Июль с твоим именем на вздохе

Лето в Яндоне знало лишь два состояния: медовое томление и яростный катарсис. Первое было в шепоте трав на рассвете, в зависшей в воздухе пыльце, в ленивом жужжании пчёл, в липком соке перезрелых ягод. А второе приходило внезапно, срывая с петель дремотный покой полдня. Оно копилось где-то за холмами — тяжёлыми, свинцовыми тучами, наэлектризованным воздухом и притихшими птицами. Когда оно обрушивалось, мир на мгновение стирался, оставляя только шум, воду и первобытный инстинкт найти укрытие. Именно в такой момент две параллельные линии, упрямо расходившиеся в стороны, пришлось сойтись под одной старой, протекающей крышей. Следующие несколько дней после их встречи прошли так же быстро. Феликс больше не встречал Хёнджина лицом к лицу, а если и видел его издалека — мчащимся на мопеде по просёлочной дороге или курящим в компании друзей, то тот делал вид, что не замечает его. Но и не искал новой стычки. Это было лучше, чем открытая война, но создавало странное напряжение, словно небо перед грозой. И гроза пришла. Тётя Минджи встретила его на пороге, заслонив собой дверной проём. — Дождь скоро начнётся, да и гроза к тому же, — сказала она, не поздоровавшись. Её слова были просты и неоспоримы, как смена времён года. — К полудню. Лучше не ходи сегодня к реке. Феликс взглянул в окно, за которым сияло яркое утреннее солнце, а небо над крышами домов было совсем бездонным. — Но сейчас светло, — возразил он, поглаживая ремешок своего старого фотоаппарата. — Я быстро, только пару кадров сделаю. Успею вернуться к началу дождя. Она лишь покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то вроде смирения. — Это сейчас так, а через часа два-три польёт как из ведра, — сказала она и посторонилась, пропуская его. — Если промокнешь и простудишься, то пеняй на себя. Феликс кивнул, прижимая камеру к груди. Уйти нужно было сейчас, в этой звенящей тишине перед бурей. Решение казалось не столько вызовом судьбе, сколько простой уверенностью в том, что тело и техника успеют вернуться раньше, чем сбудутся деревенские суеверия. Дорога оказалась обычной. Первые полчаса пути природа дышала ровно, пока солнце жгло спину. Но постепенно дыхание её становилось тише, пока не замерло вовсе. Феликс решил ускорить шаг, стараясь идти почти бегом, чтобы поскорее дойти до реки и не попасть под безжалостный дождь, о котором говорила тётя. Когда до причала оставалось меньше сотни метров, небо сдалось. Первая капля упала на его руку, а вторая с лёгким стуком прямо на объектив. Он успел сделать один кадр, почти вслепую, нацелив камеру на гладь воды, пока дождь постепенно превращался из редких каплей в сплошную пелену. Холодные капли хлестали по лицу и скатывались вниз, заставляя одежду неприятно промокнуть. Феликс спрятал полароид под кофту, надеясь, что это хоть как-то спасёт камеру. Он побежал в сторону дома, иногда спотыкаясь об мешающие камни. Дождь с каждой секундой становился ливнем. Сарай возник из водяной пелены сам собой, будто материализовался из его отчаянной потребности в крыше. Он ввалился внутрь, давясь кашлем и пытаясь вытереть лицо мокрым рукавом. Только когда первый шок прошёл, и он мог восстановить дыхание, он заметил, что в сарае слышно не только его тяжёлое дыхание. Со стороны, из темноты доносилось другое. Размеренное, с лёгким табачным привкусом. Хёнджин сидел на ящиках из-под того самого дешёвого алкоголя, который Феликс видел на запыленной витрине местного магазина. Он был мокрый насквозь, может, даже больше, чем Феликс. Вода тонкими ручейками стекала с его тёмных волос на воротник кофты, впитываясь в ткань. Он сидел, прислонившись спиной к стене, а в правой руке, покоившейся на колене, дымилась сигарета. Хван смотрел на ворвавшегося не со злобой за нарушение уединения, а с каким-то совершенно не удивлённым предчувствием. Он словно наблюдал за предсказуемым, слегка раздражённый природным явлением. Вроде внезапного града, побившего всходы. Но что здесь делает сам Хёнджин? Неужели он, такой всезнающий местный, тоже не взял зонт и был застигнут врасплох? — Чёртова погода, — прошипел Хёнджин, уже больше сам себе и выдохнул дым в сторону. Голос его дрогнул, вероятно, от холода. Феликс не нашёл, что ответить, лишь кивнул в знак согласия, чувствуя, как зубы начинают непроизвольно стучать. Он отошёл от двери, к противоположной, такой же холодной стене, и опустился на корточки, а затем и сел. Достав из-под кофты камеру, он с тревогой проверил её, оказалась цела. Он бережно положил её в такой же промокший рюкзак, а сам обхватил колени руками, пытаясь согреться. Мокрая одежда тут же леденяще прилипла к телу, отчего появилось желание поскорее снять её и закутаться во что-то тёплое. Он сжался в комок, пытаясь сохранить тепло, и впервые за сегодня пожалел о своём легкомыслии. И этот парень, его случайный и нежеланный свидетель, теперь видел его в таком состоянии. Непрерывное молчание никогда не было для них комфортным. Но сегодня его наполнял дробный, яростный звук дождя по крыше, от которой едва что осталось, под ней в углах уже звенели первые лужи. Внутри этого гула оставалась пустота — та самая, что возникает между двумя людьми, у которых нет ничего общего, кроме четырёх стен и общей беды, обрушившейся с неба. Гром грянул внезапно, с оглушительным треском, отчего Феликс вздрогнул от неожиданности. И в этот же миг он увидел, как Хёнджин резко дёрнулся назад, чуть не ударившись о стену. Из его пальцев выпала недокуренная сигарета. Он замер, а его пальцы, вероятно, тоже от неожиданности, вцепились в край ящика. Его взгляд устремлён в воображаемую точку на стене, в которых не читалось страха перед громом. Дыхание его стало частым и прерывистым, а нога, то и дело, что ритмично стучала по полу. Это длилось всего пару секунд, пока он не выдохнул и не наклонился, чтобы подобрать тлеющую сигарету. В его плечах ещё было видно остаточное напряжение. Феликс быстро опустил глаза в пол, а внутри всё сжалось в тугой узел от неловкости и осознания. Ему казалось, что он увидел то, что не надо было видеть. А именно незащищённость. Ту самую уязвимость, которую Хёнджин так яростно скрывал за каждой грубостью, за каждым колким словом. Чтобы прервать этот неловкий момент, Ли поднял взгляд и начал осматривать сарай, который, казалось, держался на честном слове и памяти о былой прочности. Ли скользил глазами по паутине в углах, по ржавым гвоздям, пока взгляд не зацепился за предплечье Хёнджина, где из-под закатанного рукава тянулся шрам. Не царапина, а только начинавший заживать рубец. Он выглядел как отметина, оставленная не случайностью, а с намеренной жестокостью. Хёнджин почувствовал на себе этот пристальный взгляд, который, возможно, даже слепой заметит. И не меняя выражения лица, повернул руку к нему, чтобы шрам был виден намного отчётливее. Глаза Хвана встретились с взглядом Феликса, в которых было что-то вроде безразличного вопроса: «Что ты думаешь об этом?» Ли не отвёл взгляда. Он смотрел прямо на этот излом на коже, изучая его линию, а потом снова поднял глаза на лицо Хёнджина. Не с жалостью, которую тот, наверняка, ненавидел бы больше всего. И не с отвращением, а просто смотрел, принимая этот факт как часть картины. А после едва заметно кивнул, как бы отвечая на немой вопрос: «Я вижу. И это ничего не меняет. Ни во мне. Ни в том, кто ты есть на самом деле». Что-то дрогнуло в застывшей позе Хёнджина. Не смягчилось, а именно дрогнуло, как поверхность воды от упавшей капли. Он резко, почти грубо дёрнул рукав вниз, скрывая шрам, который Феликс отлично запомнил до каждой линии. — Зачем ты сюда приехал? — спросил он. Это был скорее не допрос, а вырвавшееся наружу любопытство. — Что ты здесь ищешь? Кроме этих... картинок. Феликс задумался, глядя на струйки воды, сочащиеся сквозь щель в крыше. Он и сам не всегда мог ответить на этот вопрос. — Тишины, наверное, — ответил он, подбирая нужные слова. — Не той, что когда ничего не слышно. А той... что внутри. Когда всё встаёт на свои места. — Тишины, — повторил Хван, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Её тут не бывает, если только прислушиваться. Она и давит больше всего. — А ты? — Задал вопрос Феликс, который, казалось, висел в воздухе с самого первого дня. — Чего ты хочешь? Парень долго молчал, обдумывая ответ. Он глядел в тусклый свет у двери. — Чтобы все оставили меня в покое, — выдохнул он. — Чтобы всё... просто отцепилось. А ведь Феликс понял. Прекрасно понял. И даже если бы тот говорил загадками или молчал, он всё разгадал бы по тому, как тот дёрнулся от грома, по этому шраму, по взгляду, устремлённому в пустоту. Он кивнул, потому что в этом тоже была своя правда. Дождь начал постепенно стихать, оставляя после себя огромные лужи. Его яростный стук сменился размеренным, а затем и редкими каплями. Свет стал более настойчиво пробираться в сарай сквозь щели. Они и не заметили, как быстро пролетело время. Хёнджин первый встал с ящика и потянулся. Он, не посмотрев на Феликса, подошёл к двери и распахнул её, отчего та жалобно скрипнула. В сарай хлынул поток холодного, промытого воздуха. Он стоял в проёме, тёмным силуэтом на фоне светлеющего неба — суровым, но неотделимым. — Дорогу к деревне развезло, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Иди вверх, через лиственничную рощу. Тропа там суше будет. И, не дожидаясь ответа, шагнул наружу. Спустя пару минут Феликс встал, отряхнул штаны, на которых остались мокрые пятна и вышел. Воздух был таким же ледяным. Он повернул в сторону рощи, как и посоветовал Хван. И в этом простом указании пути мысленно звучало: «Я не могу спасти тебя от твоих демонов, но от этой грязи под ногами смогу». Дорога оказалась действительно более проходимой, лишь кое-где хлюпала под ногами. Феликс шёл, уже почти не ощущая дискомфорта от мокрой одежды, погружённый в свои мысли. Перед глазами стояли чёткие кадры: неровный шрам на дрожащей руке; упавшая из пальцев сигарета; и его силуэт в дверном проёме. Это были кадры, которые его полароид никогда бы не смог запечатлеть ни на цветной, ни на чёрно-белой плёнке. Они оставались живыми картинками где-то во внутренней плёнке памяти. Он вернулся домой уже в начавшихся сумерках, когда первые огоньки в окнах домов были особенно тёплыми и желанными. Тётя Минджи, не говоря ни слова, лишь подняла бровь на его позднее возвращение и поставила перед ним тарелку с едой. Её молчание было красноречивее любых «я же предупреждала». Феликс молча сел за стол и начал есть, чувствуя, как тепло разливается по телу, оттаивая ледяные пальцы. — Нашёл, где переждал дождь? — спросила она, вытирая руки о фартук. — Да, в старом сарае у опушки. Минджи что-то пробормотала себе под нос, будто вспоминая. — Там крыша ещё хоть как-то держится? Хёнджин, поди, тоже там отсиживался. Он в те грозы всегда там забивается. Феликс поднял взгляд от тарелки, заинтересованно. — Почему? Она лишь пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то знающее, но и печальное. — Кто его знает. Место там тихое, отдалённое. Вероятно, что он слышит в громе кое-что помимо него. У каждого свои призраки, Феликс. У кого-то они тихие, сидят себе смирно, а у кого-то... с грохотом являются. Дальше она не стала развивать тему, перейдя к мытью посуды, но её слова повисли в воздухе. Феликс сидел, обхватив ладонями кружку с горячим чаем, и смотрел в тёмное окно, где одна за другой зажигались первые звёзды. Позже, лежа в своей небольшой комнате под тяжёлым, стёганым одеялом, он никак не мог уснуть. В голове крутились обрывки разговора в сарае. «Чтобы все оставили меня в покое, — выдохнул он. — Чтобы всё… просто отцепилось». В этих словах была такая отчаянная изоляция, такое желание исчезнуть из поля зрения мира, что Феликсу стало не по себе. Он сам приехал сюда за тем, чтобы отдохнуть от городской суеты, но явно не за таким опустошением, которое сквозило в каждом слове Хёнджина. Пока Ли раздумывал, он вспомнил про сегодняшние снимки. Он достал из рюкзака полароидные снимки, сделанные до начала грозы: свинцовая река, покосившийся мост и застывшие деревья. Для кого-то это могло показаться скучным, неэстетичным, но для Феликса в этих фотографиях была своя правда. Но главный кадр так и оставался незапечатлённым. Он положил снимки обратно, собираясь спрятать и память вместе с ними. Но она не уходила. Она сидела в нём, как осколок льда под рёбрами.

***

После того дня он стал замечать детали, которые раньше ускользали. Как Хёнджин, завидев на горизонте грозовые тучи, первым делом смотрел не на небо, а на часы, будто высчитывая точное время до того момента, когда нужно будет бежать в укрытие. Как его левая рука, та самая, со шрамом, почти всегда была засунута в карман джинсов или глубокий карман кофты, даже в испепеляющую жару, будто он прятал не рубец, а какую-то открытую, незаживающую рану. Однажды Феликс ловил поздний, медовый свет на опушке, стараясь поймать миг, когда длинные тени становятся почти осязаемыми. И снова, уже по едва уловимому шороху шишек под чьей-то тяжёлой поступью, он услышал эти шаги. Он не стал оборачиваться, уже научившись узнавать их по одному звуку. Хёнджин остановился в паре метров сбоку, наблюдая за тем же закатом, который растекался по небу алым и золотым. Минуту длилось молчание, пока его не нарушил Феликс, не отрывая глаз от неба. — Сегодня на удивление, кажется, без грозы. — Это пока, — коротко ответил Хван. — К ночи может грохнуть, там, за рекой тучи клубятся. Ночь покажет. Ещё одна пауза, но уже привычная. — Снимок будет? — Попробую. Парень хмыкнул, но не ушёл. Стоял, заложив руки в карманы, и смотрел вдаль. Феликс сделал кадр. Характерный звук затвора и шелест выезжающей фотографии прозвучали громко в вечерней тишине. — Всегда один и тот же? — спросил Хёнджин, кивнув на камеру в руках Феликса. — Да, старая модель. — Надёжнее, значит, — констатировал тот. — Даже от того ливня не сломалась. Удивительно. — Я тоже удивился, — просто согласился Феликс, встряхивая только что проявившийся снимок. Он рискнул повернуть голову и посмотреть прямо на него. Парень смотрел не на него, а куда-то за лес, где садилось солнце, окрашивая его профиль в золотистые тона. В этом свете резкие черты его лица казались менее суровыми, более… привлекательными, овеянными какой-то внутренней, спокойной грустью. — Бабушка моя говорит, ты ей помог донести сумку от лавки, — вдруг произнёс Хван, но взгляд так и оставался прикованным к горизонту, будто слова адресовались закату, а не Ли. Феликс вспомнил, как пару дней назад помог старушке с тяжёлой авоськой. Не знал, что это бабушка Хёнджина. — Пустяк. — Для неё не пустяк, — парировал Хёнджин. — Каждый пустяк для неё целое дело. Так что… спасибо. Это «спасибо» прозвучало нехотя, сквозь зубы, как признание неудобного долга, но оно было сказано. — Не за что, — тихо ответил Феликс. Они просидели так ещё пару минут, слушая, как вечерний лес постепенно наполняется успокаивающими звуками. — Уже темнеет, лучше иди сейчас, — сказал наконец Хёнджин. — И по дороге не сворачивай к старой плотине, там доски совсем сгнили. В темноте не заметишь. Он повернулся и пошёл в сторону своего дома, но на этот раз его уход не был резким отторжением. Это было окончанием их неловкого разговора. Ли смотрел ему вслед, пока тот не скрылся меж стволов деревьев. В голове что-то окончательно щёлкнуло, как затвор камеры, фиксирующий кадр. Они не будут друзьями. Вряд ли станут даже приятелями, болтающими о пустяках. Но они могут быть… товарищами по несчастью. Странными товарищами, которые знают друг о друге слишком много, чтобы враждовать, но и слишком мало, чтобы легко сблизиться. Таким образом, Хван молча установил границы: ты держишь язык за зубами о том, что видел, а я со своей стороны обеспечиваю базовую безопасность на этой территории. Ясная взаимовыгодная сделка. Как ни странно, Феликсу от этого стало легче и спокойнее на душе. Теперь он знал, где стоит, и главное — знал, куда не надо наступать. А Хёнджин… Хёнджин из абстрактной угрозы превратился в сложную часть этого пейзажа, такую же неотъемлемую, как кривые сосны на ветру. С ним можно существовать на одной земле, соблюдая дистанцию и молчание. Он пошёл домой, сознательно обходя стороной тропинку со старой плотиной. В кармане лежала его новая фотография длинной тени, которую отбрасывало уходящее солнце на дорогу. Тени, очень похожей на ту, что впереди только что растворилась в сумерках. Он обязательно сохранит эту фотографию. Он не знал, что будет дальше. Не знал, принесёт ли завтрашний день новую бурю или тихое томление. Но знал одно: обратного пути в простое, черно-белое противостояние уже не было. Они вошли в зону полутонов, где были оттенки понимания, осторожного уважения, немого знания о ранах, которые носят под одеждой. И в этой новой реальности было и тревожно, и как-то по-человечески правильно.