Инерция поломки. Том 2.

Она встала и уже собиралась уйти, стоя к нему в пол оборота, когда он открыл глаза. Габриэль смотрел на её руку, накрывшую его секунду назад, так долго, будто пытался запомнить это физическое ощущение вечности. Его пальцы оставались неподвижными, но голос, когда он заговорил, стал глубже, утратив свою привычную механическую четкость. — Ты ведь знаешь, Клэр... — он замолчал, подбирая слово, которое в этом доме всегда старались обходить стороной. — Ты знаешь, что я люблю вас. И тебя, и Питера. Своей больной, исковерканной любовью, которая больше похожа на одержимость или привычку шестеренок вращаться вместе. Но это всё, что у меня есть. И именно поэтому я не могу уйти. И не могу остаться собой. Клэр не отстранилась. Но она снова присела на диван рядом с ним. Она ожидала, что это слово — «любовь» — вызовет у неё тошноту или протест, но внутри была лишь странная, звенящая тишина. — Я знаю, — тихо ответила она. — Но любовь от такого, как ты, — это сомнительный дар, Габриэль. Это пугающая ответственность. Сама того от себя не ожидая, она снова накрыла его руку своей. Какое-то время они сидели в тишине. Она посмотрела на их переплетенные пальцы. — Знаешь, я ведь не христианка. Никогда не была по-настоящему верующей, несмотря на всё, что видела. Но я верю, что есть некая высшая сила — назови это Б-гом или просто порядком мироздания. И в одной старой книге, с которой я далеко не во всем согласна, есть слова про «полюби врагов своих». Она подняла на него взгляд. В её глазах больше не было льда анализа. — Раньше я думала, что это про всепрощение. Про то, что нужно стереть память и обняться. Но теперь я понимаю: «прощение» в этой формуле совсем не обязательно. Можно любить врага, не переставая считать его врагом. Можно дорожить тобой, Габриэль, и при этом всей душой ненавидеть Сайлара внутри тебя. Это не противоречие. Это единственный способ выжить в этом доме, не сойдя с ума. В этот момент Габриэль резко, почти судорожно сжал её руку. Его хватка была сильной, на грани боли — та самая сталь, которую он годами прятал под маской спокойного часовщика. Он не просил пощады и не благодарил. Он просто вцепился в её ладонь, как утопающий вцепляется в край лодки, осознавая, что его не бросят, но и на берег не вытащат. — Значит, мы будем ненавидеть и любить друг друга до самого конца, — произнес он. — Без исцеления. — Без исцеления, — эхом отозвалась Клэр. — Просто два сломанных человека в комнате с тикающими часами. Но, по крайней мере, мы перестали врать, что ищем выход. Она не убрала руку, даже когда его хватка стала почти невыносимой. В этой боли была правда, которой не было в книгах по психологии. Питер вздохнул во сне, охраняя их покой, а напротив него, в тени вермонтских лесов, двое врагов сидели в темноте, связанные любовью, которая была страшнее любого проклятия, и тишиной, которая наконец-то стала честной.