Инерция поломки. Том 2.

Эмма вышла, и звук её шагов затих где-то в глубине дома. В столовой остался только запах остывающего ужина и тяжелый, удушливый звон в ушах. Клэр стояла, опершись руками о стол, её пальцы побелели от напряжения. Она смотрела на Габриэля с такой смесью ярости и жалости, от которой ему хотелось зажмуриться. Но заговорил Питер. Он не вскочил, не закричал. Он медленно отодвинул свой стул, и этот скрип по дереву пола прозвучал как скрежет металла. Питер поднял голову, и Габриэль увидел в его глазах то, чего не видел все эти пять лет. Не надежду, не усталость, а ледяное, окончательное разочарование. — Менгеле, значит? — тихо произнес Питер. — Хорошее место? Ад? Он встал и медленно подошел к Габриэлю, остановившись так близко, что тот мог чувствовать его дыхание. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Габриэль? — Питер чеканил каждое слово. — Ты так занят тем, что ненавидишь себя, что превратил это в привилегию. Ты носишь свою вину как корону. Тебе нравится думать, что ты настолько ужасен, что даже Б-г не знает, что с тобой делать. Это ведь тоже форма величия, правда? Быть самым худшим грешником в истории. Очередной способ почувствовать себя особенным. Габриэль попытался что-то вставить, но Питер перебил его, едва повысив голос: — Заткнись. Сегодня Эмма — человек, который не должен нам ничего, который видел в тебе только то добро, которое ты когда-то проявил — предложила тебе выход. Настоящий. Грязный, тяжелый, человеческий выход. Работать там, где умирают люди. Видеть боль, которую нельзя исправить щелчком пальцев. И что ты сделал? Питер коротко, зло усмехнулся. — Ты спрятался за шуткой про нацистов. Ты оскорбил её, ты оскорбил нас, и ты снова нырнул в свой подвал к Паркману, потому что там тебе безопасно. Там ты — жертва сюжета. А здесь, в этой больнице, ты был бы просто Габриэлем Греем, который должен вкалывать, чтобы спасти чью-то жизнь, не получая за это ни славы, ни власти. Питер схватил его за ворот рубашки — не чтобы ударить, а чтобы заставить смотреть прямо. — Ты не в аду, Габриэль. Ты в комнате с двумя людьми, которые отдали пять лет своей жизни, чтобы ты не сгнил заживо. Но если тебе так хочется быть Менгеле — будь им. Только не жди, что мы будем хлопать твоей честности. Это не честность. Это трусость. Самая обыкновенная трусость существа, которое боится, что без своей «тьмы» оно окажется абсолютно пустым местом. Питер резко отпустил его, едва не толкнув назад. — Я рассказал ей о Чарли не для того, чтобы устроить тебя на работу, — добавил он, уже отвернувшись. — Я рассказал ей это, потому что хотел верить, что тот поступок был началом тебя. А оказалось, это был просто случайный сбой в программе Сайлара. Питер посмотрел на Клэр. — Я пойду к Эмме. Ей нужно извинение, которое этот «философ» принести не в состоянии. Он вышел, оставив Габриэля и Клэр наедине. На столе всё так же стоял ужин, и в тусклом свете Габриэль снова увидел свои руки. Впервые за долгое время ему показалось, что они действительно не его. Что он — всего лишь галлюцинация, которая слишком затянулась.