Всё смешалось в доме Романовых

Для человека, позволявшего себе бесконечно трепать языком, напрашиваясь на долгое и тяжёлое выяснение отношений, на деле Наполеон оказывается почти отчаянным. Александр едва умудряется отцепить его от себя в квартире, чтобы раздеться, не давая наброситься на себя прямо на пороге. Всё ещё порывистый и страстный. Будто и правда только сильнее возбуждается от ссор. — Боже мой, — бормочет Александр, чувствуя, как чужие ладони забираются под свитер и вытягивают из брюк рубашку. Наполеон, возможно, слишком даже отчаян — и это не вяжется абсолютно с тем, как вёл он себя в машине, отстранённый, саркастичный и чрезмерно самоуверенный. — Подожди хоть немного… — Я по тебе скучал, — шепчет Наполеон ему в шею, прижимаясь всем телом со спины. — Не хочу ждать. — Зачем тогда нужен был этот цирк в машине? — ворчит Александр, отступая вперёд под напором, вынуждающим жаться к ближайшей вертикальной поверхности — стене. — Я дурак. Идиот. Прости меня. Биполярность чужого поведения сводит с ума. Александр выворачивается, и всё же оказывается зажатым у стенки, но хотя бы спиной. Он смотрит на Наполеона сверху вниз, ловя его взгляд, тоскливый и голодный, недоумевающим своим. — Я не понимаю тебя, — выдыхает Александр крайне неохотно — слишком велик риск снова втянуться в душещипательный диалог о чужой эмоциональной нестабильности. — Я сам не понимаю себя. Я хотел быть с тобой честен, но вместо этого был груб. Гордость у Наполеона чрезмерная, но действительно гибкая, если речь касается ситуации, когда добиться желаемого упорством не выходит. Александр не уверен, тот ли это случай, когда он кается и извиняется лишь для того, чтобы получить желаемое, или всё это искренне. Сомнения отражаются на лице настороженной хмуростью. — Не злись, — произносит Наполеон ему на ухо — ситуацию скрашивает немного мысль о том, что для этого ему по-прежнему приходится тянуться вверх на носках. — Твоему симпатичному лицу это не подходит. — Ты ведь сам злишь меня, — тянет Александр, касаясь ладонями чужого торса и сжимая пальцами, удерживая от попыток прильнуть ещё ближе. — Зачем ты это делаешь? — Может быть, я скучал по тебе слишком сильно, поэтому совсем не слежу за словами. Сомнительное оправдание для сомнительных действий. Убеждённости это не прибавляет, и Александр по-прежнему удерживает последней линией фронта жалкие сантиметры, разделяющие их тела. В теории, всё это звучит приемлемо. Можно было бы проглотить эти оправдания, но мешает одно "но" — Наполеон, несмотря на всю свою едкость, не звучит как человек, который собирается сбежать из его квартиры сразу, как только получит желаемое. С этим-то было бы гораздо проще работать. Наполеон звучит как человек, который собирается остаться — на сегодня, на завтра или, в худшем случае, тараканы в его голове побуждают снова прописаться в жизни Александра на неопределённый срок. Единоразовое падение можно объяснить, отрефлексировать, сделать выводы и идти дальше, но постоянное наличие Наполеона с его заскоками на фоне — это уже некий фактор, с которым придётся считаться. Потому что Александр знает себя. Он не выгонит его из своей квартиры (и жизни тоже) сам до тех пор, пока Наполеон не совершит какую-нибудь критическую ошибку, которая заставит снова окончательно в нём разочароваться. С учётом их прошлых отношений и очень шатких стандартов, для некоторых взлетающих до космических высот, а для некоторых — валяющихся в районе ног, Наполеону придётся для этого убить всю его семью. Примечательно, что порой людям доводилось терять его расположение и за одно неправильное слово. — Просто скажи, зачем ты приехал, — просит Александр, сдаваясь и выражая своё беспокойство напрямую. Ему нужно прямое и чёткое объяснение, любое, выдуманное или искреннее, пусть даже Наполеон заявит ему, что устроил всё это только ради того, чтобы переспать с ним ещё один раз — это хотя бы потешит эго. — Ради тебя, — заявляет Наполеон, не раздумывая ни секунды. Александр склоняет голову к плечу, позволяя себе мягкую снисходительную улыбку. — Это не причина. — Это причина, — продолжает настаивать Наполеон. — Всё, что касается тебя, может быть достаточной причиной, чтобы сорваться и прилететь сюда. Звучит красиво. В лучшие времена заставило бы расплыться в сентиментальном довольстве и опуститься на колени, но сейчас не лучшие времени, и красивые слова работают плохо. — Через год после суда — да, это было бы причиной. Но десять лет спустя спонтанное желание увидеться звучит как ничтожный и слишком надуманный повод. Может, Александр действительно надумывает и накручивает себе, но интуиция всегда была одной из его сильных сторон, и сейчас подсознательно он чует некий подвох. Просто переспать — слишком мелочно, да и не стоит оно такого риска; для тоски по прошлому минуло слишком много времени, и даже Наполеон, со всей его импульсивностью, вряд ли мог в один день спонтанно проснуться с мыслью «Я должен снова сойтись с Александром». Концептуально всё ещё можно предположить, что, в долгоиграющей перспективе, Наполеон пытается завоевать доверие, чтобы втянуть его в какую-нибудь экономическую авантюру, но в это верится всё меньше. Для такого он слишком искренен в своей грубой прямолинейности и слишком честен. Доверие завоёвывают лаской и лестью, и Наполеон не пытается ни окружить первым, ни обворожить вторым. В мозаике не хватает пазла. Александру приходится думать, и видит Бог, меньше всего его прельщает перспектива думать, пока к нему жмётся с очевиднейшими намерениями чужое тело. Наполеон ещё и тянет с ответом. Только смотрит пристально, прекратив ненадолго свои поползновения. — Я расскажу тебе всё, — произносит он наконец. — Но потом, после. Не сейчас. Значит, всё-таки есть что рассказывать. Подспудно Александр надеется на экономические авантюры — с этим всё же проще. — Почему не сейчас? — С тобой всегда проще вести разговоры, когда ты расслаблен и разнежен. Александр цокает недовольно языком, ударяя Наполеона ладонью по плечу. — Дурной совсем, — бурчит он на русском, снова не в силах передать свои мысли на чужом языке. Наполеон не понимает ни слова, но улавливает интонации — раздражённые и довольные одновременно. И ухмыляется. Александр чувствует опять, как движется ладонь по его телу, поднимается вверх, ложась на загривок и надавливая, заставляя склонить голову вниз, чтобы Наполеону не пришлось тянуться самому. Поцелуй выходит коротким, но чувственным. Наполеон отстраняется первым, подхватывает его безвольно повисшую вдоль тела ладонь, переставшую наконец удерживать их на расстоянии друг от друга, и касается её тыльной стороны губами. — Ты ведь делаешь всё это не ради того, чтобы изощрённо обмануть меня? — сдаваясь, спрашивает напрямую Александр, надеясь откинуть хотя бы один вариант. Наполеон заглядывает ему в глаза со всей серьёзностью и честностью, на какую только способен. — Нет. Александр, вопреки всему, почему-то верит. *** Подниматься с кровати не хочется. Приятная истома заставляет лениво лежать на постели, устроив голову на размеренно вздымающейся груди Наполеона. В порыве остаточной нежности Александр бесцельно скользит пальцами по чужому телу, касаясь живота, бёдер, щекотно проскальзывая по рёбрам. Касаяния вполне сошли бы за призывно эротические, но они оба слишком уставшие для таких активных действий. Скорее, изучающее любопытство. Он помнит Наполеона разным, но сейчас не может до сих пор привыкнуть к тому, что ладони не за что толком уцепиться, чтобы чувственно сжать. — Тебе нужно больше есть, — бормочет Александр, в томной расслабленности не контролируя толком свои слова. — Если ты действительно собираешься снова со мной сближаться, тебе стоит отказаться от диеты или что там за другой бред поселился в твоей голове. — Всё никак не уймёшься, — фыркает смешливо Наполеон. — Дотошный. — Это забота, — возражает Александр. — Если серьёзно… Наполеон замолкает на полуслове, прерванный трелью телефона, оставленного в кармане брюк, брошенных на пол. Александр неохотно приподнимает голову, после роняя её снова, без всякой надежды на то, что сможет разорвать тактильный контакт и встать. — Тебе звонят, — сообщает он, прижимаясь к Наполеону теснее. — Будешь вставать? Это вопрос с подвохом, подразумевающий, конечно, игривое «мне никто не нужен, пока ты рядом» в ответ, но Наполеон тяжело вздыхает и начинает шевелиться, поднимаясь с кровати, чтобы взять телефон. Александр провожает его недовольным взглядом. — Серьёзно? Кто-то настолько важный? — Такой забавный. Тоже не ревнуешь, просто любопытно? Александр чувствует себя искренне оскорблённым ироничным замечанием, но не отвечает ничего, только двигается на кровати, занимая пространство так, чтобы помешать Наполеону снова улечься рядом. Но тот и не торопится ложиться, вместо этого поднимая одежду с пола и вытаскивая из кармана телефон. Экран Наполеон сразу же демонстрирует ему. Александр цокает языком. Не входящий вызов. Будильник. — Пришлось встать, важный звонок, — ухмыляется Наполеон, отключая раздражающую трель. Александр всё-таки двигается, снова освобождая место, но смысла в этом нет — Наполеон начинает полноценно одеваться. — Дай мне ключи от машины. — Зачем?.. — Чемодан в машине остался, нужно забрать. У меня там вещи мои лежат. — Это действительно нужно делать прямо сейчас? — недоумевает Александр, приподнимаясь на локте. — Пару часов они там не полежат без тебя? — Надо сейчас, — настаивает Наполеон. Вставать по-прежнему не хочется, но приходится. Александр выражает недовольство каждым своим движением, пока поднимается с постели, цепляет из шкафа халат, набрасывая его на обнажённое тело, и шагает в прихожую, чтобы найти в кармане куртки связку ключей. Наполеон нагоняет уже в коридоре. — Я быстро, — заверяет он, касаясь бегло губами щеки Александра и выхватывая у него ключи из рук. — Моргнуть не успеешь. Можешь снова лечь. И не одевайся. — Если ты угонишь мою машину… Вместо ответа Наполеон бесцеремонно тянет его за шею к себе, чтобы поцеловать. — Скоро вернусь. Всё это выглядит слишком суматошно, чтобы не казаться странным, но Александр молча провожает взглядом торопливо исчезающий за дверью силуэт, пожимает плечами и возвращается назад в свою спальню, падая на ещё тёплую от сплетённых тел кровать. Вероятность того, что Наполеон украдёт его машину, чтобы, ну… совершить вооружённое ограбление?.. ничтожно мала, хотя чёрт его знает. Но Александр решает, что вот сейчас, после того, как они уже переспали, совсем не время, чтобы сомневаться и посыпать голову пеплом, и вместо тревожных мыслей занимает голову телефоном, оглядывая бегло входящие звонки и сообщения. Пишут с работы, в больших количествах, но пока ничего, что заместитель переслал бы в категорию «СРОЧНО! ВАЖНО». Либо праздничные выходные выдались правда спокойными, либо Аракчеев бережёт его нервную систему, чтобы потом резко заявить, что они за неделю обанкротились и продались Китаю. Александр открывает группу с личной перепиской, но там тоже ничего интересного. Елизавета пишет, что останется у Адама до утра. Костя в сети, что удивительно — кто же, сидя в баре, в телефоне будет торчать? Александр набирает ему: Когда домой? Не пей много, завтра к маме. Костя читает сообщение и начинает что-то печатать, но Александр не успевает посмотреть, прервавшись из-за щелчка входной двери. Он отрывается от телефона, слушая из коридора шорох одежды и стук колёс чемодана. Всё-таки вернулся. — Погода отвратная, впрочем, как и всегда у вас, — ворчит Наполеон, затаскивая вещи в комнату и стряхивая по пути снег с макушки. Александр даже не успевает возмутиться из-за того, что ему натащили грязи в спальню. — Снегопад начался. Завтра машину будешь откапывать. — Не буду, — хмыкает Александр, наблюдая за тем, как Наполеон присаживается около чемодана на одно колено и начинает в нём рыться в поисках чего-то. — За меня это другие люди будут делать. К чему спешка-то, расскажешь? Если там не какой-то сюрприз для меня, то можно было и не торопиться так. Наполеон замирает, глядя пустым взглядом на чемодан, после медленно поднимая взгляд на Александра. Тот хмурится сразу же. Смотрит Наполеон так, что сомневаться не приходится — сюрприза там явно никакого нет. Пауза немного затягивается. — Не сюрприз, — подтверждает он. Прокашлявшись, продолжает, сменив тон на осторожный. Вкрадчивый почти. — Лекарства. По времени нужно пить, поэтому пришлось спускаться. Ничего хорошего всё это не предвещает. Александр напрягается только сильнее. — И это лекарства для?.. Может, витаминки какие-то употребляет, чтобы организм держать в тонусе. — Объяснять долго. Восстанавливающие. После химиотерапии нужно… Дальше Александр не слышит вообще ничего. Только пялится на Наполеона, не моргая, из-за шума в ушах от бешено колотящегося сердца не различая ни слов, ни звуков. После химиотерапии. Лекарства. Мозаика наконец-то складывается. — Ты, — цедит он, поднимаясь с постели с намерением закончить то, что, судя по всему, не успел доделать рак. — Ублюдок, Бонапарт, какой же ты ублюдок. Всё встаёт на свои места, только в таком смысле, о котором и подумать нельзя было. Вот уж действительно последний пазл нашёлся, сводящий в одно все нити: исчезновение Наполеона со всех радаров, внезапное появление, это сентиментальное желание встретиться, и даже потрёпанный внешний вид. Диета у него, конечно. Стал бы ещё этот ублюдок, умудрявшийся при своих-то добрых ста семидесяти сантиметрах роста есть за троих рослых мужиков, так о фигуре беспокоиться. — Саша, стой. Послушай… — Я тебе сейчас послушаю, — холодно бросает Александр, решительно подступая ближе — Я тебе кто? Сестра милосердия? Наполеон его желание сократить дистанцию не поддерживает, оперативно поднимаясь на ноги и отходя назад. — Ты не понимаешь, ты не знаешь всю ситуацию… — Ах! Я не знаю ситуацию?! Не понимаю?! А что мне надо понимать? То, что ты со мной решил переспать напоследок, из ностальгии? А обо мне и моих чувствах даже не подумал? — Всё не так… Из-за невозможности приблизиться, чтобы схватить Наполеона за плечи и встряхнуть хорошенько, Александр цепляет первое, что попадается под руку — книжку с какой-то экономической дребеденью, — чтобы бросить в него. Наполеон ругается, уворачиваясь. — Саша, хватит, послушай меня сначала… — Наговорился ты уже! Сказал всё, что хотел! Я-то начал думать, что это искренне было, — на эмоциях Александр толком голос даже не контролирует, срываясь на повышенные тона. Его пробирает изнутри всеми эмоциями разом: злость, граничащая с яростью, отчаяние и разочарование. — Что ты одумался, понял правда, что скучаешь, что тебе, чёрт возьми, дороги какие-то наши общие воспоминания. А ты просто… Просто что? Разъезжает по старым завоеванным крепостям, чтобы осмотреть напоследок владения? Поджав губы, Александр хватает с тумбы блокнот, в котором делал пометки для себя из той же книжки, и швыряет его следом. — Хватит бросаться вещами, — просит Наполеон, ловя блокнот и роняя его на стол. — Дай мне сказать… — Я даже слушать ничего не хочу! После всего, что было — сегодня, десять лет назад, раньше, ты считаешь, что можешь приезжать и говорить мне такое?! Александр всю жизнь был эмоциональным, всегда с лёгким надрывом и внутренней тревожностью. Но всё же старший в семье — приходилось это скрывать, быть сдержаннее, чтобы быть для остальных примером и опорой. Справлялся он с этим всё равно так себе; натура неподходящая. И сейчас эмоции тоже прорываются, захлёстывают сильно и так тяжело, что пальцы дрожать начинают. Злость не утихает, но её перебивает резкий приступ такой тревоги от осознания происходящего, что ощущения начинают смахивать на паническую атаку. Устало опустив руки, Александр падает на кровать, упирается локтями в колени и зарывается трясущимися пальцами в волосы, сжимая их с такой силой, что невольно рискует повыдирать и без того осыпающуюся шевелюру. В моменте он ненавидит Наполеона так сильно, как только вообще возможно ненавидеть другого человека. Но, Боже, а делать-то со всем этим что? В голове мелькают тут же планы, идеи, варианты: больницы, врачи, лечение, если в этом ещё есть смысл (должен быть!) — рациональная логика человека, привыкшего брать на себя ответственность. Только вот рациональность у него вся натужная и вымученная; в душе рациональным Александр никогда не был. Научился с годами, но внутри… Хотелось для себя другого чего-то. Чтобы, наверное, пришли, сказали, мол, всё будет хорошо, сейчас всё порешаем, сделать нужно то-то и то-то. Крепкое плечо, прости Господи. Вот оно, плечо. Стоит и смотрит, как на дикого зверька, будто в ожидании, пока можно будет подойти к Александру без риска быть укушенным. Тошно на душе от всего этого, голова пухнет. Правда, что ли, прощаться прилетел? — Саша. Александр поднимает опустевший взгляд на приблизившегося к нему Наполеона, усевшегося перед кроватью на корточки. Глаза влажные, и тошно от этого. Слов внутри не находится. По-хорошему, надо бы посочувствовать, но он эгоистичен до мозга костей и страдает ещё и из-за этого — человек умирает, а Александр жалеет, в первую очередь, себя. С другой стороны, да, Наполеон умрёт. Но Александру придётся жить дальше с этим фактом. Он проходил через это всё раньше — с бабушкой, с отцом, с дочерьми, с рано почившими друзьями, к сорока успев пройти через десяток похорон. Про Царство Небесное и говорить нечего. Они с Наполеоном когда-то давно обсуждали это — он атеист, в жизнь после смерти не верит и уверен, что, умерев, превратится в прах в крематории. Какое уж там бессмертие души? Ни помолиться за него толково, ни… Какой же в голову залезает бред. Под весом тревожных мыслей Александр напрягается сильнее, отмирая на мгновение от ощущения, как чужие ладони накрывают его собственные, сжимая. — Ты успокоился? — мягко уточняет Наполеон. Для человека, у которого в анамнезе два брака, бесчисленное количество любовниц и отношения с мужчиной, пусть и не женственным в прямом понимании этого слова, но обладающего некоего рода феминностью, он крайне неосторожен в словах. Но разозлиться на бестолковое «Ты успокоился?» Александр всё равно не успевает, потому что Наполеон решает продолжить. — Я четыре года назад проходил химиотерапию. Я давно в ремиссии. Это поддерживающие процедуры. Вместо ответа Александр, совершенно не раздумывая, замахивается и влепляет Наполеону звонкую пощёчину. Достаточно сильную, чтобы тому пришлось дёрнуться всем телом в бок, замереть и проморгаться, приходя в себя. На щеке уже краснеет след от его ладони. Наполеон открывает-закрывает рот, разминая челюсть, и трёт пальцами подбородок. — Знаешь, я вспоминал вот, — начинает он, — что руки у тебя — нежнейшие. Ладони мягкие, как у женщины. Забываю из-за этого, что силы в тебе всё-таки гораздо больше. Александр мрачно смотрит на Наполеона, не подкуплённый нисколько лёгкой игривостью. Он не собирается флиртовать с Наполеоном после того, как десять минут назад тот заявил, что у него рак (пусть и в ремиссии). — Ты больной на голову? — спрашивает раздражённо Александр. — Говорить мне такие вещи, не уточнив перед этим, что ты не собираешься умирать. — Ты мне слова сказать не дал, — возражает недовольно Наполеон. — Я пытался! — Плохо, значит, пытался. Когда ты правда хочешь, у тебя всегда всё получается. Наполеон произносит что-то нецензурное, толкая его резко на постель и падая рядом. Александр пытается оттолкнуть чужое тело от себя, всё ещё чувствуя себя слишком эмоционально обнажённым, чтобы позволять физическую близость, но их копошение заканчивается знакомо и закономерно. Александр обнаруживает себя прижатым спиной к груди Наполеона, с ладонью, забравшейся под распахнувшейся от возни халат и размеренно поглаживающей всё его тело. Губы касаются шеи сзади, не впиваясь в кожу, но оставляя чувство близости. Нет сил ворчать на то, что Наполеон залез в кровать в уличной одежде. От него тянет даже слегка прохладой, но после всего стресса это заземляет — Александр прикрывает наконец глаза, пытаясь отпустить миллион тревожных мыслей, успевших скопиться в голове. — Не хотел тебя пугать, — тихо произносит Наполеон, целуя его в загривок. — Не думал, что ты отреагируешь… так. — Как я должен был отреагировать? — бормочет Александр. — Поздравить? Я поверил, что ты умираешь. Сейчас, когда немного отпустило, получается осмыслить всё трезво, но вместо облегчения грудь плотно сжимает в тиски необъяснимая тоска. Разум понимает, что паника была напрасной, но объяснить это сердцу не удаётся. — Тише, — успокаивающе шепчет Наполеон. — У тебя сердце из груди сейчас выпрыгнет. Дрожишь весь. — Я думал, что ты умираешь, — повторяет Александр, понимая — да, и правда ведь трясёт. Он хватает Наполеона за свободную руку, сжимает ладонь в своей почти до хруста, оглаживая с непривычной для себя грубоватостью — даже руки тоньше стали, господи, ну каков ужас. С его суеверностью, сталось бы поверить, что там, на балконе, накликал на Наполеона беду, в сердцах пожелав тому сдохнуть. Стыдно теперь снова от этого. Эмоций всё-таки чрезмерно. Александр к ним привыкший обычно, но тут как американские горки: успел Наполеона возненавидеть, готов был своими руками его убить, из-за него же был в отчаянии, а теперь — весь опустошён, но без желанного облегчения. — Со мной всё в порядке, — мягко шепчет Наполеон. Умеет он быть нежным, когда это требуется — Александр вспоминает теперь краем сознания все те ссоры, переходящие грань, после которых так же трясло; и как Наполеон успокаивал его, тем же обволакивающим шёпотом и размеренными прикосновениями. Сейчас ладонь останавливается, замирает прижатой к животу, ощущаясь тяжёлым, но успокаивающим грузом. — Клянусь тебе, я не стал бы врываться снова в твою жизнь, если бы не был полностью уверен, что смогу в ней задержаться. Пока сам не прогонишь, никуда не уйду. Александр молчит некоторое время, прижимаясь только ближе спиной, укрываясь в объятиях крепко сжимающих его рук. Медленно, но отпускает. — За пощёчину извиняться не буду. — Не надо. Выдохнув, Александр разворачивается в кольце рук и касается ладонью всё ещё тёплой от удара щеки, поглаживая с трепетной нежностью. — Расскажи мне всё, — просит он, опуская ладонь на плечо Наполеона и утягивая к себе ближе. — С самого начала. — Обязательно, — обещает Наполеон, укладываясь рядом и прижимаясь тут же губами к ключице, выглядывающей из халата. — Если ты отпустишь меня всё-таки выпить лекарства сначала. История оказывается почти кинематографичной, как и вся жизнь Наполеона: стоило только разобраться с судом и тюремным заключением, выдохнуть и поверить, что жизнь снова пришла в подобие нормы, как подкосилось здоровье — анализы, обследования, и всё это, чтобы обнаружить у себя рак желудка. — Мне повезло, — фыркает он, устроившись снова на кровати. — Обнаружили рано. У меня не терминальная стадия была, и шансы на выживание были высокие, но гарантий никаких не давали. Время ещё пришлось тратить, выбивая возможность из Франции перебраться для лечения в Германию. Деньги тоже нужны были здесь и сейчас — я говорил днём, что от IT-сферы пришлось отказаться, потому что не было времени учить что-то новое. Да и уверенности в том, что я выживу, тоже. — Ты мог бы написать мне, — произносит Александр автоматически, и потому — со всей искренностью. — Я бы дал столько, сколько необходимо. — Ты ненавидел меня, — напоминает Наполеон. — И я тебя, думаю, тоже. Александр пожимает плечами. — Да, но любил я тебя в два раза дольше, чем ненавидел. Я бы никогда не смог тебе отказать в таком. Ты же знаешь меня. — Знаю, — кивает Наполеон, притягивая его к себе ближе и снова забираясь ладонью под халат, словно не в силах насытиться прикосновениями. — Но я бы никогда не попросил. — Да. Похоже на тебя. — Я должен был разобраться со всем сам или с позором умереть. Александр многое мог бы об этом сказать, но предпочитает промолчать. Это очень в его духе, хоть и безумно глупо. — Тем не менее, удача мне улыбнулась, — продолжает Наполеон. — После химии и операции ушёл в ремиссию. Чувствовал себя хреново, жил на таблетках, но врачи сказали, что, в целом, легко отделался. Реабилитация после всего этого долгая, нервная. Ходишь к онкологу, проверяешься на предмет новой опухоли, постоянное напряжение из-за того, что завтра можешь проснуться снова больным. Мне говори, что нужно… хм, — Наполеон замолкает, подбирая слова, — лечить не только тело, но и голову. Реабилитировать ментальное состояние. Привести в порядок разум и… — Сходить к психотерапевту, — обрывает эти страдания Александр, не желая слушать ещё двадцать метафор. — В этом нет ничего зазорного. Ты ходил? — Я говорил с ней о болезни, не о себе, — косвенно подтверждает Наполеон. — Исправлять в себе мне нечего. — Кто бы сомневался. И как оно? — Она мне и подсказала, что надо черпать извне мотивацию дальше жить. Искать поводы для того, чтобы бороться, думать о том, что я не успел, но хотел бы успеть сделать в жизни. Я тогда о тебе и подумал. Что если всё это лечение выгорит, то будь что будет, попробую снова написать. Это звучит… сентиментально. Настолько сентиментально, что удивительно услышать такое от Наполеона с его цинизмом. Говорит он спокойно, конечно, голос не дрожит, и того факта, что прошёл через терапию, явно стесняется сильнее, чем собственных чувств, но Александр чувствует во всём этом глубину. Это у него хорошо получается. Чувствовать. — Ты выжил ради меня, — почти намурлыкивает Александр, ощущая в этот момент, что готов простить Наполеону… наверное, что угодно. — Чтобы со мной помириться. Вспоминал меня, думал обо мне в таком уязвимом положении. Наполеон вскидывает бровь, ухмыляясь. — Как тебя легко подкупить красивыми словами. Александр разворачивается в объятиях, чтобы накрыть рот Наполеона ладонью и демонстративно покачать головой. — Ни слова больше, — в приказном тоне заявляет он, с удовлетворением наблюдая за тем, как чужие пальцы впиваются в запястье, а губы касаются внутренней стороны ладони. — Давай в следующий раз ты будешь говорить только после того, как я тебя попрошу, хорошо? Я тебя пока что наслушался. Ты каждый раз, как рот открываешь, мне хочется плакать. Наполеон, вникнув быстро в правила новой игры, только смотрит на него в ответ, всё ещё самодовольно ухмыляясь. Вот так вести с ним дела приятнее. Хоть им и нужно будет обсудить потом, в более спокойном настроении, этот вопрос — Наполеон не похож на человека, который нуждается в помощи, но, честно говоря, он не был на него похож, даже если бы правда нуждался. Справиться нужно о здоровье; узнать про нынешнюю терапию, про то, как вообще проходит реабилитация после всего этого. Кто с ним рядом был всё то время? Просматривая в те года новости, Александр замечал, в основном, статьи и интервью о том, как от Наполеона открещиваются, как от чумного. Да и другие вопросы (среди них главный — а что дальше?) ещё остались, но, давая себе возможность ненадолго расслабиться и выдохнуть, сбрасывая напряжение, Александр про них временно забывает. Что дальше глобально — честно говоря, чёрт его знает, потому что он не уверен ни в чём, когда речь заходит о них двоих. Наполеон, теперь уже ясно точно, планирует оставаться если не здесь с ним (этого он сделать явно не сможет, и слава Богу, спасибо французскому суду), то хотя бы в его жизни. В голове всё выглядит красиво, в реальности — опытным путём уже доказали, что они с радостью могут испортить друг другу жизнь. Но то было раньше. А люди, как оказалось, всё-таки меняются. То, что конкретно Наполеона поменяло, оказалось вовсе не чудом, но эффект всё же есть. Сколько этот эффект будет длиться — другой разговор. Впрочем, это всё почва для тревожных размышлений на будущее. Дальше, в смысле менее глобальном, на ближайшие часа два-полтора, у Александра в планах предаваться только гедонистическим наслаждениям, чтобы позволить себе выдохнуть. Хуже, чем уже есть и было, явно не будет, а с остальным как-нибудь да разберутся.