Инерция поломки. Том 2.

Клэр тихо вышла из кухни и направилась в гостиную, она бесшумно села на диван напротив кресла Питера в котором тот все еще спал. И стала смотреть в одну точку. На него. --- Это прикосновение было тихим, почти невесомым, но в стерильной тишине комнаты оно прозвучало оглушительно. Когда Габриель подсел к ней, также молчаливо, Клэр накрыла его ладонь безжизненно покоющуюся на коленях, своей. Его рука была неподвижной, как деталь механизма, но она чувствовала, как под кожей едва ощутимо бьется пульс — единственный ритм, который Сайлару так и не удалось подчинить логике. Габриэль не вздрогнул, но его пальцы едва заметно дрогнули, словно вспоминая, каково это — когда тебя касаются не для того, чтобы забрать силу, и не для того, чтобы проверить пульс больного. — Значит, мы — твои тюремщики, — прошептала Клэр, глядя на их соединенные руки. — Ирония в том, что ты раскаиваешься, а мы — нет. Мы считаем, что имеем право удерживать тебя здесь, потому что мы «хорошие». Потому что мы спасаем мир от тебя. Но на самом деле мы просто спасаем себя от скуки и одиночества, которое ждет нас снаружи. Она крепче сжала его пальцы. — Ты хочешь стать смертным, чтобы наконец получить право на смерть. А я... я впервые за пять лет хочу, чтобы ты просто был. Без этой вечной оглядки на Питера. Без этой диссертации, которую я использовала как щит. Габриэль медленно повернул голову к ней. В его глазах, обычно зеркальных и пустых, сейчас отражалась такая бездонная усталость, что Клэр на мгновение стало страшно. — Питер никогда не позволит тебе уйти, — повторила она. — Но, может быть, я смогу. Не сегодня. И, возможно, не завтра. Но однажды я должна буду перестать быть твоей «внешней совестью», Габриэль. Я должна буду дать тебе шанс попытаться... или стать человеком самостоятельно. — Ты боишься этого дня, — негромко ответил он. — До смерти, — призналась Клэр. — Потому что если ты сорвешься, я буду виновата. А если не попытаешь контролировать себя без нас — значит, все эти годы в этом доме были просто нашей общей трусостью. Они сидели в темноте, рука в руке, два «дефекта», которые нашли друг друга в этой глуши. Питер пошевелился во сне, пробормотал что-то невнятное и затих. Тиканье сотен часов из подвала просочилось сквозь половицы, наполняя комнату мерным, равнодушным звуком уходящего времени. Клэр не убирала руку. Впервые за долгое время она не анализировала это мгновение. Она просто чувствовала тепло чужой кожи и понимала, что их «диагноз» — это не приговор, а состояние. Болезнь, с которой они научились дышать в один такт. Габриэль откинулся на спинку дивана, медленно выдохнул и закрыл глаза. — Спи, Габриэль, — сказала она, и это было самое человечное, что она произнесла за все пять лет. — Завтра всё будет так же. Питер будет спасать, ты будешь чинить, а я буду смотреть. Но теперь мы хотя бы знаем, почему. Она встала, медленно отпустив его руку, и Габриэль еще долго смотрел на свою ладонь, словно на ней остался невидимый отпечаток смысла, который не смог бы объяснить ни один психиатр в мире.