Озеро Альпайн

They said all teenagers scare the living shit out of me

They could care less as long as someone'll bleed

So darken your clothes or strike a violent pose

Maybe they'll leave you alone, but not me

Teenagers - My Chemical Romance

Зимой чистое небо всегда кажется бесконечно синим, особенно в горах. Оно звенит и искрится, подобно хрусталю или тысяче мелких льдинок, и если смотреть в него слишком долго, задрав голову – закружится голова. За ночь подтаявший на солнце снег схватился хрустким настом, превращая узкие тропинки в настоящие горки – по таким уже не побегаешь, даже если ты смельчак или сорвиголова. Но Финни всё равно бежит. Так быстро, как может. Холодный воздух дерёт горло. Каждый вдох – болью в лёгких. Нога проскальзывает по льду, и парень сдавленно матерится, прокатываясь на заднице по склону. За расступившимися деревьями – гладь замерзшего озера. Она кажется совсем чёрной отсюда, словно провал в пустоту, и сейчас, вместе с ослепительно ярким снегом это выглядит чем-то зловещим, словно в дурном сне, оставляющим горький осадок на утро. Финни царапает ладони осколками наста, вскакивает. Позади слышатся окрики, суетной топот ног и скрип снега, но тормозить сейчас нельзя. Он же себе не простит. Дети часто совершают глупости, чтобы доказать остальным свою взрослость. Здесь, в лагере, это особенно заметно – много ребятни, любящей задирать друг перед другом нос, и ты хоть зачитайся нотациями и проповедями. Иногда глупости становятся опасными. Иногда – смертельными. Об этой глупости он узнал случайно, краем уха услышал разговоры ребят старшей смены. О том, что Билли слишком нюня, чтобы на самом деле рискнуть своей шкурой. Должность вожатого не позволяет бить лица обнаглевшим мелким утыркам, но встряхнуть тех за грудки и хорошенько напугать, чтобы получить больше информации, она не мешает. Поплавок, что ставят в местах широких прорубей, пока те не подмерзнут окончательно, среди малолетних идиотов почему-то теперь считается символом смелости. Всю прошлую неделю на озеро нельзя было выходить – слишком тёплая погода настораживала, истоньшала лёд, и до следующих сильных морозов не стоило ждать катания на коньках. А Билли пошёл. И кто-то из гуляющих по берегу ребят увидел, как тот провалился. И потому Финни бежит. Даже если дальше бежать придётся по тонкому льду. Билли лежит животом на краю обломившейся полыньи, разросшейся на месте проруби, с посиневшими губами и в темной от воды куртке. Лёд под ногами трещит, и Финн падает на колени, ползёт к краю. У берега собираются зеваки, но взгляд парня сосредоточен только на вытянутых бледных руках парнишки, что цепляются за ледяное крошево. Нужна веревка, а у Блейка нет даже ремня в джинсах. А его подопечный в шаге от того, чтобы уйти под воду с головой. – Если мы оба выживем, я тебя прибью, блять, тупоголовый. Финни вытягивается во весь рост, царапает оголившийся живот о лёд. Удерживает холодные ладошки Билли, пока не слышит взволнованный голос Мандо совсем рядом. Адреналин пульсирует по венам вместе с кровью, и Блейк очухивается только когда уже стоит на берегу, сжимая ладонями горячую кружку с чаем, и пытается разжать сцепленную намертво челюсть. Он бы предпочёл косячок вместо чая. – Если бы парнишка провалился, то его бы не нашли, – кто-то из взрослых говорит совсем тихо, но и этого достаточно, чтобы услышать, – здесь быстро уходят под воду. Кажется, даже ходили слухи о том, что здесь водятся призраки. Но то были лишь страшилки, что дети рассказывали друг другу, сидя около костра. Дети любили преувеличивать. А взрослым приходилось разгребать последствия их “страшилок”, когда очередной ребёнок уходил в лес, или, вот, на замерзшее озеро, лёд на котором грозился проломиться в любой момент. Снежинки кружат вокруг, оседают на одежде, и также вокруг кружатся взрослые, которые проверяют Билли на предмет обморожения, снимают с него мокрую куртку, накидывают другую, кажется, кого-то из вожатых. Альберт в этом не участвует. Детей он едва ли любил, скорее просто терпел. За исключением одного. Руки чуть мёрзнут, и он по привычке прячет их в карманы жилетки. "Ебучие дети" вырывается изо рта Финни облачком пара, но в суете и толкучке из, кажется, всех взрослых лагеря, его слова как капля в море. Закурить хочется всё сильнее. – Вожатые обычно обожают детей, – Альберт останавливается рядом с Финни, единственным, кто не носится вокруг, мельтеша перед глазами. Он точно станет героем дня, Шоу не сомневался – после такого шептаться будут долго. Детям только повод дай, а тут целое приключение, пусть и вероятность смертельного исхода не была равна нулю, – рад, что хоть у кого-то тут присутствует здравый смысл. Потому что слушать того же Мандо, который готов был часами говорить о том, какие прелестные “детишки” собрались в лагере, было невозможно. Словно идеальная картинка из брошюры, одной из тех, что волонтёры “Озеро Альпайн” раздавали в церквях. До этого с Финни они особо не контактировали – “Дикий Билл” не был вожатым, пусть и спал с ними в одном домике (не всегда для каждого работника хватало отдельного места, к тому же ему сделали скидку на возраст – он переступил порог восемнадцати всего пару месяцев назад). К тому же, “Билли” не был особо социальным. Финни всё же отпивает глоток от горячего чая, морщится – в тот намешали каких-то "успокаивающих" трав, и теперь он вяжет во рту, противно горчит, обжигая язык. Единственная по-настоящему успокаивающая трава лежит у него во внутреннем кармане куртки, перемотанная газетной бумагой. Пальцы всё ещё мелко подрагивают – думать о том, что тело Билли могло бы пробыть подо льдом до самой весны, не хочется. Он и так будет видеть это в кошмарах, кажется, на пару с Гвен. Семейная предрасположенность к психическим расстройствам, мать её. На чужие слова парень реагирует чуть заторможенно, не понимая сначала, что обращаются к нему – его пару раз ободряюще хлопнули по плечу, а противная Барб попеняла, что Финни подверг опасности ещё и себя, а после оставили в покое, посчитав, видимо, что поощрять самоубийтвенную смелость не стоит. Мелкотня, конечно же, косилась с восхищением. Финни поднимает тяжелый, тёмный взгляд на парня перед ним – тот заметно выше, так, что приходится задирать голову. Он смутно знаком: в общей комнате вожатых они спали почти в разных углах, и оба, видимо, были достаточно нелюдимы, что бы особо не пересекаться. – Они садятся на шею, если ты их слишком сильно любишь, – взгляд цепляется за чужие длинные патлы: девчонки бы точно обзавидовались, – а потом идут топиться. По спине снова пробегают мурашки – Финни всё ещё чувствует мёртвенно холодные ладошки Билли в своих. – Тебе бы перекурить вдали от всего этого, а то еще немного, и бросишься на кого-нибудь, – Альберт не был слепым. Скорее наоборот – он имел привычку наблюдать со стороны. И видел, как “Фенёк” выходил покурить ночью, пока никто не видит, – здесь недалеко есть место, куда никто не ходит. Это лишь немного похоже на дружеский жест, на попытку заиметь общую тайну, как имели их некоторые дети в лагере, вместе убегая в лес, когда вожатые не видели. Финни уже собирается щетиниться, защищаться – он был уверен, что его ночные вылазки остаются незамеченными. Здесь и сигареты то были запрещены, а уж скрутки, которыми баловался парень, и вовсе приравнивались к смертному греху. Собирается, но, почему-то, остывает – покурить было бы и правда хорошо, а рослый пацан перед ним кажется... не дружелюбным, но как кто-то, кто определённо понял бы Финна. Кружка кочует в руки какого-то мальчишки, и Финни кивает в сторону, прося отойти от общей суматохи. – Пошли. Могу поделиться... Ты ведь Билл? – Так патлатого называли другие ребята, но с прозвищами никогда не угадаешь, – кроме меня здесь никто не смог протащить на территорию запрещенку. Глаз у “Билла” дёргается. Прозвище, которое ему дали дети, никогда ему не нравилось. Он бы вообще предпочёл остаться без клички вовсе – эта традиция казалась ему идиотской. Словно так они делали детям поблажку на их короткую память. А таких поблажек, кажется, набиралось всё больше. И вот дети уже не слушаются тебя и бегут туда, где после найдут труп или призрак. – Альберт, – поправляет, отходя от суматохи подальше. Там взрослые пытаются разогнать детей, кто-то кричит, и парень морщит нос, представляя, что подобная суматоха будет ещё пару дней – дети точно не упустят возможность перемолоть эту историю раз за разом в общей столовой, – прозвища только для детей. А еще потому, что он так и не запомнил прозвища кого-либо ещё в этом Богом забытом месте. Альберт был уверен, что несмотря на увещевания той же Барб, да и его матери, это место едва ли притягивало взгляд Господня. Снег хрустит под ногами, проминается, и “Билл” почти не оставляет следов, словно почти и не наступает. Тропа небольшая, совсем недалеко от озера, у которого постепенно расходятся люди, но ведёт к небольшой опушке, на краю которой стоит срубленный пенёк. Вокруг – почти исчезнувшие следы, и видно, что это место было чьим-то. – Хах. Альберт тебе подходит больше, – потому что не может у обладателя таких волос быть простецкое имя типа "Боба". И лицо тоже... как у главного героя мыльной оперы, – я Финни. Блейк. Финну, вообще, нравилось его прозвище, пускай оно и было довольно ленивым. Дети увидели картинку из энциклопедии с большеухой лисицей и сопоставили с именем вожатого. А потом младшие группы начали таскать ему рисунки с желтыми лисятами, несмотря на то, что он едва ли был их любимчиком – тем чаще доставались замечания, крики и легкие оплеухи, чем конфеты и похвала. Только Гвен и баловал, как мог. Финни точно умеет ходить с той же мягкой упругостью, и его ботинки пару раз до краев зачерпывают влажного снега, заставляя морщится – как бы сам Финн не свалился с простудой после такого. В этой части леса он не бывал – деревья как-то по особенному обступают пустую поляну, отделяя её от остального мира. Блейк не к месту вспоминает сказки про фэйри, которые красотой заманивали людей в лес и заводили в волшебные круги, чтобы забрать в своё царство. Идиотская мысль – Альберт, конечно, со смазливой мордашкой, но на потусторонее существо явно не тянет. – Здесь тихо, – Альберт говорит так, словно это объясняет всё, – и остальные почти не ходят вокруг озера. Предпочитают лишь домики с снаряжением да сам лёд. Он и сам по началу вёл себя также. Ходил только куда скажут; следил за братом; иногда играл с детьми в хоккей (единственное занятие, которое не раздражало); чинил технику, когда это требовалось. В общем, был образцовым работником. С одной лишь огрехой. – Ты предлагал поделиться, – улыбка становится тоньше, и Альберт вытаскивает руку из кармана, протягивая к Финни, – я обычно не курю, но за компанию иногда приходится. Мой брат этой дрянью балуется, и уж лучше пусть делает это под присмотром. Присматривать за Максом было не так сложно. Он был глуп, гиперактивен, но слушался своего брата и старался не вляпываться в неприятности. – Ты же не маньяк, что завел меня в лес, чтобы выпотрошить? – Неловко шутит, обходя поляну по кругу, поднимает голову вверх, где макушки деревьев тянутся к высокому небу, – хотя умирать здесь было бы живописно. Финни расстегивает куртку, ёжась – под ней он носит только футболку, в бунтарском порыве заработать пневмонию назло – и вытаскивает несколько тугих скруток из внутреннего кармана. – Держи. Трава, конечно, дерьмовая, но какая есть, – Финни вкладывает в чужую ладонь тонкий сверток из папиросной бумаги, в благодарность за то, что его выдернули из той тошнотворной суеты, – твой брат здесь? Поддерживать скупую беседу получается совсем легко, словно они давно знакомы, и вот так вести беседу кажется чем-то очень взрослым, даже если это чувство в основе своей совсем детское. Чиркает спичка, опаляет подмерзшие пальцы жаром, и Финни старается прикурить оба косяка от одного пламени. И тихо хмыкает, слыша вопрос, что ему задавали довольно часто. – Как тебя вообще занесло в этот лагерь? – Не знаю, видел ли ты меня раньше, но я сюда каждый год ездил, – Финни пожимает плечами, – с одиннадцати. Верующие предки. А теперь за младшей сестрой, вот, присматриваю. Видимо, как и ты. Потому что Гвен была той, кому точно требовался присмотр. Пару раз её уже приходилось ловить в ночнушке на границе леса, с босыми ногами, утопленными в снег по щиколотку. Финни не имел права оставлять её здесь одну. Теперь у них есть небольшой общий секрет, и Альберт делает первую затяжку, стараясь привыкнуть к запаху. Сколько бы скруток не скуривал Макс при нём, а запах всё равно был странный. – Ага. Родители увидели брошюру в церкви и решили, что нам с братом стоит “развеяться”, – к тому же, Макс обожал путешествия, ему всегда нужен был повод свалить из дома в поисках приключений. И подальше от нравоучений матери, – В прошлом году вместе были “детьми”, хотя я уже был для этого староват. В этом мне позволили устроиться ремонтником. Лишние руки им всегда нужны. Лишние и дешёвые. У лагеря, кажется, иногда возникали проблемы с финансированием. А Альберт, пусть и был молод, хорошо разбирался в технике. Всякие курсы тоже были поводом свалить из дома, подальше от скандалов и жуткого подвала, ремонт в котором, кажется, не делали веками. Дым от скруток повисает между ними завесой, вокруг кружатся редкие снежинки, слетающие с еловых ветвей. Возможно, это небольшое “происшествие” хоть в чём-то было полезным. Теперь у них обоих будет кто-то, с кем можно поговорить, а не только семья, о которой надо заботиться. Иногда подобное утомляет. Особенно, когда твой младший сиблинг любит влипать в неприятности. Макс, кажется, искренне был заинтересован в том, чтобы раскопать историю лагеря вплоть до постройки в надежде найти страшные секреты. – Мы, видимо, были в разных группах. Я бы тебя запомнил. Потому что Альберт казался неприметным только тогда, когда к нему не приглядываешься. Теперь Финни знал, что будет замечать Альберта везде, куда бы ни пошёл. Он и сейчас то и дело кидает короткие и случайные взгляды. Потому что его новый знакомый интересный, и есть в нем что-то, от чего по спине бегут мурашки. Он не боится, что парень окажется для него "плохой компанией". Финни уже был худшей компанией из возможных на территории лагеря, это все знали. Так что не ему тут стоит волноваться. – Значит, в проводах шаришь, – короткий и небрежный комплимент. – Круто. – Может, наши мелкие могли бы подружиться, – ещё одна затяжка, так, что обжигает пальцы, – Тогда бы и проблем стало бы меньше. Правда я не уверен, что они не доставят ещё больше проблем вместе. Финн затягивается глубоко, почти не выпуская дым из лёгких. Говорят, так вреднее, но кто бы этих умников слушал. Он покупает травку на те гроши, что получает на подработке вроде этой, так что скуривать он её будет максимально эффективно. Так хоть немного спокойнее. И никто из парней-вожатых не получит по лицу кулаком за косой взгляд. Финни щурится от дыма, притушиваяет бычок о ствол дерева: – Гвен немного нелюдимая, – или её сторонятся из-за лунатизма и глупых фантазий, но Финни надеется, что сестра сознательно не общается с этими тупыми курицами её отряда, – но может и подружатся. Детям с этим легче. Альберт тихо фырчит, заправляет прядь волос за ухо, докуривая скрутку одной затяжкой, а после бросая ту под ноги и затушивая её носком ботинка. Мусорить не хорошо, но тут не найдут. Не нашли бы и тело, если бы кто-то из ребят решил пройтись дальше территории лагеря. – Пойдём? А то ещё и за нами охоту начнут, как за тем идиотом, что выперся на озеро. Улики в виде огарка Финни закапывает в снег, взъерошив слой наста, на всякий случай, и поднимает взгляд ровно в тот момент, чтобы зависнуть, глядя на длинную русую прядь между чужих пальцев. Черт, да даже у Вэнса из их района патлы не настолько... Финни кивает, засовывая руки в карманы, первый спускается к утоптанной тропинке, неловко проскальзывая в своих совсем летних кроссовках. Народ уже разошелся – никто не хочет мерзнуть лишнее время, если всё интересное уже закончилось. Он уверен, что их бы не стали искать и спасать с таким упорством – как только ты перестаешь быть "ребенком" здесь, о тебе куда меньше пекутся и заботятся. Да и не только здесь – во взрослую жизнь тебя выпинывают, как подросшего щенка, что перестал быть милым зверьком и начал кусать руки. Финни, вот, кусал, как самая невоспитанная и дикая собака. И получал от отца, пока не начал бить в ответ. На половине пути к столовой – после забега по холоду есть хочется просто невозможно – на него налетает Гвен. Как маленький ураган с двумя косичками. Финни чуть скованно приобнимает её в ответ, треплет по голове, заметно смягчаясь в присутствии девчушки. – Всё хорошо, я живой, видишь? Гвен шмыгает, уткнувшисьв его куртку, а после поднимает на него взгляд припухших глаз. – Я же говорила сто раз, что видела Билли подо льдом во сне вчера, но ты сказал, что это просто сон и... Её голос затихает, и Финни поджимает губы. Они не говорили про сны на полном серьёзе. Потому что стоит отцу узнать, и Гвен окажется там же, где мама – в лечебнице и на таких тяжелых препаратах, что не будет узнавать никого из родных. Такого для своей сестры он точно не хочет. Девчушка перед ними совсем крошечная – явно младшая, притом хрупкая. Альберт смотрит оценивающе, выявляет семейное сходство – форма глаз, линия челюсти, волосы, пусть у Финни те и завивались. Альберт почти завидует. У них с Максом не было столь явных общих черт, даже цвет волос отличался. Слух сразу же цепляется за чужие слова. Сны, значит… Дети часто выдумали то, чего не бывает. Еще чаще это становилось проблемой взрослых. Или старших детей, на которых этих детей спихивали. Альберту почти жалко Финни – Макс тоже не был спокойным, но хотя бы не выдумывал никаких снов, из-за которых старшему Шоу приходилось бы краснеть перед другими. Разве что пару раз упоминал о том, что старый телефон в подвале, давно не работающий, звонит. Альберт тоже слышал. Но предпочитал этого не замечать. Он же не псих какой-то. Перед тем, как разгорится спор (потому что Гвен едва ли была послушной и короткой), Финн поворачивает её к Альберту за плечи, кивая на нового знакомого. – Гвен – Альберт, Альберт – Гвен. А теперь греться и обедать, а то я коньки скоро отброшу. – Приятно познакомиться, – Альберт тонко улыбается, прячет руки, пахнущие травкой, в карманы, – обещаю теперь присматривать за твоим братом, чтобы он не попадал в неприятности. Теперь в неприятности они будут лезть вместе. Два щенка, сбившихся в небольшую стаю. Может, так будет легче пережить эту круговерть снега, игр, каких-то обязанностей, о которых ты не просил. Видимо, их родители вместе хотели избавиться от своих детей хоть на какое-то время. Видимо, чего-то общего у них оказывается всё больше. – Финну явно не хватает друзей, – Гвен совсем по-девчачьи хихикает, а после бойко смотрит на Альберта, задрав голову, и растрепанные волосы подсвечиваются солнцем, как цыплячий пух, – я каждый вечер просила Иисуса, чтобы он прислал брату хорошего друга. Так что я буду за тобой следить, и все Нму рассскажу. Финн подкатывает глаза и дергает сестру за косичку, за что получает болький тычок в бок. Безмолвная шутливая драка продолжается ещё некоторое время, пока парень не поднимает руки в знак полной капитуляции. Девчушка убегает чуть вперёд, румяная и довольная, прыгает по чужим большим следам в снегу с краю утоптаной дорожки, и Финни незаметно мрачнеет, наблюдая за ней. Тема со "снами" и "видениями" выводила его из равновесия на раз-два. Потому что это не было чем-то смешным или интересным, не было "забавной причудой". В следующий раз сестренка, как мама, может оказаться на крыше дома в полночь. В одной ночнушке, на следующий день после того, как сосед насмерть разбился, упав при укладке новой черепицы. Потому что она "хотела с ним поговорить". Потому что "он зовёт меня, и я не могу спать". Давящее, как свинцовые плиты, удушливое чувство страха осталось в сознании ярким отпечатком, как тавро. Сейчас Финни вырос, а мама постарела и будто истончилась, подобно призракам, которых она видела, запертая в лечебнице, где они исправно её навещали и даже иногда звонили. Финни задирает голову к верхушкам деревьев, в непонятной, прицепившейся с детства привычке, набирает полную грудь холодного, вкусно пахнущего елью и снегом воздуха, прогоняя остатки дурмана, от которого начало подташнивать. До столовой идти недолго. Та находилась в центральном здании, совсем недалеко от домиков вожатых и детей, и куда дальше от домиков остальных работников. Снег хрустит под ногами, но тут его куда меньше – работники убирались вовремя, да и таких снегопадов, как в прошлом году, пока что не наблюдалось. Идут они молча, и Альберт то и дело кидает взгляды на Финни, словно пытаясь считать, как правильно ведут друг с другом себя родственники. У них с Максом едва ли получалось находить общие темы, но тот почти всегда крутился около старшего брата. Как и Гвен, судя по всему. Около столовой вертятся дети, все шумят, и Альберт морщится. Пока из коридора не выскакивает Макс, с неизменно глупой улыбкой. – Я уж думал, что ты станешь новой страшилкой этого места, – парнишка смотрит шальным взглядом, – призрак работника донимает детей или что-то типо, знаешь, как Джейсон Вур… Поток слов Альберт перебивает легко – щёлкает брата по носу, отчего тот недовольно морщится. Совершенно по Шоу-ски. – Макс, это Финни и Гвен, – парень кивает на своих спутников, – это Макс. Совсем низко над головой пролетает снежок, и Финни оборачивается, чтобы кинуть злобный взгляд на шутников, что тут же разбегаются – от Финни даже самая мелочь могла получить подзатыльник за наглость. А после самый лучший в мире вожатый с удивлением смотрит на мелкого Шоу, чуть придурковатого, но доброго парнишку из его отряда, пытаясь понять, про что тот опять болтает. И Финни слишком долго складывает два и два, кляня себя последним идиотом. Потому что мелкого Шоу зовут Макс, и Финни краем уха слышал, что у него здесь работает кто-то из семьи. Как он и отметил раньше – Альберта легко не заметить, если ты не обращаешь на него внимания целенаправленно. Или просто Блейк невнимательный к своим подопечным идиот. Барб, кажется, называла его словами и покрепче этих. – Мы с Максом знакомы, – взгляд Финна более чем выразительный, потому что косяков за мелким Шоу числилось достаточно, – расскажу тебе пару веселых историй на досуге, о которых ты точно не знаешь. Гвен протягивает ладонь для рукопожатия, и вместо приветствия говорит: – Я тоже смотрела ужастики втихую, пока все спали. Финни возводит очи горе, никак не комментируя – с Гвен спорить почти бесполезно. А после салютует вожатой соседнего отряда, что привела его подопечных на обед – сам он бы физически не успел. Альберт смешливо жмурится, уже представляя сколько “нового” он узнает о своем младшем брате. Тот постоянно лез куда не просят, и не сосчитать сколько раз это ему аукалось – иногда отцовским ремнём, иногда – переломами. Но несмотря на всё это Макса Альберт всё равно любил. Не мог не любить. – Буду рад послушать. Коротко, словно не желая мешать тому небольшому мостику, что настраивался между младшим Шоу и младшей Блейк. Им обоим нужен был кто-то, ведь, судя по всему, что у Гвен, что у Макса были проблемы с социализацией. Альберту было сложно понять это – ему и одному было неплохо. Иногда даже хорошо. Натягивать на губы приветливую улыбку порой сильно утомляло. – Мандо разрешает вожатым есть на кухне, если в зале слишком много народу, – парень оборачивается на Альберта, как только заканчивает считать по головам своих цыплят, – только этих усажу, они и без меня смирные. Потому что, за исключением отдельных кадров навроде Билли, румяного и довольного сейчас, будто Финн не пытался спасти его от утопления почти двумя часами ранее, его подопечные были достаточно дрессированными и напуганными, чтобы не бросаться едой и не драться в столовой. Внимания одного дежурного вожатого будет с лихвой. Альберт вслушивается в слова Финни, кивает, совершенно ничего не имея против компании человека, который хоть немного понимал его. Взгляд цепляется за парнишку, которого вытащили из озера, и глаз, кажется, дёргается второй раз. Парень не любил непослушных детей. Исключением был только Макс, которого спасала кровь Шоу. И особенно сильно Альберт не любил детей, которые намеренно нарушали правила. – Надеюсь, что сегодня больше ничего не произойдёт. Улыбка выходит кривоватой. Когда все усажены, в том числе и Гвен с Максом, которые садятся рядом, Альберт кивает Финни на дверь кухни. За этими дверьми было куда жарче – печи работали исправно. И куда спокойнее.