Инерция поломки. Том 2.

Габриэль уже взялся за дверную ручку, но остановился. Он не оборачивался, замер в проеме, превратившись в темный силуэт на фоне коридорного света. Клэр смотрела на его спину, на его прямые плечи, и в этой тишине её голос прозвучал удивительно ясно. — Ты помнишь наш разговор? В самые первые дни, когда мы только приехали в этот дом. О жалости. Габриэль медленно кивнул, всё еще не поворачиваясь. — Я помню. Ты сказала, что ненавидишь меня и жалеешь одновременно. И что ты ненавидишь меня за то, что жалеешь. И ты не знаешь, что с этим делать. — Да, — Клэр горько улыбнулась своим мыслям. — Я тогда была так уверена в своих словах. Но за эти пять лет... я видела, как ты изменился. Я видела тебя каждое утро. Я видела, как ты берешь сломанные вещи и возвращаешь их к жизни. Я вижу Габриэля Грея. И знаешь, что самое страшное? Я говорю себе, что по природе он — хороший человек. Я вижу это в твоем терпении, в том, как ты молчишь, когда Питер срывается на тебя. Я вижу в тебе свет, Габриэль. И это осознание сводит меня с ума. Она сделала паузу, с трудом сглатывая ком в горле. — Потому что я знаю, что этот человек и Сайлар — одно и то же лицо. Один и тот же разум. Одно и то же сердце. Габриэль наконец повернулся. Его лицо было в тени, но глаза поблескивали, ловя свет её настольной лампы. — Мне было бы намного легче принять теорию шизофрении, — продолжала она, и её голос начал дрожать. — О, как бы я хотела, чтобы это было расстройством личности! Будто диагноз может что-то объяснить... Если бы я могла сказать: «Сайлар — это болезнь, а Габриэль — это жертва», я бы простила тебя в ту же секунду. Я бы обняла тебя. Я бы оплакала твою сломанную судьбу. Она шагнула к нему, её лицо исказилось от боли, которую она так долго прятала за учебниками. — Но я не могу. Потому что я знаю, что Сайлар не был «другим». Он был твоим решением. И я держусь за эту ненависть к нему... к той твоей части, что выбрала быть монстром. Я вцепляюсь в эту боль зубами, потому что она — единственное неизвращенное, единственное правильное, что осталось в моей жизни под этой крышей. Если я перестану ненавидеть ту твою часть, Габриэль, значит, я предам всех, кого ты убил. Значит, я предам саму себя. Она замолчала, тяжело дыша, глядя на него так, словно он был одновременно её спасителем и её палачом. — Мне было бы намного легче, если бы я просто решила, что ты болен. Но ты не болен. Ты просто — это ты. И это то, что я не могу вынести. Габриэль долго молчал. В комнате было слышно только тиканье часов внизу — тот самый ритм, который он сам когда-то задал этому дому. — Я знаю, — наконец произнес он. Его голос был тихим, почти шепотом. — Это самое трудное — признать, что человек может быть и тем, и другим одновременно. Без всяких диагнозов. Без оправданий. Просто... человек. Он посмотрел на неё с какой-то бесконечной, безжизненной мудростью. — Не отпускай свою ненависть, Клэр. Она — твой последний компас. Если ты её потеряешь, ты потеряешь берег. А я... я не хочу, чтобы ты утонула вместе со мной. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Клэр осталась стоять среди разбросанных бумаг, и впервые за пять лет ей показалось, что диагноз, который она так долго искала, наконец-то был поставлен. Но он не принес исцеления. Он просто подтвердил инерцию их общей поломки.