимал, на что она намекает. Разумеется, понимал. Вот только достойного ответа у него не было. По крайней мере такого, который оказался бы быстрее её привычно короткого терпения. Она вышла за дверь прежде, чем он успел что-либо сказать или сделать. Ушла, пока палочка ещё катилась по полу, прежде чем замереть у подножия ели. Среди забытых обрывков чужих подарков.***
Были вещи, которые Драко не мог объяснить. Во-первых, почему он снова опустился на колено, чтобы поднять эту чёртову палочку после того, как Грейнджер швырнула её, будто мусор. Почему так внимательно осмотрел виноградную рукоять, выискивая царапины, бережно загладил каждую из них, а потом поднялся наверх и оставил палочку на её кровати, поверх наполовину собранного чемодана. Он ещё никогда не заходил так далеко ни ради кого. Во-вторых, почему его так выворачивало от одного лишь упоминания болгарина. Когда Пэнси заявила, что ей нравится тот однокурсник с тролльей физиономией, он и глазом не моргнул. Пэнси не была для него отвлечением, но и чем-то большим, чем фоновая деталь юности, тоже не стала. То, что он чувствовал к ней — и к большинству друзей, — было простым и понятным. А стоило кому-нибудь произнести имя Крама, как в глазах темнело. В-третьих, почему он не испытывал ни капли радости от того, что скоро покинет Дурмстранг. С самого поезда на Кингс-Кросс он отсчитывал часы до побега из этого ледяного захолустья — пусть даже всего на две недели. Он не выбирал эту школу. Не по-настоящему. И какая-то часть его всё ещё хотела её ненавидеть… Но что-то изменилось. Теперь и мысль оставить Грейнджер здесь одну, и мысль вернуться без неё казались одинаково невыносимыми. Будто пытаться дышать с пробитым лёгким. Ей было бы лучше без него. Он знал это. Знал. Чёрт возьми, знал. И всё же понимал, почему не может держаться в стороне. Достаточно было одного её взгляда, чтобы напомнить, почему он должен остаться. Почему каждую ночь он прислушивался к её шагам в спальне прежде, чем уснуть: чтобы убедиться, что она в безопасности. Потому что увидеть её в южном крыле — избитую, с чернилами, смешанными с кровью, — а затем держать, когда она рассыпалась у него на руках, сломало и его тоже. Почти так же сильно, как выражение её глаз, когда он снова и снова называл её тем словом при друзьях. Тем самым, которым дразнил её с детства. Если это и есть любовь, то она, чёрт возьми, причиняет слишком много боли. Значит, уйти — действительно лучший выход. Приняв решение, Драко направился в спальню. По дороге никого не встретил, но, переступив порог, обнаружил внутри Тео, который, как обычно, услышал больше, чем следовало. Этот отшельник, должно быть, раньше прятался в ванной, а теперь складывал вещи в сундук, нарочито не оборачиваясь. Драко тоже его проигнорировал, подошёл к своему шкафу и начал вытаскивать вещи. Брать много не требовалось — в Уилтшире у него имелись дубликаты почти всего. И всё же кое-что он взял: палочку, «Нимбус-2001», чёрные парадные мантии, которые ему не понадобятся на Юльборде, и несколько учебников — весной занятия продолжатся, задали задания на каникулы. Он предпочитал не представлять, что скажут домовики, если он вдруг решит практиковать некромантию в саду. — Не забудь дневник видений, который Иванова дала нам по магии крови. — Тео заговорил, бесцеремонно заглядывая в его сундук. Потом вдруг спросил: — Твоя семья тоже ничего не прислала на Рождество? Я думал, хоть один подарок будет. Не мне, понятно. Тебе. Драко уставился в сундук. — Через час я буду дома. Нет смысла что-то отправлять, если я и так ухожу. — Через час? Но корабль до Бергена придёт только… — Тео нахмурился, затем лицо его прояснилось. — А, портключ. Удобно, когда тебе их присылают по первому требованию. Хотя, подозреваю, домой ты вернёшься окольными путями, как только выяснится, с кем именно спал пресловутый Бич Дурмстранга. Не подумай, это не я расскажу. Просто рано или поздно всё всплывёт. — Не всплывёт. Тео вздохнул. — Ну, будь я на твоём месте… — Но ты не на моём месте, — рявкнул Драко. — И ты не знаешь, что у меня в голове. Не можешь знать. Потому что я сам, чёрт возьми, не понимаю. С другого конца комнаты Тео ухмыльнулся — будто выкопал ещё один секрет, который не терпится растрезвонить на весь замок. Однако он лишь подошёл к своей кровати, сел и откинулся на спинку, задумавшись. Затем наконец сказал: — Настолько ли немыслимо быть с маглорождённой? Если отбросить неизбежные последствия — что тебя окончательно запишут в изгои этой школы, как и нас, — ты собираешься весь год притворяться, будто ненавидишь Грейнджер так же, как в Хогвартсе? Если ты вообще когда-нибудь по-настоящему её ненавидел. У меня на этот счёт всегда были сомнения. Драко с грохотом захлопнул дверцы шкафа и ничего не ответил. Портключ и вещи были при нём, и слушать этот бред ещё хоть минуту он не собирался. Он вышел. Крепость встретила его тишиной. Снег густо валил на крепостную стену, и, пока Драко шёл по камням, земля внизу казалась бесконечным полем затенённой белизны — без единого следа. С такой высоты было видно, что снежные баталии давно закончились: все разошлись готовиться к Юльборду… где она проведёт вечер, танцуя с Крамом, и история вновь повторится. Но Драко не направился в Главный зал смотреть на это. И не спустился в тоннели Вулверина, чтобы воспользоваться портключом вместе с Пэнси и Гойлом. Он выбрал более окольный путь — к балкону четвёртого этажа восточного крыла. Сегодня там никого не было — на что он и рассчитывал. Ему нужно было побыть одному. В центре внутреннего дворика тускло мерцала каменная чаша на пьедестале. Он подошёл к ней почти как во сне. И, не успев осознать, что делает, призвал нож. Провёл остриём по изгибу змеи, выжженной на предплечье, одновременно открывая скрытый внутренний глаз — так, как учила Иванова. Кровь тонкой струйкой стекала в воду. Пар над чашей сгущался, превращаясь в вихрь тёмно-алых облаков. Если он не может представить собственное будущее — пусть его покажет магия крови. Двор вокруг расплылся. Остался только красный туман, бурлящий в каменной чаше. Внутри облаков начали проступать очертания — сначала бессмысленные, затем складывающиеся в сцену, совершенно не похожую на ту, что он только что покинул. Адский пейзаж. Тени — сотни теней — бегут по долине. Поле битвы, освещённое тусклым светом багровой луны, погружённое в вечные алые сумерки. На возвышении стоит фигура в плаще, но лица её не разобрать. Драко вгляделся пристальнее. И вдруг алая нить рванула его вперёд — на другой балкон, где женщина падала ему в объятия. Она была похожа на Грейнджер. И в то же время — старше, взрослее. В её глазах было что-то странное: один привычный карий, другой — бесцветно-серый, как у него. Он прижимал её к себе, гладил бледный висок и вкладывал палочку в её ладонь, шепча слова, которых не слышал, но каким-то образом уже знал. — Разве ты не чувствуешь, что это больше, чем временная связь? Женщина вздрогнула. — Нет… не чувствую… Алая линия снова дёрнула Драко вперёд. Теперь двое сидели на бетонном бордюре в месте, где свет был ярче. Он видел их со спины. Вокруг — фонари и одинаковые дома, различающиеся лишь магловскими машинами на подъездных дорожках. Они повернулись друг к другу. Мужчина потянулся, чтобы стереть слёзы с лица женщины — и на этот раз оба её глаза были карими. Грейнджер плакала, и слёзы падали на его пальцы в холодном электрическом свете. Сцена сменилась, алая нить натянулась туже, и Драко наконец смог вдохнуть. Это не было похоже ни на обманчивые картины боггарта в пещере, ни на воспоминание, ни на поверхностное предвидение, которому его учили на магии крови. Это были удушающие, всепоглощающие видения — его и Грейнджер, связанных тонкой алой нитью. Он скользил сквозь них, и каждая картина казалась одновременно чужой и пугающе знакомой. Пейзажи сменяли друг друга, складываясь в калейдоскоп, который бесконечно разрушался и собирался заново. Мост над рекой, петляющей среди городских огней; дождевые капли мерцают, словно падающие звёзды. Плато высоко над полем чудовищ, выпускающих в ветер дымные снаряды. Багровый хвост дракона, взмывающего ввысь; его всадница в тёмной одежде склоняется к шее зверя, когда они пронзают ночное небо. Море — гладкое, как зеркало. Парусник мягко покачивается на его поверхности… пока его не поглощает столб огня. Драко отшатнулся от пьедестала. Он тяжело дышал, словно вдыхал обжигающий жар чужой жизни. А затем рухнул на колени.
