Всё смешалось в доме Романовых

Выбор падает на первую попавшуюся на глаза кофейню, недалеко от которой есть платная парковка. Там много места и мало людей — идеальное сочетание для подобных разговоров. Успокаивающая нейтральность. Словно и правда два давних друга, решивших пересечься и вспомнить молодость за чашкой кофе. Александр переводит Наполеону всё меню на французский только ради того, чтобы из всего набора его выбор пал на максимально непримечательный вариант с зелёным чаем. — У тебя действительно проснулись какие-то заскоки касательно фигуры на старости лет или ты просто издеваешься надо мной? — всё-таки уточняет он с любопытством. — Я перестаю видеть грань. Наполеон бросает на него многозначительный взгляд. — Или я просто хочу выпить чаю? — Я не верю тебе, в таком случае. Ты не любил его раньше. — Потому что ты всегда заваривал его, выжимая всю заварку в кипяток до такой степени, что из всего вкуса оставалась только горечь. — Ну конечно, я ещё и виноват. — Не обвиняю ни в чём, — снисходительно заверяет Наполеон. — Это было твоё первое знакомство с пакетизированным чаем, который ещё и приходилось заваривать самому. Нет ничего удивительного в том, что у тебя не было никаких навыков в этом деле. Провокации в духе «ты родился с золотой ложкой во рту, и поэтому ничего не умеешь» перестали действовать на Александра ещё в Париже. Наполеон использовал эту карту слишком часто, и, словно повторённая трижды шутка, эти изощрённые обвинения перестали быть смешными. — Ты покупал коробку чая за евро, — мягко напоминает Александр, будто Наполеонова бедность в тот момент — это травмирующее воспоминание. — Я мог бы с тем же успехом покрошить в чашку саму коробку, вкус никак не поменялся бы. — Тебя ждёт девушка, — Наполеон указывает ладонью в сторону бариста, которая смотрит выжидающе на них. — Невежливо заставлять леди ждать. Александр машет рукой, мол, хорошо, как скажешь. Пускай давится зелёным чаем и доказывает себе то, что хочет доказать. Он делает заказ, берёт себе первый попавшийся на глаза латте с каким-то чудным набором из сиропов, и расплачивается за них обоих. — На карту перевести не смогу, — сразу предупреждает Наполеон. — Только наличные, в такие тяжёлые времена. Всё-таки издевается. Александр демонстративно бросает на него пренебрежительный взгляд, молча отходя в сторону дальнего столика, чтобы занять место. Он решает не ёрничать, чтобы не оставлять никакой надежды на то, что предстоящий разговор будет дружеским и непринуждённым. Желания шутить нет никакого. Теперь, когда эмоции от самого факта встречи утихают, мозг привычно впадает в задумчивое оцепенение. По юности, может быть, Александру и правда была свойственна некоторая легкомысленность; тогда он мог ещё спустить всё на тормозах, долго не раздумывая, но юность прошла давно, и сейчас приходится невольно оценивать ситуацию аналитически. — Чем ты занимаешься сейчас? — сходу спрашивает он вместо того, чтобы упасть в болото чувственных обвинений. — Работа, я имею в виду. Перед тем, как позволить снова вскружить себе голову, нужно хоть какое-то представление получить, с чем придётся иметь дело. — По бумагам, ничем. Где-то кем-то значусь, — пожимает плечами Наполеон. — По факту, криптовалютой. Без дела сидеть я всё равно не могу, но активно светиться мне теперь нельзя. — Это незаконно? — Спорный вопрос. Мне запрещено иметь доход свыше определённой суммы, и государство срезает больше половины поступлений, поэтому приходится заниматься сомнительными делами: дробить счета, выводить через третьих лиц, отмывать левыми путями. Ничем незаконным я, по сути, не занимаюсь — всё те же биржи, инвестиции, но в немного другой плоскости. После суда у меня, по первости, концептуально был план заняться чем-то более приземлённым, в разработку в этой сфере попробовать уйти, но это требовало большого вклада ресурсов и времени, а времени на тот момент не было. Трейндинг рискованнее, конечно, но опыт у меня всё равно уже был, а вот терять было нечего. Попробовал, выгорело, дальше пошло уже на автомате. Не ставили бы мне эти чёртовы ограничения — я бы даже не стал по-чёрному доходы свои проводить, но там людям сверху кажется, что они лучше всех знают, как заставить человека, который вчера миллиардами крутил, сегодня довольствоваться хлебом с маслом. Ну, их право. Лишнего мне уже не надо, но и своё терять не хочется. Александр слушает молча, заставляя голову работать в каком-то сверхрежиме и осмысляя новую информацию. У Наполеона никогда не было проблем с тем, чтобы крутиться и выбираться из ям, в которые жизнь его пинала. Светлая голова, как бабушка бы сказала. То, что он выберется и из этой ямы, было очевидно, любопытно было скорее то, как именно. Вариант тоже не то чтобы неожиданный — даже как-то… подходит, наверное. С математикой и анализом Наполеон тоже был на ты, осваивал всё это легко. Забавно, впрочем, то, что про вчерашние миллиарды он не забывает, а то, что позавчера ещё радовался и хлебу с маслом, как-то подзабыл. Может, действительно травмирующее воспоминание. Но, в первую очередь, главное то, что это всё со стороны не похоже на аферу, в которую Наполеон хочет втянуть ещё и его. С него бы сталось изобрести какую-нибудь финансовую пирамиду, но криптовалюта звучит приемлемо и достоверно, равно как и полулегальность. В полную непогрешимость и честность Наполеона перед законом никто бы точно не поверил. Хмыкнув, Александр постукивая задумчиво пальцами по столу. — И как вообще успехи? — интересуется он отчасти из искреннего любопытства, отчасти из профессионального интереса. — Нормально, — сразу же заверяет Наполеон. — Тема хорошая, если процессы понимать. Раздражает, что доход скорее пассивный и требует только наличия телефона постоянно под рукой, а не активной деятельности. Ответственность только перед собой. Не знаю, хорошо это или плохо. Чувства общности нет, увлечённости — лет в двадцать пять для меня это было бы как казино, голову снесло бы разом, но сейчас даже азарта никакого нет, сплошная аналитика. Утром новости, вечером новости, вход-выход, в таблицу результаты внёс и сидишь дома без дела. Марию, я видел, это начинало раздражать, не привыкла она меня так часто лицезреть. Начал тогда снова заезжать к Жози — это ей тоже не понравилось. И разбери, попробуй, этих женщин. Бариста приносит им два стаканчика. Александр подпирает голову ладонью, цедит чуть тёплый латте и слушает. В этом аспекте Наполеон совсем не изменился, говорит он до сих запальчиво, активно и так эмоционально, что невольно поглощает. В политику ему всё-таки надо было идти. Хотя в такие времена, наверное, так не сработает там, чтобы на одних речах только выезжать. — Скучно, одним словом. Тесно во Франции. Может, и к лучшему это, что тебе по-прежнему нравится играть на моих нервах — хоть двигаться заставил, головой думать, крутиться как-то. Цели не было, и мотивации поэтому тоже. Появилась вот. — Я опять во всём виноват? — уточняет Александр, трагично и театрально взмахивая ресницами. — Хоть новое что-то придумай. — Зачем мне заново выдумывать велосипед? — хмыкает Наполеон, склоняя голову к плечу. — Ты и на старые провокации все ведёшься. — Прямо-таки на все? Александр чувствует в ту же секунду, как под столом его лодыжки касается чужая нога, и дёргается всем телом, вскидывая тут же прищуренный и недовольный взгляд на Наполеона. Тот ухмыляется уже, предельно знакомо. — На все. — Ты очень плохо чувствуешь границы, — цедит Александр. — Ты их очень плохо очерчиваешь, поэтому я их очень плохо чувствую. Попробуй другой подход. — Я всё ещё могу выйти отсюда и просто уехать. — Ну и что с того? — пожимает плечами Наполеон. С личными границами у Александра, может быть, правда есть какие-то проблемы, но с границами гордости — точно нет. Он отодвигает сразу стул, чтобы претворить угрозу в жизнь, но останавливается, чувствуя, как впиваются пальцы Наполеона в его запястье, тормозя. Для человека, который выглядит со стороны так, словно живет последний понедельник, хватка у него весомая. — Ты меня неправильно понял, — объясняется торопливо Наполеон. — Если ты просто уедешь, толку не будет. Я знаю твой адрес. Поймаю машину, поеду к тебе. Тебя не будет — побеседую с соседями, с Луизой, с кем угодно, кто согласится слушать. Мы здесь оба люди гордые, но моя гордость в таких вопросах гибче, сам же знаешь. Александр вздыхает, падая обратно на стул. К сожалению, он знает. Ещё он знает, что в вопросе личных границ проблема не в нём, а конкретно в способности Наполеона их воспринимать — ничем иным не объяснить то, как большой палец проскальзывает по костяшке на запястье перед тем, как отпустить руку. — Если ты так хочешь говорить, — с чувством и достойным сцены придыханием тянет Александр, позволяя десятилетней усталости пронзить и собственный голос, и каждый вымученный жест, — я весь внимание. Говори со мной. Наполеон разводит руками. — Спрашивай? — Ещё что мне сделать? Ты написал мне, ты инициировал встречу. Побудь мужчиной не только на словах, сделай первый шаг. Поджав губы, снова в выражении предельной трагичности, Александр складывает руки на коленях и ждёт. Наполеон чертыхается, откидываясь на спинку стула, и барабанит пальцами по столу. Задумчивый ещё, зараза, будто есть правда о чём думать — тема для разговора у них одна, пускай только подбирается к ней с правильного бока. — Виноватым я себя не считаю, — сообщает Наполеон. — И извиняться смысла не вижу. Это неправильный бок. Александр закатывает глаза. — Ну, я себя виноватым тоже не считаю. Но факт нашего разрыва остаётся фактом. Как и факт того, что ты его невольно инициировал, прекратив со мной всяческое взаимодействие после суда. — Что ещё мне оставалось делать? — уточняет недовольно Наполеон. — Ты месяцами игнорировал мои звонки и сообщения с попытками помириться. Ждать дальше у моря погоды? Это было бессмысленно. После суда Александр действительно избегал любого напоминания об этом человеке, чего уж говорить про личный контакт, но причины такого поведения с его стороны кажутся очевидными. О чём им вообще было говорить после всего произошедшего? Вспоминаются сразу вот эти короткие глупые видео: возьми вазу, разбей её, скажи извини меня — разве склеится? В их случае вазу никто не бил; у вазы просто пытались забрать контрольный пакет акций её компании, натравливали на неё налоговую и у вазы дома занимались промышленным шпионажем. Ваза не разбилась, но была, мягко говоря, недовольна происходящим. — Что мне оставалось делать? Ты пользовался моим доверием, — цедит Александр. — Прекрасно зная, что я вижу в тебе, в первую очередь, партнёра по отношениям, а не по бизнесу. Ты готов был меня утопить ради своих амбиций и ждал, что я приму это с покорно склонённой головой, будто вопрос шёл о каких-то извращённых играх в постели, а не о судьбе компании, которая строилась десятилетиями ещё до нашего рождения. И после всего этого мне надо было спокойно отреагировать на твои нелепые попытки помириться со мной через смс? — Ты воспринимал меня как партнёра по отношениям, а не по бизнесу, — соглашается Наполеон, не обращая внимание на едкую иронию. — Поэтому игнорировал все наши договорённости: устные, письменные, любые, очевидно, ожидая, что я это спущу на тормозах из-за того, что мы спим друг с другом. И был удивлён и обижен, когда этого не произошло. Александр дёргает плечом, поджимая губы. Это правда, но, справедливости ради, ситуация была двоякой — они оба пускались сначала в дешёвые, потом в изощрённые манипуляции, перенося личное на рабочее. Наполеон был амбициозен до неприличия, брал штурмом то, что не поддавалось самостоятельно, и не видел предела собственной жадности. То, что начиналось с восторженного поощрения (в начале Александр действительно радовался, что у него всё так хорошо получается), превратилось в серьёзные опасения, что в один момент Наполеон посягнет и на то, что принадлежит ему. Так и произошло. — Потому что ты ставил неадекватные условия, — морщится Александр, вспоминая. — Ты пытался нас задушить, обрывая нам связи с важными поставщиками. — Они были моими главными конкурентами, — возражает Наполеон. — И моими главными поставщиками. Ты предлагал — требовал, что уж тут скрывать, — отказаться от них, не предлагая взамен ничего, кроме своей огромной любви. Но кормить ею людей я бы не смог. — У меня был план… — Да, я знаю. У тебя всегда были планы. Я в них фигурировал, полагаю, в роли трофейного мужа, если на тот момент это уже было законно во Франции, а не в качестве равноценного бизнес-партнёра. Говорил ты о другом, конечно, но я умею распознавать подтексты. Твои действия с твоими словами не сходились. В этом была проблема, которая стоила Александру нервов, слёз (к огромному стыду, искренних) и денег, хоть это и второстепенно. Наполеон говорил очень много и очень воодушевлённо, убеждал в том, что они будут партнёрами до конца, что это будет союз равных, параллельно делая всё возможное, чтобы весь Романовский концерн падал в стагнацию, отрезая его от основных поставщиков и лишая ресурсов. Нотка реализма уже тогда пробивалась сквозь розовые очки: ни к чему хорошему это бы не привело. Морально Сашу разбивало тогда на куски, потому что, с одной стороны, он очень хорошо помнил, как сидел в рубашке на голое тело у Наполеона на кухне и смеялся, пока тот целовал ему лодыжки, а с другой стороны, этот же человек очередным своим договором, который они планируют подписать (а им пришлось бы его подписать), обрушивал их доходы на двадцать процентов. Бабушка была мертва. Отец был мёртв. Никто рядом не мог направить в нужную сторону, юристы хватались за головы, а Бонапарт намурлыкивал на своём мерзком французском, что всё идёт как надо. Ничего не шло как надо. Благо, мир действительно не без добрых людей, которые подсказали, куда надо плыть. Не только Александр, которому свалилось на голову всё это счастье, был заинтересован в том, чтобы всё правда было окей. В рамках компании, по крайней мере — его личная жизнь, стремительно катящаяся на дно, тогда никого уже не интересовала. — Мои планы были долгоиграющими. Проверить их мы не смогли, — пожимает плечами Наполеон. — Бизнес есть бизнес, хоть и жаль, что из всех вещей, споткнулись мы на нём. Бизнес есть бизнес, ничего личного. Александр копошится в своих эмоциях, пытаясь отыскать среди них злость на то, как обезличенно это звучит, но ничего не находит. Это мерзко, да, безумно. Абсолютно отвратительно. К счастью или нет, но теперь он и сам прекрасно знает, что только так дела и делаются. Обезличенно. Если бы понимал это тогда, всё прошло бы проще — расстались бы сразу, как только поняли, что превращаются в конкурентов. — Если бы ты был лояльнее к англичанам, ничего этого бы не произошло. Может быть, мы даже до сих пор были бы вместе. — Ну, я не был, — фыркает Наполеон. — И не жалею об этом. Даже если это привело меня к краху по всем аспектам. Дело принципа. И нет бы, в такой-то ситуации, сказать: "Мне так жаль, что нам пришлось расстаться, я был таким глупым, до сих пор не могу тебя забыть". — Ты такой… — Александр устало трёт виски; пытается найти слово на французском, но не находит. — Бестолковый. — Я не знаю, что это значит. — Это так «Наполеон» звучит по-русски. — Я тебе не верю. — Правильно делаешь. Разговор этот представлялся в голове каким-то… другим. Более яростным, злобным, полным обвинений и отрицаний. Злости маловато, а отрицать правду никто из них не пытается. Наполеон его использовал для собственной выгоды. Александр водил у него за спиной контакты с его конкурентами и бесконечно нарушал условия договоров. Ну да. Всё это было. Параллельно, ставя друг другу палки в колёса, они пытались удерживать на плаву свои отношения. Исход всего этого был очевиден заранее. — Я не думал, что ты раскроешься в этом, — осторожно произносит Наполеон, понижая голос. — У меня была навязчивая идея, что я просто сделаю так, как считаю правильным, и ты согласишься пойти у меня на поводу, потому что тебе всё это, в сущности, не интересно и хотелось бы заниматься чем-нибудь другим. Я думал, что сниму с тебя эту ответственность за деловые вопросы и просто заберу её себе. Да, трофейный муж, передача компании под другое руководство и добровольная сдача себя в руки Наполеону и его амбициям. Что вообще могло Саше не понравиться в этом гениальном плане? — Мне это было не интересно, и я хотел заниматься чем-то другим, — хмыкает Александр. — Но это наследие моей семьи. Дело принципа. Ты влез на мою территорию. — Ты не был принципиальным человеком в этих вопросах. По крайней мере, мне так казалось. — Мне тоже так казалось. Мы оба недооценили друг друга — и самих себя. Наполеон ничего не отвечает, вместо этого устремляя хмурый взгляд в свою чашку. Что-то в нём всё же неуловимо изменилось — может быть, дело в том, что он реагирует гораздо спокойнее, чем раньше, и не лезет в бесполезные споры ради спора. Язвит, провоцирует в глупых мелочах, игнорирует социальные рамки и условности, но не пытается целенаправленно вывести на эмоции. Злиться именно из-за этого тяжелее. Нет ожидаемой эмоциональной мясорубки. Может быть, они оба просто слишком старые для этого. Александр вздыхает, поймав себя на этой мысли — она ему не нравится. — Ты злишься? — спрашивает Наполеон, в очередной раз каким-то невероятным образом умудряясь залезть ему в голову и выцепить оттуда что-то важное. — Из-за… всего, наверное. — Не думаю. Скорее… обижен? Да, обижен. Ты считал меня глупым. Сейчас я понимаю, почему ты так считал и почему делал то, что делал, но понимание мотивов не даёт мне принять их. — Но ты понимаешь их. И меня, — после короткого молчания Наполеон добавляет. — Глупым я тебя не считал. Только был уверен, что ты не создан для такого рода работы. — Не думай, что я собираюсь сам оправдывать тебя в своих глазах, — ворчит Александр. — Это твоя забота. Что-нибудь о большой любви ко мне, которая заставила тебя делать всё это? — Не хочу снова врать тебе, — качает головой Наполеон. — Хочу напомнить, что красивая ложь всегда нравилась мне больше горькой правды. — Я помню это. Но уверен, у тебя сейчас и без меня хватает в окружении лизоблюдов, готовых лить мёд тебе в уши. Потворствовать этому я не собираюсь. Александр вздыхает, отворачиваясь. Вот теперь это звучит как печальное и драматичное, но логичное завершение: вспомнили былое, обсудили прошлые проблемы и поняли, что решения у них не было. Если в этом состояла цель Наполеона, — прилететь и поставить красивую точку, — то её можно считать выполненной. Хоть и не стоило, наверное, делать так много лишних телодвижений — всё это можно было бы обсудить по телефону, только в трезвом состоянии. Разговор немного задержался, но десять лет назад говорить об этом вот так, напрямую, они не смогли бы. Ожидания, признаться, были другими. Красивая романтичная история? Слёзные извинения, огромный букет красных роз в аэропорту, чтобы можно было настучать им Наполеону по лицу? Александру всегда нравились широкие жесты. — Когда ты собираешься улетать назад? — спрашивает он, поглядывая на наручные часы. — Если обратных билетов на ближайшее время нет, я могу… — Я не собираюсь никуда улетать в ближайшее время, — фыркает почти оскорбленно Наполеон. — Я, по-твоему, прилетел в другую страну, нарушая все предписанные протоколы, чтобы посидеть с тобой, попить чаю, поболтать полчаса и улететь назад тем же днём? — Разве нет? — Александр удивлённо склоняет голову к плечу. — Весь этот разговор сводится к… — Весь этот разговор сводится к тому единственному выводу, который прекрасно известен мне и, полагаю, очевиден для тебя — мы вели себя как ублюдки, кто-то больше, кто-то меньше, не будем вдаваться в конкретику, и мешали личное с рабочим, когда следовало бы выбрать что-то одно. Здесь не может быть другого вывода, но я прилетел не для того, чтобы услышать то, о чём и так знал. — Но мы всё равно начали говорить об этом. — Ты сказал, что мы должны. — Потому что мы должны были! — возмущённо бросает Александр. — Нужно было решить, поставить точку… — Я не прилетаю к тебе в другую страну, чтобы ставить точки. Я похож на идиота? — Да? — Неуместный сарказм, но хорошо, предположим, — отмахивается раздражённо Наполеон. — В таком случае, нет, это не было целью и не рассматривалось мною как закономерное развитие событий. Причина изначально была в другом. Александр переводит на него взгляд, спотыкаясь о то, как Наполеон смотрит на него — пристально, тяжело и как-то совсем печально. Если он решит сейчас заявить, что… — Я всего лишь очень скучал по тебе, Саша. Хотел снова увидеться. …то Александр просто встанет, выйдет и уедет отсюда. — Для справки, — предельно чётко заявляет он, имея в виду каждое слово, которое произносит, — я не собираюсь спать с тобой из ностальгических побуждений. Даже если мы очень хорошо и плодотворно поговорим о наших эмоциях. На этот раз Наполеон всё же ловит его мрачный взгляд своим. И — что заставляет кровь в венах мгновенно вскипеть, — ухмыляется. *** В своё оправдание… Оправдания нет. Теперь — уже точно, и это снова становится привычкой. Александр сказал бы, что ненавидит себя за это, но ненавидеть себя, он читал, крайне вредно для ментального здоровья, поэтому проще (и лучше!) винить во всём бестолкового Наполеона за то, что заставляет попирать собственные принципы одним своим присутствием даже после всего того, что было и прошло. Ещё до того, как они встретились, Александр убеждал себя, что этот вечер не закончится в его кровати ни при каких обстоятельствах. Но если уж говорить о вещах, которые точно не поменялись, то у Наполеона по-прежнему есть некий мистический талант разрушать его твёрдые убеждения. — Руки, — Александр шлёпает ладонь, норовящуюся забраться ему под куртку, пока он сам пытается найти ключи в карманах. — Ну не в машине же. А если увидит кто? — Мы точно можем поехать к тебе? — бормочет Наполеон куда-то ему в шею, прижимаясь к боку. — Я не возражаю против отеля. — Костя пока гостит у нас, но он уехал встретиться с друзьями. Елизавета уехала утром к Адаму. — Они?.. — Ты собираешь сплетни или информацию о конкурентах? — Она твоя жена. — А я её муж, но твоя рука всё равно пытается забраться мне в брюки, даже после того, как я двадцать раз попросил подождать до дома, — ворчит Александр, не слишком успешно пытаясь делать вид, что искренне раздражён — он бы соврал, если сказал, что это отчаяние не льстит. — Нельзя требовать, не соответствуя. Меня не напрягает их союз, если ты вдруг беспокоишься о том, что мои чувства задеты или оскорблены. Они и мне тоже предлагали, хм, присоединиться. Александр буквально чувствует, как мгновенно электризуется воздух вокруг после этих слов — суетливое копошение Наполеона прекращается. — В каком плане присоединиться? — уточняет хмуро он, влезая в пространство между ним и приборной панелью, чтобы быть лицом к лицу. — У вас есть красивое словосочетание для этого. Ménage à trois. У Наполеона нет абсолютно никакого права смотреть на него так хмуро, но он всё равно смотрит. Это нормальное явление, напоминает себе Александр. У него всегда были проблемы с ревностью — это, похоже, совсем не поменялось. Вот только тогда у этой ревности было хоть какое-то основание, а сейчас они друг другу почти чужие люди. Тем не менее, сам Наполеон явно считает иначе. Даже двинуться не даёт в сторону, вынуждая прижиматься к спинке сидения. Томиться в зимней куртке в тёплой машине, ещё и чувствуя, как жмётся к тебе чужое тело — удушающе. — Когда это было? — тут же начинает допытываться Наполеон. — Что ты им ответил? Это настолько ностальгично, что, вопреки здравому смыслу, Александру очень хочется его поцеловать — воспоминания ударяют с нелепой силой. Господи, как же это заводило его в молодости. Яростная ревность Наполеона порой душила, но всё равно скорее в контексте эротической асфиксии. — Мы расстались, и ты прилетел сюда два часа назад после десяти лет разлуки, — провокационно напоминает Александр вместо того, чтобы отмахнуться и прямо дать Наполеону понять, что тот беспардонно лезет не в своё дело. Если бы он хотел, чтобы всё это немедленно прекратилось, то сказал бы пару резких слов — проблема в том, что совсем не хочет. — Ты не имеешь права меня ревновать. — Я не ревную, — упрямо заявляет Наполеон. — Тогда какая тебе разница? — Просто любопытно. Александр только пожимает плечами и расстегивает куртку, предвосхищая долгий разговор. Он пытается отодвинуть Наполеона, чтобы раздеться, но тот неподвижен, словно скала. Наполеон всё ещё на голову ниже, а теперь ещё и, кажется, непривычно худее; а ещё ему, дураку, почти пятьдесят, и всё это в совокупности не должно вести к ситуации, в которой Александра зажимают в машине для разговора по душам. Как два подростка, честное слово. — Дай мне раздеться-то хоть, раз уж мы остаемся здесь вместо того, чтобы поговорить дома, как нормальные люди. — Ответь на вопрос, — миролюбиво — очевидный блеф — просит Наполеон. — Не уходи от разговора. Всё, что нужно сделать Александру — сказать простое «да ничего такого у нас нет», но это было бы слишком просто. Вместо этого он складывает руки на груди и театрально вздыхает, закатывая глаза. — Я не обязан на него отвечать. Наполеон разочарованно цокает языком. — Ты играешься со мной, Саша. Ты никогда так себя не ведёшь, когда тебе правда есть что скрывать. — Видишь, как хорошо ты меня помнишь, — тянет непринуждённо Александр. — Тогда зачем мне вообще отвечать, если ты и так уже знаешь ответ? — Просто подтверди это, — недовольно настаивает Наполеон. — Да или нет, всё. — Да? — Что да? — Ты попросил: «да или нет». Я ответил. Наполеон отлипает от него с недовольным стоном, начиная с необъяснимой — и абсолютно несправедливой в нынешних их взаимоотношениях — злостью расстегивать своё пальто. Он так очевидно недоволен исходом разговора, что Александр понимает мгновенно — это ещё не конец, скорее небольшое тактическое отступление. Поэтому пользуется им, чтобы раздеться тоже и выдохнуть, делая печку потише, пока они не спарились здесь совсем. — Ну? — требовательно произносит Наполеон, снова на волне боевого духа. — В чём там было дело? — Может, мы всё-таки дойдем до квартиры? — предлагает Александр, невесомо касаясь пальцами его плеча в попытке — заранее проигрышной, — отвлечь от темы. — Нет. Ладно, это перестаёт быть хоть сколько-то забавным, поэтому Александр сдувается, сгоняя непринуждённую игривость и вместо этого демонстративно раздражённо вздыхая. Ну что значит «нет»? Как будто у Наполеона есть хоть какое-то право на это «нет» — хотя наверняка ведь считает, что есть. — Ты такой глупый, — ворчит он. — Очевидно, что это была просто дружеская шутка. При ином раскладе я не стал бы приглашать тебя сюда и, уж тем более, позволять себя трогать. — Да ладно. Не то чтобы ты был когда-либо образцом верности. Александр замирает, устремив мгновенно опустевший взгляд на всё ещё хмурое лицо Наполеона. Внутри обрывается что-то — с тяжестью и горьковатым привкусом во рту. Наполеон прав, конечно. Он никогда не был образцом верности. Но… — Ты, из всех людей, не имеешь права упрекать меня в этом, — холодно бросает Александр, морщась от того, насколько сильно слова, произнесённые явно сгоряча, задевают его. — Я был верен тебе от начала и до конца. — И поэтому женился на женщине, — фыркает Наполеон. — Я был тем человеком, с которым ты изменял. Александр устало дёргает шарф, обвивающийся удавкой вокруг шеи, и прикрывает глаза. Возможно, он всё же слишком уставший морально мужчина для всех этих игр с ментальной асфиксией. Столько лет прошло, но неужели Наполеон, хоть и неглупый, вроде, человек, до сих пор не понимает, что есть разница между «хочу» и «должен»? «Хочу» — это про чувства, настоящие, а «должен» — это про брак по расчёту и ложь семье и окружающим. Не ясно, правда ли он не понимает или не желает просто понимать. Может быть, сказывается менталитет. С чувством долга у Наполеона ведь никогда проблем не было, с ответственностью тоже. В других случаях понимал всегда, что нужно делать не то, что хочется, а то, что нужно, но только не в этом вопросе. — Не помню, чтобы ты предлагал мне что-то, — бормочет приглушённо Александр. — Альтернативы. — Гражданство, — напоминает Наполеон. — Франции. — Господи Боже. Ты серьёзно об этом сейчас? Александр сгоряча чуть не чертыхается вслух, но бабкино воспитание всё ещё не пустой звук. Гражданство! Гражданство, Господи! Вот что Бонапарт ему с широкой руки предлагал: отказаться от семьи, от наследства, перебраться в чужую страну и остаться навечно привязанным к мужчине, который пытался его уничтожить. С крайне сомнительными шансами на долгую и успешную совместную жизнь. — Ты тоже не образец щенячьей верности, — холодно укоряет Александр. — И мне нужно было доверить тебе свою жизнь и свою судьбу, потому что семья бы точно отказалась от меня за такие финты? — Мы могли рискнуть, — вспыльчиво бросает Наполеон, снова сокращая расстояние между ними до неуютного давления. — Могли бы заставить это работать. — Не могли бы. Жизнь наглядно показала, что мы оба не готовы были пожертвовать абсолютно ничем. Друг другом ради выгоды, разве что. Всё это могло бы «работать», будь они кем угодно, но не собой; будь они правда обычным иностранным студентом и бедным выходцем с Корсики, пытающимся найти свою нишу в жизни. Оно и работало так, пока амбиции не вышли на первый план для обоих. Париж в те годы действительно был их раем на Земле, но даже хорошо спланированная идиллия не могла быть вечной. Наследие никогда не было для Александра пустым звуком, хоть и принимал он его с тяжестью на сердце. Наполеон... Наполеон просто был собой, и этого было достаточно, чтобы строить с ним что-то долгоиграющее было невозможно. Такой вот он человек. Нет в истории хороших примеров пар, в которых два человека с грузом ответственности и амбиций умудряются долго уживаться вместе. Компромиссы — это какая-то выдумка людей, ни разу не деливших деньги. — Всё это в прошлом, — произносит тихо Наполеон. — Да, — в тон ему отвечает Александр. — И «мы» тоже в прошлом. Зря ты вообще приехал. В машине повисает на некоторое время тишина, которую и в лихорадочном бреду не назвать комфортной. Александр снова, в очередной раз, задаётся вопрос, зачем всё это нужно Наполеону. Прошло слишком много времени, чтобы пытаться вдохнуть хотя бы намёк на жизнь в эти давно затухшие угли — они оба так сильно изменились и, в то же время, сохранили свои острые грани, что невозможно притереться заново. Да и есть ли смысл снова притираться? Даже переспать без предварительной ссоры не получается. Кроме ностальгической привязанности причин продолжать весь этот цирк нет никаких. Но во Франции, думается, достаточно людей, с которыми Наполеона связывает не менее сильная ностальгическая привязанность. Спрашивается, в итоге, зачем всё это? — Ты расстаёшься со мной второй раз за вечер, — устало вздыхает Наполеон, нарушая молчание. — После того, как назвал старым, тощим и страшным. — Старым и тощим, — поправляет Александр. — Не было ни слова про страшного, хотя выглядишь ты действительно неважно. Ты болеешь, что ли, чем-то? — Спасибо большое, Саша. — Пожалуйста. К тому же, мы не расставались. Для этого нужно хотя бы встречаться. — Мы и десять лет назад не расставались. Юридически, мы всё ещё являемся парой. — Где-то есть некий документ, который подтверждает наш статус? — уточняет Александр, вскидывая бровь. — Если я что-то такое подписывал, то был в состоянии аффекта и не отвечал за свои действия, поэтому легитимным это не считаю. — Наличие документа ничего бы не значило, — бросает Наполеон, — ты же всё равно не соблюдаешь никакие договорённости. Александр даже не отвечает ничего, только смотрит на него долго и многозначительно, давая Наполеону возможность самостоятельно понять, что он — дурак и несёт откровенную чушь, вообще не делая ситуацию лучше. Только ухудшая её с каждым сказанным словом. Ему хотя бы хватило совести назвать Наполеона просто старым и тощим, а не лгуном, изменщиком и предателем. Хотя, видит Бог, все основания для этого есть. — Мы расстаёмся в третий раз? — уточняет Наполеон вместо того, чтобы разразиться извинениями, как от него требовалось. — А мы можем хотя бы раз начать снова встречаться перед расставанием? — возмущается раздражённо Александр, на эмоциях пихая его в бок. — Мне начинает надоедать то, что мы три раза подряд переходим к плохому, минуя хорошую часть. — В этом был наш первоначальный план, пока мы ехали сюда? — Да, но потом ты открыл рот и зачем-то начал говорить, помешав нашим планам. На этот раз у Наполеона хватает ума и совести не выводить разговор на новый виток ссор и споров. Вместо этого он проводит пальцами около своего рта, делая вид, что закрывает его на замок. Александр, не сдержавшись, снова закатывает глаза. Очень вовремя. Сделать это надо было полчаса назад, просто молча выйдя из машины и позволив грустному и не примирительному, но ностальгичному сексу случиться. Безумие какое-то. И у него до сих пор нет чёткого ответа на один-единственный, простой вопрос — зачем вообще всё это? Безрассудство точно погубит его. Стоило бросить Наполеона в аэропорту и молча уехать, едва увидев, что он не догадался хотя бы привезти в знак примирения огромный красивый букет. Но вместо этого Александр, затянув снова вокруг шеи тёплый шарф, открывает дверь машины и выходит на улицу. Конкретно для этого человека его гордость, похоже, тоже достаточно гибкая. К огромному сожалению.