Горькое послевкусие

Одри Солнце наконец-то сжалилось над Провансом и начало скатываться за холмы, окрашивая небо в оттенки переспелого персика и лаванды. Жара спала, уступая место душному, напоенному ароматами трав вечеру. На террасе нашего домика для персонала царила ленивая атмосфера выживших после апокалипсиса. Жюли и Клэр сидели прямо на деревянных ступеньках, вытянув гудящие ноги, и передавали друг другу бутылку ледяного розе — того самого, которое мы производили, но которое нам, теоретически, пить не полагалось. Марго массировала себе шею, тихо жалуясь на нормативы подвязки. В главном доме тоже было тихо, но это была тишина паники. Я знала, что Антуан сейчас наверняка глотает валерьянку, запивая её коньяком. Малек уехал сразу после нашего разговора. Он просто сел в свой «Астон Мартин», взметнул облако пыли и исчез, не попрощавшись ни с кем. Бедный Антуан был уверен, что это конец. — Он даже не зашел в погреба! — причитал старик, когда мы сдавали инструменты. — Ему не понравилось! Я знал, что фраза про пот была лишней! Он продаст нас, точно продаст! Я молчала. Я не могла сказать Антуану, что новый владелец сбежал не из-за плохих метафор, а из-за того, что одна из сезонных работниц пообещала устроить ему ад. Внезапную тишину разорвал радостный лай. Золотистая комета по имени Попс вылетела из кустов, преследуя свою заклятую немезиду — полосатого кота-бандита. Кот, проявив чудеса акробатики, взлетел на старую оливу и оттуда презрительно шипел на пса, который подпрыгивал внизу, клацая зубами в тщетной попытке ухватить пушистый хвост. — Попс, фу! — лениво крикнула Жюли. — Оставь мафию в покое! Я сидела чуть в стороне, в плетеном кресле, поджав ноги. В руке был бокал, но я не пила. Я смотрела, как в бокале тонет заходящее солнце. Тело ныло. К сладкой боли в мышцах, оставшейся после ночи в «Sacra Terra», добавилась тупая ломота от многочасовой работы с поднятыми руками. Но физическая боль была ерундой по сравнению с кашей в голове. Я прокручивала в памяти наш диалог. Снова и снова. «Хочешь войны? Ты её получишь». Я блефовала. Конечно, я блефовала. Я пригрозила ему судом и профсоюзами, хотя понятия не имела, как это работает во Франции. Я отказалась уезжать, хотя инстинкт самосохранения вопил, что нужно бежать первым же рейсом. Я швырнула ему вызов, потому что... потому что это было единственное, что у меня осталось. Он думал, что может купить меня. Сначала конвертом в отеле, который я с наслаждением швырнула в лицо тому напыщенному администратору. Теперь — предложением «двойной неустойки». Малек Синнер привык, что люди имеют цену. Я хотела доказать ему, что у некоторых есть только принципы. Глупые, никому не нужные, но принципы. — Одри, ты с нами? — голос Клэр вырвал меня из транса. — Ты пялишься в одну точку уже десять минут. Всё еще думаешь про того козла из клуба? Я криво усмехнулась. Если бы они знали, что «козел из клуба» и наш «новый босс» — это одно лицо... — Нет, — соврала я. — Просто устала. Думаю, как завтра встать с кровати. В этот момент телефон, лежавший на столике рядом с бутылкой вина, завибрировал. Я лениво скосила глаза на экран, ожидая увидеть уведомление из Инстаграма или очередное сообщение в рабочем чате. На дисплее высветилось одно короткое слово. Отец. Мир вокруг мгновенно потерял краски. Уютный вечер, стрекот цикад, смех подруг, вкус вина на губах — всё это исчезло, словно выключили звук. Осталась только холодная, липкая тяжесть в желудке. Тот самый детский страх, который не лечится ни годами терапии, ни дипломом психолога. Отец никогда не звонил просто так. Он не звонил спросить «как дела». Его звонки всегда означали либо приказ, либо проблему, которую я должна решить. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы похолодели. Я знала, что не должна отвечать. Я приехала сюда, чтобы сбежать от них. Чтобы «обнулиться». Но старые привычки умирают тяжело. Рефлекс «быть хорошей дочерью» сработал быстрее, чем мозг. Я глубоко вздохнула, натягивая на лицо маску спокойствия, и провела пальцем по экрану. — Алло? — повторила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Одри, — раздался в трубке сухой, лишенный эмоций бас отца. Громкий, уверенный, он мгновенно заполнил пространство, вытесняя звуки вечернего Прованса. — Ты долго не брала трубку. Опять забыла зарядить телефон или просто решила, что у тебя больше нет семьи? Старая знакомая тактика: начать разговор с обвинения. Ткнуть в чувство вины, как в открытую рану, чтобы проверить — всё еще болит? — Здравствуй, папа. Здесь плохая связь, я работаю на виноградниках, — ответила я, прикрывая глаза. — Работаешь на виноградниках, — он хмыкнул, и я почти увидела его пренебрежительную гримасу. — Ты училась семь лет, чтобы собирать мусор в поле? Твоя мать права, ты совершенно потеряла рассудок. Мы вложили в тебя столько ресурсов, а ты променяла репутацию на... на что? На грязь под ногтями? Я молчала. В нашей семье молчание было единственным безопасным убежищем. Если ты оправдываешься — ты проиграла. Если кричишь — ты подтверждаешь их слова о своей «нестабильности». — Мама так сказала? — тихо спросила я, хотя знала ответ. Мать не разговаривала со мной год. Тот нелепый случай, когда я пропустила звонок из-за сложной сессии с клиентом, стал для неё «точкой невозврата». Она не просто обиделась, она вычеркнула меня из жизни, ожидая, когда я приползу на коленях. Но тот факт, что отец звонил и цитировал её, означал, что она сидит рядом. Или что она ежедневно капает ему на мозги, используя его как свой рупор. — Твоя мать очень расстроена, Одри, — продолжал отец, игнорируя мой вопрос. — Её здоровье оставляет желать лучшего. Она вчера полдня провела в постели из-за давления. Конечно, ты об этом не знаешь, потому что слишком занята своим «поиском себя». Это был их коронный номер. Если ты не подчиняешься — ты убиваешь мать. Твоя независимость равна её гипертоническому кризу. — Мне жаль, что она плохо себя чувствует, — произнесла я заученную фразу. — Ей стоит обратиться к врачу. — Ей стоит иметь дочь, которая не ведет себя как эгоистка, — отрезал он. — Ладно, я звоню не для того, чтобы слушать твои советы. Скоро день рождения твоей тети Элен. Мы ждем тебя в Лондоне в субботу. Закажи билет. Мать сказала, что если ты приедешь и извинишься, она, возможно, согласится пообедать с тобой. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Холодный пот выступил на лбу. В субботу. Приехать. Извиниться. Опять войти в эту клетку, где тебя сначала бьют словами, а если не помогает — могут и рукой. Я вспомнила тяжелую ладонь отца и то ледяное безразличие в его глазах, когда он «воспитывал» меня в детстве. — Я не приеду, папа. У меня работа. У нас визит нового владельца, сейчас самый разгар сезона. В трубке повисла тяжелая, звенящая пауза. В их мире слово «нет» от меня не существовало. — Ты серьезно? — голос отца стал на октаву ниже, и в нем послышались те самые опасные нотки, от которых я в детстве пряталась под кровать. — Ты ставишь какую-то подработку во Франции выше семьи? Ты понимаешь, что ты делаешь? — Я работаю, папа. Самостоятельно. Как я делала это с восемнадцати лет. — Не смей со мной так разговаривать! — рявкнул он, и я невольно втянула голову в плечи. — Всё, что у тебя есть, дано нами! Твоя уверенность — это наша заслуга! Без нас ты — ничто, Одри. Ты вернешься в Лондон и приведешь свою жизнь в порядок. Иначе... — Иначе что? — перебила я, сама удивляясь своей смелости. Наверное, встреча с Малеком сегодня выжгла во мне остатки страха перед авторитетами. — Ты снова меня ударишь? Или мать снова объявит мне бойкот? Так она уже это сделала. — Ты переходишь границы, — холодно произнес он. — Мать была права. Ты неблагодарная. Если ты не приедешь в субботу, можешь считать, что... Он не договорил. Просто сбросил вызов. Я медленно опустила руку с телефоном. Экран погас. Вокруг по-прежнему стрекотали цикады, Клэр что-то весело рассказывала Марго, а Попс наконец-то оставил кота в покое и растянулся на пороге. Жизнь в Провансе продолжалась, но для меня она замерла. Я чувствовала себя так, будто меня только что выпороли на глазах у всех. Этот звонок разрушил мою иллюзию безопасности. Я была в тысяче километров от них, но их цепи всё еще тянулись за мной, впиваясь в кожу. «Без нас ты — ничто». Это была ложь. Я знала это как профессионал. Но как маленькая девочка, спрятанная глубоко внутри психолога Одри, я верила каждому его слову. Я посмотрела на свои руки — мозоли, грязь под ногтями, царапины от лозы. Сейчас я действительно выглядела как «ничто» в их понимании. И почему-то именно сейчас, после этого звонка, образ Малека Синнера — такого же холодного, властного и контролирующего — всплыл в моей памяти. Я была окружена мужчинами, которые хотели сломать мою волю. Только один делал это ради денег и порядка, а другой — ради того, чтобы я никогда не узнала, каково это — быть свободной. — Одри? Ты побледнела, — Жюли коснулась моей руки. — Всё нормально? Кто звонил? Я заставила себя улыбнуться, хотя губы были словно деревянные. — Всё хорошо. Просто... никто. Подай мне вино, пожалуйста. Мне нужно смыть этот разговор. Я взяла бокал, но мысли уже были далеко. В субботу я не поеду в Лондон. Но я знала, что за это придется платить. И цена может быть выше, чем всё, что я могла себе позволить. ***** Утро в Сент-Эмиль-де-Вин началось с привычной какофонии. Петух месье Гастона орал так, словно его лично назначили будильником для всей Франции. Попс с самого рассвета гонял по двору несчастного кота, который, впрочем, уже научился использовать ветки оливы как неприступную крепость и лениво отмахивался лапой от прыгающего внизу пса. — Где мой левый ботинок? — стонала Клэр, ползая на четвереньках по комнате. — Я клянусь, этот кот его украл и съел! — Полагаю Он в холодильнике, — отозвалась Марго, допивая кофе. — Ты вчера пыталась положить туда йогурт, но, кажется, перепутала руки. Одри сидела на краю кровати, туго затягивая шнурки рабочих ботинок. Глаза жгло от недосыпа. Звонок отца эхом отдавался в висках, но она заставила себя упаковать этот страх в самый дальний ящик сознания. Сегодня ей нужны были все силы. — Одри, ты сегодня без шарфика? — хитро прищурилась Жюли. — Решила, что ангина прошла? — Решила, что мне плевать, — коротко ответила Одри. Гематома на шее побледнела, но всё еще была заметна. Это было её боевое ранение, и она больше не собиралась его прятать. Они вышли во двор, где Барбара уже вовсю дымила своей первой сигаретой, обсуждая с Антуаном меню на обед. Ронан проверял секаторы, периодически бросая на Одри восторженные и немного виноватые взгляды — он явно чувствовал, что вчера между ней и боссом что-то произошло, но не понимал, что именно. Мирную пастораль нарушил уже знакомый рык двигателя. Черный «Астон Мартин» прорезал утренний туман, как скальпель. Пыль еще не успела осесть, а Малек уже вышел из машины. Сегодня на нем не было пиджака — только темно-синяя рубашка с закатанными рукавами, подчеркивающая его мощные предплечья. Все замерли. Антуан выронил планшет в траву. — Месье Синнер! — старик бросился навстречу. — Мы не ждали вас так рано! Мы как раз собирались выходить на лозы... — Соберите всех, Антуан, — прервал его Малек. Его голос был сухим и звонким в утренней тишине. — У меня есть объявление. Через минуту весь персонал — от поваров до сезонников — снова стоял в неровной шеренге. Одри чувствовала, как под кожей пробегает электрический ток. Она стояла в центре, расправив плечи, и смотрела прямо перед собой. Малек вышел вперед. Он не смотрел на Антуана. Он не смотрел на виноградники. Его взгляд, тяжелый и острый, был пригвожден к Одри. — Вчера одна из сотрудниц... — он сделал крошечную паузу, и в его глазах блеснула искра чистого садистского удовольствия, — ...напомнила мне о важности соблюдения трудового законодательства Франции. Я ценю такую юридическую грамотность. По шеренге прошел недоуменный шепот. Барбара нахмурилась. — Поэтому, — продолжал Малек, его губы растянулись в хищной, злой усмешке, — я решил провести полную реструктуризацию системы оценки труда. Отныне оплата и само пребывание в поместье будут зависеть от личной эффективности. Каждый ваш шаг, каждая подвязанная лоза и каждый час работы будут фиксироваться. Мы будем следовать букве закона... до последней запятой. Он сделал шаг к Одри, сокращая расстояние так, что она почувствовала запах его парфюма. — А так как закон суров, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза, — то малейшее нарушение нормативов, любая ошибка в технике или опоздание на пять минут будет рассматриваться как грубое нарушение контракта. С последующим немедленным увольнением. Без выходного пособия. Одри почувствовала, как по спине пополз холод. Он не просто принял вызов. Он превратил виноградник в концлагерь с юридическим уклоном. Он собирался измотать её, заставить ошибиться, довести до предела, чтобы она сама умоляла об уходе. — Это... это невозможно! — выкрикнул Ронан на французском. — Мы не роботы! Малек даже не повернул головы в его сторону. Его интересовала только реакция Одри. — Это закон, — парировал Малек, его улыбка стала еще шире, еще ядовитее. — Вы ведь этого хотели, мадемуазель? Справедливости? — прошептал он еле слышно. Малек наслаждался её шоком. Он был уверен, что сломал её. Он чувствовал вкус победы, уже представляя, как через два дня она бросит секатор и со слезами на глазах потребует билет до Лондона. Но Одри вдруг почувствовала странное спокойствие. То самое спокойствие, которое наступает у солдата в окопе, когда начинается артобстрел. Психолог внутри неё шепнул: «Он боится тебя. Он использует всю свою власть, чтобы просто выгнать одну женщину. Это не сила, Малек. Это слабость». Она сделала шаг вперед, выходя из строя. — Абсолютно верно, месье Синнер, — сказала она громко, и её голос не дрогнул. — Мы все заждались профессионального подхода. Я с нетерпением жду начала вашей... инспекции. Обещаю, мои показатели вас... удивят. Улыбка Малека на мгновение застыла. Он не ожидал, что она не просто примет удар, но и ответит на него. — Начинайте, Антуан, — бросил Малек, не сводя глаз с Одри. — Я буду лично наблюдать за сектором... — он сверился с воображаемым списком, — ...где работает мадемуазель Одри. Нам нужно убедиться, что её энтузиазм соответствует её продуктивности. — К работе! — в панике закричал Антуан, размахивая руками. — Живо! Живо! Шеренга рассыпалась, как кучка сухих листьев на ветру. Рабочие потянулись к сараям за инвентарем, бросая на Одри косые взгляды. В этом гуле голосов смешалось всё: Ронан выглядел так, будто готов был вызвать босса на дуэль прямо здесь, Клэр сочувственно подмигнула, а кто-то из сезонников постарше проворчал что-то о «проблемных англичанках». Одри только успела схватить свои перчатки, как её за локоть перехватил Антуан. Его лицо, обычно цвета красного вина, сейчас стало пугающе серым. Он оттащил её в тень старой оливы, подальше от ушей Малека, который о чем-то сухо переговаривался с Магали у машины. — Одри, девочка моя, — зашептал он, лихорадочно оглядываясь. — Объясни мне, старой собаке, что происходит? Я живу на этом свете семьдесят лет, но я никогда не видел, чтобы владелец поместья смотрел на работницу так, словно хочет либо уволить её, либо... либо экзорцизм провести! Одри тяжело вздохнула, поправляя лямку комбинезона. — Всё в порядке, Антуан. Просто месье Синнер очень... ответственно относится к своим новым активам. — Не вешай мне лапшу на уши! — Антуан замахал руками. — Он вчера улетел отсюда как ошпаренный, а сегодня вернулся и начал цитировать статьи кодекса, которые даже жандармы не помнят! Ты что, плюнула ему в кофе? Или, упаси господи, раскритиковала его «Астон Мартин»? Чем ты так задела этого человека? Он же глаз с тебя не спускает, будто ты украла у него ключи от сейфа! Одри посмотрела на Антуана. За то короткое время, что она была здесь, она искренне полюбила этого старика и не хотела втягивать его в свою личную катастрофу. Если он узнает про ту ночь в пентхаусе и конверт с деньгами, у него случится инфаркт прямо на этом гравии. Она выдавила из себя самую беззаботную улыбку, на которую была способна. — О, Антуан, вы же знаете этих столичных мужчин, — она небрежно махнула рукой в сторону дома. — У них очень специфическое, я бы сказала, крайне хрупкое эго. Стоит один раз не так посмотреть на их новый галстук или случайно намекнуть, что они не самые главные в этой вселенной — и всё, пиши пропало. Месье Синнер просто не привык, когда ему... возражают. — Возражают? — Антуан схватился за сердце. — Ты что, возражала ему? Одри, он может стереть это место с лица земли одним росчерком пера! — Не сотрет, — твердо сказала она. — Он слишком любит деньги, чтобы уничтожать прибыльный бизнес из-за каприза. Не переживайте. Он поиграет в строгого надзирателя пару часов, поймет, что я работаю лучше всех, и ему станет скучно. Хрупкое мужское эго требует постоянных побед, а я не собираюсь давать ему повод для триумфа. — Ты играешь с огнем, — прошептал Антуан, всё еще сомневаясь. — Смотри, как бы он не решил устроить здесь пожар. — Пусть пробует, — Одри натянула перчатку и подмигнула старику. — Я захватила огнетушитель. Она развернулась и зашагала в сторону своего сектора, чувствуя, как на затылке снова начинает жечь от чужого взгляда. Она знала, что Малек всё еще стоит на крыльце. Она знала, что он видел этот разговор. Ей было страшно? О да. Но в то же время внутри нее росло странное, почти азартное чувство. Если он хочет «продуктивности по закону», он её получит. Но она позаботится о том, чтобы каждое мгновение этого дня напоминало ему о том, как сильно он проиграл в ту ночь, когда решил, что она — всего лишь очередная случайная девчонка из клуба. ***** Спустя два часа после «торжественного построения» работа на виноградниках Château de Lumière шла своим чередом, но атмосфера изменилась. Теперь над лозами витал не только запах нагретой земли, но и стойкое ощущение нелепого фарса. Причиной тому был Малек, который решил лично проинспектировать каждый квадратный метр своих новых владений. Выглядело это, мягко говоря, специфически. Поскольку ходить пешком по рыхлой почве в лоферах из тончайшей замши Малек отказался, Антуану пришлось выгнать из сарая старый, дребезжащий гольфкар, который обычно использовался для перевозки мешков с удобрениями. — Осторожнее, Антуан! — доносился из середины плантации раздраженный голос Малека. — Вы едете по кочкам так, будто мы участвуем в ралли «Дакар». — Пардон, месье Синнер! — оправдывался старик, вцепившись в руль. — Тут почва такая... каменистая. Особенности терруара! Малек сидел на пассажирском сиденье, высокомерно скрестив руки на груди и периодически прикрывая нос шелковым платком, когда гольфкар поднимал облако белой пыли. Каждое его появление между рядами лоз вызывало у рабочих приступы подавленного смеха. — Смотри-ка, — шепнула Клэр, не разгибая спины. — Наш «принц» приехал проверять подданных. Интересно, он знает, что виноград растет не в бутылках сразу с этикетками? — Тише ты, — шикнула Марго, но сама не сдержала улыбки. — Видишь, как он кривится? Бедняжка, наверное, впервые в жизни увидел муху в естественной среде обитания. Одри работала в секторе «C», методично подвязывая лозы. Она чувствовала приближение Малека по звуку дребезжащего мотора гольфкара. Когда машина поравнялась с её рядом, она даже не подняла головы. Малек вел себя так, будто её не существовало. Он демонстративно игнорировал её присутствие, что-то диктуя в свой телефон и указывая Антуану на «недостаточно ровные столбы». Но Одри кожей чувствовала, как его взгляд, скрытый за стеклами очков, буквально ощупывает её фигуру в комбинезоне. — Месье Синнер, — заискивающе начал Антуан, притормозив прямо напротив Одри. — Вот здесь у нас работают самые опытные... — Продолжайте движение, Антуан, — отрезал Малек, даже не повернув головы в сторону Одри. — Меня не интересуют персоналии. Меня интересует соответствие тайминга и качества. Здесь, — он мельком взглянул на лозу, которую только что подвязала Одри, — узел завязан слишком туго. Это может повредить побег через две недели. Отметьте это как технологический брак. Одри замерла. Её пальцы впились в джутовую веревку. Технологический брак? Этот человек вчера не мог отличить гроздя от побегов, а сегодня дает советы по агрономии? — Но месье, — попытался вставить Антуан, — мадемуазель Одри делает это... — Я сказал — отметьте, — повторил Малек ледяным тоном. — И едем дальше. Здесь слишком много солнца и слишком мало здравого смысла. Гольфкар, чихнув сизым дымом прямо в лицо Одри, дернулся и покатил дальше. — Слышала? — Ронан, работавший через три ряда, выпрямился и сердито сплюнул. — «Технологический брак». Да он сам — брак производства! Парижская кукла. Если он еще раз так проедет мимо, я случайно уроню секатор ему под колеса. — Не надо, Ронан, — тихо сказала Одри, вытирая пот со лба. Внутри неё кипела холодная, кристально чистая ярость. Она поняла его тактику. Он не собирался вступать в открытый конфликт. Он собирался методично, мелкими придирками и полным игнорированием довести её до состояния, когда она сама запустит в него этим самым секатором. Он превращал её работу в изощренную пытку, где он был невидимым судьей. — Одри, — позвала Барбара, проходившая мимо с корзинкой для перекуса. — Зайди в ресторан через полчаса. Мне нужно, чтобы ты помогла... проверить «продуктивность» моего нового соуса. И захвати с собой этого «контролера», если он к тому времени не упадет в обморок от запаха сена. Одри посмотрела вслед удаляющемуся гольфкару. Малек сидел прямо, как по струнке, стараясь не касаться спинкой сиденья грязных бортов машины. — Хорошо, — прошептала она. — Поиграем в продуктивность, Малек. Посмотрим, кто из нас первым не выдержит этого «фарса». ***** Ресторанчик при поместье больше напоминал уютную таверну: массивные балки под потолком, связки сушеного чили и шумная кухня, где Барбара правила железной рукой. Воздух здесь был густым от аромата запеченного мяса и неизменного табачного дыма. Когда Одри вошла, Малек уже сидел за угловым столиком. Он выглядел здесь еще более чужеродно, чем на гольфкаре. Антуан что-то подобострастно объяснял ему, тыча пальцем в винную карту, но Малек смотрел в окно, барабаня пальцами по скатерти. — Одри! — рявкнула Барбара из-за стойки. — Живо бери поднос. Мой су-шеф ушел чинить трактор, а эти проглоты-туристы набежали как саранча. Одри не успела возразить. В руках оказался тяжелый поднос с графином ледяной воды и тарелками с закусками. — Месье Синнеру подашь в первую очередь, — добавила Барбара, поправляя очки. — И постарайся не вылить суп ему на штаны, хотя, признаться, я бы на это посмотрела. Одри глубоко вдохнула, поправила выбившийся локон и направилась к столику владельца. Малек не поднял головы, пока она не подошла вплотную. Одри намеренно не стала ставить поднос на край, а наклонилась низко, почти касаясь плечом его предплечья, когда ставила стакан. Она почувствовала, как он мгновенно замер. Его дыхание сбилось всего на секунду, но для профессионального психолога это был громкий крик. — Ваша вода, месье, — тихо произнесла она. Её голос прозвучал прямо у его уха. Одри почувствовала, как от него исходит жар. Она нарочно медлила, расставляя приборы, позволяя запаху своего мыла и полевых трав смешаться с его дорогим парфюмом. Малек резко повернул голову. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Его глаза за стеклами очков сузились, а челюсть напряглась так, что проступили желваки. — Благодарю, — процедил он. Одри не отстранилась. Напротив, она чуть сильнее подалась вперед, когда тянулась за салфеткой, едва ощутимо задев его колено своим бедром в грубом комбинезоне. Малек инстинктивно дернулся назад, и его стакан с водой опасно покачнулся. — Осторожнее, месье Синнер, — с легкой улыбкой сказала Одри, глядя ему прямо в глаза. — Кажется, вы немного... напряжены. Пыль дорог плохо влияет на координацию? Антуан, не замечая искр, летящих между ними, засуетился: — О, Одри такая заботливая! Месье, вам, может, принести холодное полотенце? Вы покраснели... должно быть, солнечный удар! Малек молчал. Его взгляд был прикован к губам Одри. Он выглядел как человек, который борется с желанием либо наорать на неё, либо схватить за затылок и притянуть к себе. Его рука, лежащая на столе, сжалась в кулак так сильно, что костяшки побелели. Он был выбит из колеи. Весь его образ ледяного бизнесмена трещал по швам от простого физического присутствия женщины, которую он пытался стереть из памяти. — Можете быть свободны, — наконец выдавил он, отворачиваясь к окну. Его голос звучал глухо и неестественно. — Приятного аппетита, хозяин, — шепнула Одри, вкладывая в последнее слово максимум иронии. Она развернулась и пошла к стойке, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает её лопатки. Она больше не чувствовала себя жертвой. Подойдя к Барбаре, Одри обернулась и увидела, как Малек залпом выпил всю воду и ослабил воротник рубашки, хотя в зале было довольно прохладно. Его рука заметно дрожала, когда он ставил пустой стакан на стол. Одри прикусила губу, пряча торжествующую улыбку. «Значит, вот твоя слабая точка, Малек Синнер», — подумала она. — «Ты можешь контролировать бюджет, законы и Антуана. Но ты абсолютно не контролируешь свои реакции». В её голове начал выстраиваться план. Она не собиралась увольняться. Она собиралась сделать его пребывание здесь невыносимым — но совсем не так, как ожидал он. — Одри? — Барбара подозрительно прищурилась, глядя на её лицо. — У тебя такой вид, будто ты только что придумала, как отравить весь Марсель и не попасться. — Нет, Барбара, — Одри взяла новый поднос. — Я просто поняла, что это все будет куда интереснее, чем я думала. ***** Малек резко встал из-за стола, бросив скомканную салфетку, и направился в сторону уборной. Я подождала ровно десять секунд. Сердце колотилось в горле, но мозг работал четко, как скальпель хирурга. «Это не поведение холодного бизнесмена, Малек, — думала я, быстро идя по коридору. — Это истерика. Ты защищаешься». Я проскользнула в узкий коридорчик и, убедившись, что Антуан всё еще занят счетами, зашла вслед за ним. В помещении пахло лавандовым мылом и влагой. Малек стоял у раковины, опершись руками о мраморную столешницу. Его плечи были напряжены, голова опущена. Услышав звук закрывающейся двери, он резко выпрямился и обернулся. Его глаза за стеклами очков вспыхнули. — Ты совсем потеряла чувство реальности? — прошипел он. — Это мужской туалет. Я не остановилась. Наоборот, я сделала три быстрых шага, сокращая дистанцию до минимума. Малек инстинктивно подался назад, упираясь поясницей в раковину, и я прижала ладони к мрамору по обе стороны от его бедер. — Мужской туалет, трудовой кодекс, регламент по узлам... — я наклонилась к нему, заглядывая в глаза. — Тебе не кажется, месье Синнер, что ты тратишь слишком много своего «драгоценного» времени на обычную сезонную рабочую? Малек шумно выдохнул через нос. Его дыхание стало тяжелым и горячим. — Я контролирую качество своего актива, — процедил он, но его взгляд предательски соскользнул на мои губы. Я медленно облизала губы, заметив, как его зрачки мгновенно расширились. — Брось, Малек. Мы оба знаем, что это не про виноград. Это про то, что ты — маленький обиженный мальчик, — я усмехнулась, чувствуя, как его колено касается моего. — Неужели ты тайно влюбился в меня за ту одну ночь? Неужели тебя так ранило то, что я не засыпала тебя сообщениями и не умоляла о новой встрече? Малек опешил. На его скулах проступили красные пятна — не от гнева, а от чистого, концентрированного замешательства. Великий Малек Синнер впервые не знал, что ответить. — Ты... ты бредишь, — выдавил он, но его рука непроизвольно поднялась, словно он хотел коснуться моей шеи, но замерла в воздухе. — О, я вижу это в твоих глазах, — продолжала я, переходя на шепот и чувствуя, как его жар окутывает меня. — Ты мстишь мне за свою слабость. Ты хочешь выгнать меня, чтобы не видеть напоминания о том, что ты тоже можешь терять голову. Это так... мило. И так жалко. Малек вдруг резко подался вперед, сокращая те несчастные пару сантиметров, что нас разделяли. Его лицо оказалось в миллиметре от моего. Я видела каждую темную ворсинку на его ресницах, чувствовала, как дрожат его ноздри. — Ты играешь с огнем, — прохрипел он. Его маска холодного босса вернулась, но теперь она была треснувшей, опасной. — Думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Ты пытаешься спровоцировать меня. Он медленно опустил взгляд на мой рот. Его губы были полуоткрыты, а дикая химия, та самая, что связала нас в «L’Éclipse», вспыхнула с новой силой. Казалось, воздух вокруг нас сейчас заискрит. — А ты спровоцируйся, — выдохнула я, почти касаясь его губ своими. И в этот момент, когда мир был готов взорваться от напряжения, тишину разорвал оглушительный, захлебывающийся звук сливного бачка в одной из кабинок за нашей спиной. Мы оба вздрогнули и отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Дверь кабинки со скрипом открылась. Оттуда вышел Ронан, на ходу застегивая ремень. Увидев нас — Малека, прижатого к раковине, и меня, тяжело дышащую и взъерошенную, — он застыл, а его челюсть медленно поползла вниз. — О... — выдавил Ронан, переводя взгляд с разъяренного владельца на красную как рак Одри. — Bonjour... Monsieur le patron. Bonjour, Audrey. Малек мгновенно выпрямился, поправляя галстук с таким видом, будто он только что обсуждал здесь котировки акций, а не стоял на грани поцелуя в уборной. — Ронан, — ледяным тоном произнес Малек. — Почему вы не на секторе «С»? — Я... я... технический перерыв! — пролепетал парень, пятясь к выходу. — Очень важный! Извините! Не мешаю! Ронан развернулся и вылетел из туалета так быстро, что едва не снес дверную ручку. Тишина, наступившая после его ухода, была невыносимо неловкой. Малек посмотрел на меня через плечо, его лицо снова было непроницаемым гранитом, но кончики его ушей всё еще пылали алым. — Кажется, — сказал он, направляясь к выходу, — ваш «технический перерыв» тоже затянулся, мадемуазель Одри. Не забудьте отметить это в табеле эффективности. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. Я осталась стоять одна, глядя в зеркало на свое раскрасневшееся лицо. — Черт бы тебя побрал, Ронан, — прошептала я, но не смогла сдержать нервного смешка. — Худший тайминг в истории человечества. Я вышла из коридора в обеденный зал, стараясь придать лицу максимально невозмутимый вид. Но это было трудно: щеки всё еще горели, а губы покалывало от близости к нему. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне капает вода. Антуан, Барбара и Ронан замерли в живописных позах, словно в детской игре «Замри». Ронан, всё еще красный как рак, старательно изучал трещину на потолке, Барбара замерла с сигаретой у рта, так и не зажженной, а Антуан переводил взгляд с меня на дверь коридора и обратно, испуганно хлопая глазами. — Одри, — начал было Антуан, — но договорить он не успел. Снаружи раздался яростный, хищный рык двигателя «Астон Мартина». Гравий с силой брызнул из-под колес, и звук мотора начал стремительно удаляться, пока не стих где-то за поворотом дороги. Я выдохнула, чувствуя, как плечи невольно опускаются. Но когда я подняла взгляд на присутствующих, мне захотелось немедленно провалиться сквозь этот старый дощатый пол. Барбара медленно опустила очки на кончик носа и посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что призналась в убийстве президента. Ронан всё еще не решался встретиться со мной взглядом, лишь нервно потирая ладони о штаны. А Антуан выглядел так, будто увидел привидение — или, что хуже, причину, по которой его виноградник может завтра пойти с молотка. Никто не произнес ни слова, но их взгляды кричали громче любого допроса.