Инерция поломки. Том 2.

Слова Клэр и весь этот день оглушили его так, как не оглушал ни один разговор за все пять лет этого добровольного затворничества. Габриэль остался сидеть в пустой столовой, окруженный призраками недоеденного ужина. Тишина дома, обычно казавшаяся ему защитным коконом, вдруг стала разреженной и холодной. Он задумался о том, что швырнул ему в лицо Питер. О «нарциссизме вины». О короне из терний, которую он сам водрузил себе на голову и поправлял каждое утро перед зеркалом. А что, если Питер был прав? Эта мысль пронзила его, как тонкая игла, проходящая сквозь часовой механизм. Все эти годы он упивался своим падением. Он превратил свое раскаяние в эстетику. Каждый раз, когда он смотрел на свои руки и видел на них невидимую кровь, он чувствовал не только ужас, но и извращенное удовлетворение от масштабности своего злодейства. «Я — Сайлар. Я — Доктор Менгеле. Я — то самое великое зло, которое Питер Петрелли решил спасти». Он вспомнил лицо Мэтта Паркмана в том подвале. Мэтт хотел, чтобы он страдал, и Габриэль охотно принял это страдание, сделав его своей новой личностью. Он осознал, что за эти пять лет он ни разу не попытался стать просто человеком. Он был либо Монстром, либо Великим Кающимся. В обоих случаях он оставался в центре сцены. Он был протагонистом собственного ада, режиссером своей пытки. Он вспомнил Чарли. Тот момент в кафе, когда он впервые почувствовал, что может быть кем-то другим. Он спас её тогда, но даже тот акт спасения он позже использовал как топливо для своей ненависти к себе — мол, посмотрите, какой свет я в себе погасил. Он коллекционировал свои грехи, как когда-то коллекционировал способности, бережно раскладывая их по полочкам памяти, смазывая их маслом своей вечной скорби. А Эмма... Эмма предложила ему нечто ужасающее в своей простоте. Стать винтиком. Стать функциональным. Стать одним из многих врачей в белых халатах, чьи имена забывают через неделю после выписки. Она предложила ему будничность. «Трусость», — эхом отозвалось в голове слово Питера. Габриэль закрыл глаза. Он вспомнил Самуэля Салливана. Тот тоже был рабом своего величия, он строил свой мир из песка и обид, прикрываясь любовью к Эмме. И сейчас Габриэль понял, что он делал то же самое. Он строил свой мир из вины, прикрываясь уважением к Питеру и Клэр. Он использовал их присутствие как доказательство своей исключительности: «Смотрите, я настолько важен, что сама Клэр Беннет тратит свою молодость на присмотр за мной». Это открытие было болезненнее любой физической раны. Его «бездеятельное раскаяние» было высшей формой эгоизма. Он встал. Ноги казались налитыми свинцом. Он подошел к окну и увидел в отражении стекла не Сайлара и не Менгеле. Он увидел мужчину с пустым взглядом, который пять лет занимался тем, что любовался своими руинами. Клэр была права: ему не надо было ничего разжевывать. Он понял всё. Его срыв на ужине был не защитой своей совести, а защитой своего комфортного, величественного страдания от посягательств реальной жизни. Он испугался, что если он начнет лечить людей, если он станет «доктором Греем», то Сайлар окончательно исчезнет. И вместе с Сайларом исчезнет та исключительность, которую он так лелеял. Ему стало тошно от самого себя. Не от убийств, совершенных в прошлом — к этой тошноте он привык, — а от той лжи, которой он кормил себя последние пять лет. Он вспомнил пророчество Анжелы. Один в окружении осколков. Она была права, но не потому, что мир отвернулся от него. А потому, что он сам выстроил стену из этих осколков, чтобы никто не мог коснуться его настоящего «я» — того, которое не является ни богом, ни дьяволом. Того, которое просто боится быть бесполезным. Габриэль глубоко вздохнул, расправляя плечи. Ощущение «оглушенности» начало сменяться трезвым, ледяным спокойствием. Если метанойя — это вспышка, то сейчас в его сознании перегорел старый предохранитель. Корона из терний свалилась, и под ней не оказалось ничего, кроме обычной, человеческой ответственности. Он вышел из столовой. Он не знал, что скажет Эмме. Он не знал, как посмотрит в глаза Питеру. Но он точно знал, что «доктор Менгеле» только что окончательно умер. Остался только Габриэль Грей, которому предстояло сделать то, чего он боялся больше всего на свете: признать, что он больше не является главной трагедией этого мира.