Инерция поломки. Том 2.

— Ты ведь знаешь, почему Эмма оказалась там, на Карнавале? — спросила Клэр. Она произнесла это удивительно ровно, полностью игнорируя яростный уход Питера и его тяжелые слова о «нарциссизме вины». Для неё этот шум остался за скобками. Она не смотрела на Габриэля как на подсудимого или монстра; она смотрела на него как на человека, который только что совершил досадную, глупую ошибку, просто потому что не подумал о чувствах другого. — В неё был влюблен маньяк не лучше тебя, — продолжала она, садясь обратно за стол и пододвигая к себе чашку. — Я о Самуэле. Так он хотел показать ей свою любовь. Как он это видел — через хаос, через принуждение. Она достаточно натерпелась в этой жизни, Габриэль. Не надо добавлять. Она говорила с ним без надрыва, без обвинений. В её голосе звучала печальная, почти родственная близость. Она не разжевывала ему мораль, как Питер; она говорила с ним как с равным, как с тем, кто способен понять тончайшие материи человеческих судеб, если только перестанет любоваться своими шрамами. — Она ничего не знала о тебе до сего дня, — Клэр вздохнула. — Просто знала, что ты друг Питера, который её спас. Что вы соседи, что он помогает тебе с жильем и вы снимаете этот дом вместе. А я... я просто племянница Питера, которая иногда заходит в гости. Это была красивая, чистая картинка, Габриэль. Единственная чистая вещь в её памяти о том кошмаре. Габриэля поразила эта грусть. Это была не ярость Питера, которая привычно ставила его на место, а тихое, человеческое разочарование. Клэр не считала его прогресс нулевым. Она не думала, что он «всё тот же Сайлар». Ей просто было искренне жаль, что он разрушил этот хрупкий мир Эммы своей неуклюжей выходкой про Менгеле. — Ты не монстр, который сорвался, — добавила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты просто... запутавшийся человек, который расстроил гостью. И это расстроило меня. Потому что я думала, что ты уже перерос потребность бить посуду, когда тебе страшно. Габриэль почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Это было хуже, чем гнев Питера. Это было признание его человечности через его же слабость. — Я не хотел её обидеть, — тихо произнес он. — Я просто... я испугался того, как легко она предложила мне скальпель. — Я знаю, — кивнула Клэр. — Но метанойя, о которой мы говорили... она не в том, чтобы бояться инструментов. Она в том, чтобы уметь взять их в руки и не превратиться в то, чего ты боишься. Ты ведь понимаешь, что Питер прав в одном? Ты прячешься за своим прошлым от будущего. Но Эмма... она предложила тебе не работу. Она предложила тебе доверие. А это самый редкий ресурс в этом доме. Она встала, медленно убирая тарелку Эммы со стола. — Питер остынет. Он злится, потому что любит тебя — по-своему, мучительно, как человека, которого он вытащил из петли. А Эмма... если ты действительно хочешь этого «деятельного раскаяния», ты найдешь способ вернуть ей ту чистую картинку. Без Менгеле. Без «Хорошего места». Просто как человек человеку. Она коснулась его плеча, проходя мимо — мимолетный, почти невесомый жест. — Иди к ним, Габриэль. Или не ходи. Но перестань вести себя так, будто ты — центр Вселенной, пусть даже и темный её центр. Иногда ты просто парень, который испортил ужин. Исправь это. Габриэль остался один в столовой. Часы на стене продолжали свой ход, и теперь этот звук не казался ему тиканьем бомбы. Это было просто время. Время, которое всё еще принадлежало ему, и которое он — впервые за долгое время — захотел потратить не на ненависть к себе, а на то, чтобы просто загладить вину перед женщиной, которая умела видеть музыку.