Инерция поломки. Том 2.

Эта мысль пришла к нему внезапно, словно холодный сквозняк из приоткрытого окна, и заставила его замереть в дверях. Для него время было абстрактной величиной — он был заперт в вечном, застывшем совершенстве своих клеток. Для Клэр время тоже было лишь цифрой на бумаге, декорацией, которая менялась, не затрагивая её сути. Питер, способный перенять его бессмертие или её регенерацию, тоже находился в этом круге «избранных». Они могли бы сидеть в этом доме столетиями, обсуждая метафизику и философию, пока горы вокруг не превратились бы в песок. Но мир снаружи не обладал этой роскошью. Габриэль вспомнил Эмму. Её лицо, на котором — если присмотреться — уже начали проступать едва заметные линии у глаз. Она была врачом, и она, как никто другой, знала цену каждой секунды. Для неё пять лет не были «этапом ремиссии» или «экспериментом по сожительству». Это была огромная часть её единственной, конечной жизни. И он отнял пять лет у Питера и Клэр. Да, они могли жить вечно, но люди, которых они любили, не могли. Каждый час, проведенный Питером в роли надзирателя за Габриэлем, был часом, украденным у кого-то другого. У кого-то, кто старился, болел и умирал, пока Питер «тратил» себя на спасение души, которая сама не хотела спасаться. Габриэль вдруг осознал чудовищный масштаб своего эгоизма. Он не просто убивал людей в прошлом — он продолжал пожирать их время в настоящем. Он был паразитом на их вечности. Он заставлял их тратить самое дорогое, что есть у живых существ, — возможность быть с теми, кто уходит — на обслуживание своего бесконечного самобичевания. — Пять лет... — прошептал он, глядя на свои часы. Он всегда гордился тем, что понимает время, что чувствует его ритм в каждом тиканье механизма. Но он понимал время только как инженер. Как философ. Он никогда не понимал его как смертный. Для Чарли время закончилось. Для его матери оно закончилось. Для миллионов людей оно шло с неумолимой скоростью. А он запер двух людей в этом доме, превратив их жизнь в бесконечный «день сурка», просто потому что ему было страшно выйти за порог без конвоя. Это было его настоящим преступлением последних лет. Не «Сайлар», не «Менгеле», а эта тихая, респектабельная кража чужой жизни. Он вспомнил, как Клэр говорила о Самуэле. Самуэль хотел подчинить время Эммы себе. Габриэль сделал то же самое с Питером и Клэр. Он сделал их заложниками своей вины. «Я не просто в аду, — подумал он. — Я — черная дыра, которая втягивает в себя их свет, их годы, их шансы на нормальное счастье». Эта мысль выгнала его из дома. Ему стало невыносимо находиться в этих четырех стенах, которые он так долго называл своей крепостью. Он вышел на крыльцо. Воздух Вермонта был резким и свежим. Внизу, в саду, он увидел две фигуры. Питер и Эмма сидели на скамье. Они не говорили — Эмма просто смотрела на звезды, а Питер сидел рядом, опустив голову на руки. В их позах было столько усталости, что Габриэлю захотелось закричать. Это была не физическая усталость. Это была усталость людей, которые слишком долго несли чужую ношу. Он медленно спустился по ступеням. Трава под его ногами хрустела, напоминая о том, что природа подчиняется законам распада и обновления. Только он один был неизменным, застывшим изваянием в этом мире перемен. Он подошел к ним. Питер не поднял головы, но Эмма почувствовала его присутствие и обернулась. В её взгляде не было злости — только та самая тихая печаль, о которой говорила Клэр. Габриэль остановился в нескольких шагах. Он не стал прибегать к философии. Он не стал вспоминать «Хорошее место». — Питер, — тихо сказал он. Питер поднял на него глаза. В них была пустота. — Я понял, — Габриэль сглотнул ком в горле. — Я понял, что я у вас украл. Не прощение. И не доверие. Я украл ваше время. Он повернулся к Эмме и начал жестикулировать. Его руки двигались медленно, почти торжественно. «Я согласен», — перевел Питер, и в его голосе прорезалось изумление. Эмма вскинула брови. Она смотрела на Габриэля, пытаясь понять, не очередная ли это игра. «Я пойду в больницу», — продолжал Габриэль. — «Не потому, что я этого достоин. А потому, что это единственный способ перестать тратить время Питера и Клэр на мою охрану. Я должен начать отдавать долги тем, кто смертен. И начать прямо сейчас». Он посмотрел на Питера, и в этом взгляде больше не было вызова или просьбы о жалости. — Отпусти меня, Питер. Не из этого дома — отпусти меня из своей головы. Иди живи свою жизнь. Я больше не буду твоим проектом.