Озеро Альпайн

Утро в “Альпайн” всегда начиналось с суеты и гомона. Поднять детей, построить всех, пересчитать, провести зарядку (руководство лагеря искренне верило, что это помогает сплочению коллектива, а на деле лишь сплотило детей в отлынивании), отвести на завтрак и желательно не потерять ни одной головы. После происшествия с Билли за детьми присмотр требовался ещё более чуткий. Словно отведи от них взгляд, и кто-то затеряется в лесах или упадёт в прорубь. Альберт в очередной раз благодарил руководство лагеря за то, что он был ремонтником, а не вожатым. Потому что возиться с детворой больше, чем надо, он бы не выдержал. К сожалению (или к счастью, Шоу ещё не решил) он подружился с Финни Блейком. И теперь приходилось ждать, пока тот закончит со своими “утятами”, передавая их на попечение кому-то из взрослых, кто занимался кружками. Альберт, если честно, не совсем понимал смысл некоторых из этих кружков. Чтение Библии по вечерам, например. Но что поделать – лагерь всё ещё оставался религиозным, даже если часть детей не верила в Бога, в отличие от их родителей. “Билл” поправляет ремень на поясе, направляясь к одному из домиков, в которых ночевали работники. Кажется, генератор около него барахлил – свет не работал. То, что за ним увязался Блейк, не раздражало. Скорее наоборот, потому что рутинная работа иногда утомляла. Как и работники лагеря, потому что с той же Барб и её мужем Кеном разговаривать было просто нереально. Финни сбежал от своих подопечных, как только вручил их в руки более взрослым и ответственным – он не был одним из тех вожатых, что хвостом таскаются за своим отрядом. Большую часть этих мелких придурков он предпочитал не видеть как можно дольше. И теперь у него было с кем проводить время. Альберт был интересным. И таким же нелюдимым, как и сам Финни, отстраненным от суеты лагеря. Они держались отчужденно, но прибились друг к другу. Финн опасался говорить "дружба", но теперь проводил с Альбертом почти весь свой день. Снег хрустит под ногами, проминается, оставляя следы. Альберт ловко заплетает волосы в низкий хвост, чтобы ты не мешались. – На самом деле ничего интересного в моей работе нет, – хмыкает тихо, сворачивая за домик, – но возможность свалить подальше от детей всё же радует. На улице морозно и ясно, и с каждым выдохом изо рта вырываются густые завитушки пара, а щеки покусывает холодный воздух. Финни приходится делать широкие шаги, чтобы не отставать от высоченного Шоу, хотя сам Блейк едва ли был низким. – Куда интереснее, чем утирать сопли мелочи, – Финни смотрит на длинные, стянутые резинкой пряди с непонятным выражением лица, но успевает захлопнуть рот до того, как Альберт мог бы заметить, – и куда полезнее. Сам Блейк едва ли понимает, чем занимается Шоу, да и не просит объяснять, предпочитая не лезть под руку. Только расхаживает рядом, чтобы не мерзнуть, протаптывает хрусткий снег вокруг. – Недавно видел, как наши мелкие отираются вместе, чем-то докучали Мандо, – Финни тихо хмыкает, прислоняясь спиной к стене домика, чтобы не привлекать внимания, и прячет подстывшие ладони, скрестив руки на груди, – как бы не натворили ничего вместе. Потому что зная Макса (который теперь, правда, был осторожнее – Финни без зазрения совести стучал Альберту за каждый его проступок) и зная Гвен, которые и по отдельности были такими же проблемными, как и их старшие... что ж, присматривать за ними стоило. Финн вслушивается в тихий гомон лагеря, в свист ветра, спускающегося с гор, уже прикидывая, что после точно уцепит Шоу за собой в столовую – выпросить горячего чая, чтобы согреться. И, может, до этого получиться погреться и по другому – Финни всегда делился своими скрутками, и очень надеялся, что их общение не держится только на этом. Ему плевать, конечно, но было бы неприятно. – Не натворят. Только если выкопают какую-то старую легенду, которую потом решат проверить, – Альберт склоняется над генератором, но от разговора не увиливает, хотя бы потому, что теперь было с кем говорить – раньше он просто оставался в одиночестве, и эта новая переменная в его дне не то, чтобы его сильно напрягала, – дети обожают страшилки. Он даже сам рассказывал парочку, сидя у костра. Вот что, а нагнать жути Дикий Билл умел. – В архивах лагеря ничего такого нет, – парень пожимает плечами, – он же не так давно открылся, легендами так быстро не обрастают. Финни точно знал, что сестра запросто разболтает новому другу о своих "снах". Остаётся надеяться, что вместе они не станут лезть в совсем уж опасные передряги. Да и сны у Гвен почти прекратились, стали блёклыми, будто в акварель кто-то щедро плеснул воды. Тем лучше – был шанс, что это всего лишь детская впечатлительность, которая пройдёт с возрастом. Финн молился за это, пускай и не был верующим. Просто чтобы убедить себя, что он делает всё возможное. Где-то над головами тяжело пролетает птица – бесшумно соскальзывает из кроны высоких сосен, тенью проносясь к открытому чердаку одного из домиков. Финни четырхается, инстинктивно пригнувшись – широкие крылья на мгновение будто и вовсе застилают солнце. – Впервые вижу здесь сову, – старается сгладить собственный испуг – ещё птиц он не боялся, – надеюсь, утащит кого-то из особенно громких, жаль, Барб ей не поднять. Перед домиком, на главной площадке лагеря, слышится детский гомон и крики – кто-то тоже впечатлился. Альберт проверяет генератор на внешние повреждения, подушечки пальцев почти примерзают к поверхности. Взгляд на секунду переходит к птице, скрывшейся на чердаке, и Альберт тихо смеётся. С ели падает крупный пласт снега, поднимая в воздух снежинки. Как бы Шоу не бесился с лагеря, совершенно бесполезного по его мнению, но природа была красивой. Ему нравилось иногда уходить в лес, даже в пещеры, пустые и холодные, в которые не совались даже взрослые работники лагеря. – А вот Феликса вполне может, – Шоу чуть пригибается, отключает генератор, – слышал, что он опять доставал своего вожатого. Проказничал так часто, что начальник лагеря даже его родителям позвонил. Вроде как сделали выговор. В голосе звучало лёгкое отвращение. А может и зависть. Альберту часто прилетало от родителей за его “фокусы”, так что пришлось быстро выучиться на ремонтника, оставив мечту стать фокусником на будущее. Может, летом… Финни едва ли понимает, что делает Альберт, да и не вглядывается особо сильно – техникой он вообще едва ли интересовался. Снежинки путаются в волосах, и парень небрежно стряхивает их ладонью, поводя плечами и морщась – парочка попала прямиком за шиворот. – Феликс... А, этот придурок. Надеюсь, сова отнесет его своим птенцам и его никогда не вернут назад, – парень криво улыбается, – он стукач и нюня. У меня тоже выговор. За подзатыльник. Потому что едва ли тяжелую оплеуху зарвавшемуся пацану руководство посчитало рукоприкладством. Будто они все не получали дома от особо верующих и "воспитывающих" родителей. Финни пресек это у себя в семье только потому, что лет с шестнадцати отец стал натурально опасаться его то и дело вспыхивающей агрессии – пубертат, копившаяся внутри злость и отчаяние изменили его характер совсем не в правильном ключе. Наверное, поэтому с Шоу было так комфортно – в нем тоже чувствовалось что-то неправильное. Будто тщательно прикрытый надлом, проходящий куда глубже души, о спасении которой им то и дело твердят. Пальцы проверяют теплоту генератора, после, когда уверяются, что он остыл, откручивают крышку с топливного бака. Шоу ругается под нос. – Ну просил же следить за уровнем топлива, куда меньше проблем было бы, – Альберт искренне не понимал ,почему взрослые временами вели себя хуже детей, – постой пару минут тут, я сейчас. Шаги парня стали тяжелее, будто бы раздражение придавало ему вес. Он подходит к двери домика, стучит пару раз, ожидая, пока ему откроют, а после просто исчезает внутри на пару минут, чтобы после выйти с канистрой дизеля. – Престарелые придурки. Поможешь? Надо придержать, пока заливаю. Финни успевает выдохнуть несколько облачков пара изо рта, имитируя курение перед тем, как Альберт возвращается. – Они что, не знают, как работает эта штука? – Смешливо приподнимает брови, а после с готовностью протягивает руки, – зато как учить жизни, так они первые. – Языком молоть всегда легче, чем руками работать, – Шоу фырчит, с чужой помощью заливая дизель в генератор, пока индикатор наполненности не указывает, что теперь достаточно. Ещё немного на морозе без топлива, и генератор бы и вовсе не завёлся. Кто-то из ребятни забегает за домик, с громким смехом уходя от града снежков, и вдруг робеет, увидев двух старших с канистрой. Будь у Финни свободны руки, он бы сам залепил в того снежком, чтобы быстрее шевелил ластами и не мешался под ногами. – Вали давай, малышня, пока я твою вожатую не позвал. Кыш. Мальчишка захлопывает рот и бежит назад, подальше от нагоняющей жути парочки, и после с площадки доносится. – Там Дикий Билл и Финник воду в двигатель льют, прикиньте! Блейк грязно ругается под нос. Он точно прибьет кого-то к концу этой смены, и бог ему судья, или как там. Мальчишка, проносящийся мимо, заставляет Альберта поморщиться. Прозвище, абсолютно идиотское, каждый раз вызывало в нём желание отсыпать пару подзатыльников. Единственное, когда “Билли” мог поладить с детьми – это когда вытаскивал их на озеро поиграть в хоккей. В этом он находил своеобразное успокоение. Может, потом вытащит и Финни на лёд. Канистру они вместе опускают на землю, тонкие пальцы ловко закручивают крышку, и Альберт потирает чуть замёрзшие ладони. – Не слушай их, им лишь бы за что-то зацепиться. Большинству из них не хватает отцовского подзатыльника, – он склоняется ниже, отключая все провода, ведущие к генератору, после – переводит рычаг в положение “пуск”, – не представляю, как лагерь ещё не обзавёлся парой трупов с такими инцидентами. Альберт на секунду жмурится, словно представляет, как будут устраивать поиски, если кто-то из мальчишек пропадёт, как найдут следы, но не найдут тело. Останется лишь призрак, легенда лагеря, которую Макс и Гвен могли бы разгадывать. Финни трёт ладони друг о друга, чтобы согреть, невольно копируя чужое движение, а после и вовсе прячет их в карманы куртки, согласно усмехаясь: – Мне казалось, у всех христиан в порядке вещей бить свои детей за проступки, но здесь таких не так уж и много, – потому что тех ребят, у кого есть проблемы в семье, видно, если знаешь, куда смотреть, – мне кажется, до чего-то страшного совсем недалеко – ребята наглеют с каждым годом. Потому что во времена, когда Финни ездил сюда ребёнком, никому бы и в голову не пришло выходить на тонкий лёд или, тем более, подбивать на это других детей. Теперь, после инцидента, за каждым вёлся куда более пристальный присмотр, и даже Блейк, никогда не слывший особо ответственным вожатым, проникся. От одной мысли, что кто-то из ребятни может и правда погибнуть, по телу бежит липкая дрожь. Как бы Финн не относился к детям, никто из них не заслуживал гибели из-за чужой или своей глупости. Ладонь ложится на пусковой шнур, тянет на себя медленно, после – резко. И так пару раз, пока генератор не запускается с тихим шумом. Главное, что работает, а то после пришлось бы в очередной раз ругаться с взрослыми, что ведут себя хуже детей. – Вот и всё, – Альберт прячет ладони в карманы куртки, согревая, – теперь пару минут подождём, пока отогреется, а после можем идти. И, скорее всего, за эти пару минут околеют они сами. После точно надо будет заглянуть в столовую за парой кружек чая. Или чего покрепче, если они смогут уломать Мандо. Работники лагеря иногда выпивали глинтвейн или вино, но лишь после того, как все дети были уложены спать. Финни вздрагивает от голоса Шоу, слишком сильно погрузившийся в свои невеселые мысли, а после чуть заторможенно кивает – двигатель теперь тихо рокочет, привычным и знакомым каждому живущему в лагере звуком. Гвен когда-то сказала, что это как огромный кот, спящий где-то за стенкой. Финну этот звук напоминал рокот далекой летней грозы, той, что прокатывается по горизонту и уносится, отставляя едва заметный запах свежести, приносимый ветром. Лето определённо нравилось ему больше зимы – холодной и колючей, и бедной на зелень. Глаза Альберта тоже напоминают ему две льдинки, но отторжения не вызывают вовсе. – Можем раскурить скрутку на двоих, пока ждем. Жмёт плечами, предлагая уже совсем рутинно. Они не обкуривались вусмерть, просто раз или два давали себе расслабиться и расправить плечи, потому что будни в лагере любого могли довести до ручки. Блейк уверен, что и взрослые не ограничивались одним сладким вином, только стыдливо об этом молчали – как же, признать собственную слабость некоторые не смогли бы и на исповеди. Финни не считал себя лучше их, но хотя бы был честен с собой. Альберт весело фырчит, слыша чужое предложение. Узнай Мандо или кто ещё из работников лагеря, чем они балуются, пока никто не видит, и одним выговором не ограничилось бы. Возможно, их обоих бы уволили, выгнали из этого идеального, как из брошюр места. Только вот Альберт знал, что ничего идеального не бывает. Что за картинкой из журнала всегда скрывается что-то гнилое. Скандал или преступление. Финни выглядывает из-за домика, всматривается в лес – кругом никого, словно в школе, когда ты выходишь в коридор посреди занятий. Взгляд зачем-то останавливается на чёрном проеме открытого чердака, и парень передергивает плечами – от тихой и густой тьмы внутри становится не по себе, хотя он уже слишком взрослый, чтобы бояться темноты. – Никого. Мне потом моих на обед вести, так что решай быстрее, Берти. Шоу бесило прозвище "Билл", так что Финни прилепил более подходящее сокращение. "Дикий Билл Хикок" и правда мало тому подходило – с длинными волосами ходили почти все старшеклассники из его школы, и чем-то выделяющимся это не было. Будь Финни мелочью, он называл бы Шоу "Совой". Или "Зимой". Потому что "Винтер" звучит круто, как у какой-нибудь звезды хоккея – Альберт, кажется, неплохо умел играть. Макс пару раз об этом болтал, но сам Финни ни разу не видел матчи на озере – по своей воле торчать на морозе ради того, чтобы болеть за малышню не сильно хотелось. – Давай. У меня уже руки замёрзли из-за этих идиотов. Улыбка выходит чуть кривой. Шоу подходит ближе к Блейку, возвышаясь длинной тенью над чужой головой. И сразу же тянет ладони к чужим карманам, точно зная, в каком из них находится небольшой пакетик и зажигалка. Они ходили вместе всего несколько дней, но эти несколько дней были хорошими. Разговоры, взаимное желание понять, но не лезть под кожу. Альберт не спрашивал, о каких снах говорит Гвен, Финни – о том, почему Макс иногда смотрит на старшего брата с напряжением. Они просто дружили. А после выяснилось, что они даже живут в одном городе – их дома разделяла всего пара улиц. Шоу не загадывал, будут ли они общаться потом – сложно сказать хоть что-то о знакомствах, что ты заводишь в таких местах. У вас есть общая тайна, то, что помогает не потеряться среди снега. Но не более. Стоит выйти за пределы лагеря , и ты снова в другом мире. В привычном, знакомом. И в этом мире зачастую теряются те связи, что ты нашёл здесь. Финни расстегивает куртку, чтобы достать нужное из внутреннего кармана, и послушно отводит руки, удивленно моргая, когда Шоу сам шарит по его карманам. Сквозь тонкую футболку холодные пальцы кажутся обжигающими, и парень не вздрагивает только усилием воли, разводит руки в стороны, позволяя себя грабить. – А ты не из скромных, – хриплый смешок, и Финни не запахивает куртку, позволяя холодному воздуху кусать кожу – так в голову не лезут тупые мысли. – Потом, так и быть, покажу тебе пару фокусов за то, что ты не даёшь мне сдохнуть от скуки в этом месте. Пальцы вытаскивают скрутку, зажигают ловко, куда ловчее, чем обычно это получалось у Финни. Финни задирает голову, чтобы смотреть в упор – многим от такого взгляда становилось не по себе, но Альберту, кажется абсолютно плевать, какую там реакцию от него ждёт Блейк. – Ты умеешь делать фокусы? Типа вынуть кролика из шляпы или карту из моего кармана? В голосе сквозит смешливое недоверие, потому что, ну, Альберт вряд ли из тех, кто носит смешные цилиндры и вытаскивает из рукава голубей. Облачко пара выходит изо рта, и Альберт провожает его взглядом. А после переводит тот на Финни. Того тоже считали не особо приветливым. Даже агрессивным. И Шоу не спрашивал причину, по которой Блейк ведёт себя так. Просто принимал. Он ведь тоже не совсем нормальный. Финни тоже вытаскивает косячок, зажимает его между губами. А после приподнимается на носках, качнувшись вперёд, и прикуривает от чужой скрутки, придерживая её кончиками пальцев, пока та не начинает тлеть, щипая нос дымом. Парень отодвигается назад с абсолютно довольным лицом, прижимаясь к стене и чувствуя своё замешательство от "обыска" отомщенным. – Если ты умеешь с картами трюки проворачивать, то я точно не буду рубиться с тобой на деньги. – Ловкость рук и никакого мошенничества, – Альберт весело фырчит, наблюдая за Финни. Видеть того расслабленным нравилось куда больше, чем вечно недовольным и раздраженным. Правда, иначе тут и не получалось – когда ты ответственнен за ораву детей, которые то и дело куда-то влипают, – и так и скажи, что струсил просто и не хочешь, чтобы я тебя обставил. Брать на понт – идея так себе, но Шоу не может удержаться. Потому что с Финни было весело. Достаточно, чтобы проводить с ним время вместе. Они даже пару раз зависали на кроватях друг друга. Просто переговариваясь о своем, пока остальные готовятся ко сну. Это создавало ощущение, словно они вдвоем против всего мира. Вдвоем и с Максом и Гвен. Которые тоже постепенно стали общей проблемой. Первая затяжка тут же расслабляет сведенные от привычного напряжения скулы, и Финни прикрывает глаза в почти медитатитвном состоянии. Хиппи точно что-то знали, когда достигали просветления, выкуривая с десяток косяков. Под боком мерно урчит генератор, где-то в вышине шумят верхушки сосен, отряхиваясь от снега, и мир кажется притихшим, будто укутанным в большое пуховое одеяло. Здесь и сейчас Финну спокойно, сейчас можно не думать ни о семье, ни о будущем, только слушать и слышать. Кажется, Финни даже различает дыхание Шоу за треском тлеющей бумаги. Спокойное и медленное, какое бывает только у людей в глубоком сне. Может, после они смогут пересечься снова, вне всей этой магии лагеря, хотя Финн ещё ни разу не продолжал дружить с теми, с кем познакомился здесь – стоило им разъехаться, и больше смысла быть приятелями не находилось. И Блейк как-то перестал пытаться, наверное. Но в этот раз, может, что и выйдет. К мягким, едва заметным звукам прибавляется скрип снега. Шаги. Шоу кидает окурок под ноги, привычным жестом затушив его носком ботинка. И поднимает взгляд ровно в тот момент, как из-за домика выруливает Барбара. – Чёрт, – Альберт чертыхается под нос, прячет окурок под снегом, – привет, Барб. – Барбара, – поправляет женщина, морща нос. Её взгляд перетекает с одного парня на другого, замечает в руках Финни скрутку, и Альберт видит, как у неё краснеют белки глаз, – что вы тут… Блять. Альберт выходит вперёд, прикрывает плечами Финни, словно это могло как-то спасти их положение. Финни хочет ответить что-то язвительное или просто назло повестись на провокацию и уделать Альберта в карты... Но вместо этого почти проглатывает косяк. Барб. Противная и заносчивая тётка за тридцать, настолько показательно верующая, что становилось противно. Финни терпеть не мог эту фальшь, и женщине часто доставались самые колкие из его взглядов и слов. Та платила ему тем же. – Генератор чиним, – спокойно говорит Альберт, словно лёгкий запах можно скрыть словами. Словно Барб не цепляется за что угодно, лишь бы пристыдить, – ещё немного и пришлось бы менять, он почти примёрз. Женщина переводит взгляд на тихо шумящий блок генератора, щурит глаза. Альберт знал, что она терпеть не может детей. И что в лагере у неё ещё работает муж. И представления не имел, в чём был смысл ей работать здесь. Финни осторожно притушивает бычок о стену, обжигая кончики пальцев, и прячет тот в карман куртки. Обоженные подушечки неприятно пульсируют, и парень морщится, зажимает в ладони снег, мокрый от разгоняющегося генератора. Шмыгает потёкшим от холода носом. – Теперь не будете мерзнуть ночью, – Финн выглядывает из-за Альберта, приподнимает брови, – Барбара. Потому что Кен, непримечательный мужчина, работающий с какими-то документами при Альпайне, явно греет свою жену недостаточно. – Таких, как вы, нужно ставить коленями на горох и заставлять молиться, пока не выйдет вся придурь, – женщина плотнее запахивает накинутую на плечи шаль – видимо, вышла из домика посмотреть, что там посмел делать Шоу вблизи дома её святейшества, – о вас, испорченные мальчишки, будет доложено. Финни пожимает плечами и застёгивает куртку. Лично о нем уже докладывали. Только вот за такие деньги (почти отсутствующие – он все будто волонтерили тут) другого вожатого им пока не найти, и Блейк, к тому же, никогда не курил при детях. Барбара поджимает губы, сверкает глазами и уходит прочь. О ситуации она не забудет, конечно. Может, через пару дней или даже завтра их обоих вызовут на ковер – эта женщина любила решать проблемы чужими руками. Финн громко усмехается, стоит двери домика хлопнуть. – Давай зальем воды вместо топлива в следующий раз, а? Холод пойдёт ей на пользу – страдания тела привозносят дух, или как там. – Конченная сука, – Альберт матерится, как только Барбара скрывается за поворотом. Ему никогда не нравилась эта женщина. Не нравилось то, как она верила, что Бог её спасёт. Шоу не особо верил в Бога, но был уверен, что таких людей, как Кен и Барбара, тот бы не спас, – теперь обоих на ковёр вызовут. Парень недовольно кривит губы, опускается на корточки, чтобы быстро подключить к генератору все провода, что отключил до этого. Теперь работать будет, как надо. Если кое-кто вновь не забудет заправить. Словно у Альберта другой работы не было. Шоу хотел бы, чтобы Кен и Барбара просто исчезли. Сейчас лично Финни не готов привозноситься, а потому несколько раз подпрыгивает на носочках, пытаясь разогнать кровь. – Пошли на кухню, у меня сейчас что-то отмерзнет и отвалится, как у сифилитика. До нужного домика они доходят быстро. Внутри столовой пахнет выпечкой и совсем немного – чем-то тёплым, чему Альберт не может найти описания. В столовой никого нет, и это хорошо, потому что от гомона детей уже хотелось повеситься. Шоу слышал даже, что кто-то из взрослых не выдерживал и правда вешался. Или это были просто байки, которые дети так любили сочинять. Шоу было по большей части плевать. Он куда больше любил не байки, а реальные дела, те, что можно было прочитать в газетах, с фотографиями и страшными подробностями. Вот, что на самом деле было интересно. – Скажешь, что сам не курил, и обойдёшься малой кровью. Меня уже палили, мне похер. Они заворачивают на кухню, и Альберт никогда не умел упрашивать, да и Финни из них двоих едва ли можно было назвать примерным, но глаза у того и были, по мнению Шоу, щенячьи. Финни встряхивается, пытаясь согнать с себя озноб, чувствует, как окоченели ноги – пальцы на них не сгибаются вовсе, поэтому сразу же почти жмется к большим печам. И, может, этим и получается разжалобить их сердобольного повара на приготовление чего-то покрепче чая. В итоге получается выпросить глинтвейн, кружки с которым согревают руки. Альберт утягивает Финна за самый дальний столик, поближе к окнам, за которыми уже начинался снегопад. Скоро, вероятно, всех детей сгонят внутрь домиков. Финни старается не опустошить одним глотком свою порцию "крови Господней" цедит медленно, стараясь растянуть удовольствие. Пряности чуть горчат на языке, но и это приятно. Финни задумчиво прожевывает кусочек апельсиновой кожуры, случайно попавшей в кружку, и рассеянно смотрит в окно. Снег сыпет хлопьями, пушистыми и неукюжими, застилает белоснежной стеной пейзаж за окном, и весь мир затихает, словно в уши напихали вату. Не слышно ни ветра, ни скрипа деревьев, ни детских голосов снаружи. Это должно тревожить – не видеть и не слышать, но, может, Финни чуть пьян и чуть накурен достаточно, чтобы не волноваться вообще ни о чём. И он не волнуется – стягивает с себя куртку, когда чувствует, что отогрелся, и ботинки, чтобы подогнуть ноги под себя "по-турецки", благо широкие скамьи позволяют. Ещё один глоток. Горчит на небе бадьяном, но внутри становится тепло. Блейк переводит взгляд на Альберта, и заглядывается, потому что на фоне снега тот выглядит совсем правильно, словно они со стихией слеплены из одного и того же, и от того похожи, как родные братья. Но от Шоу не чувствуется холода, как не чувствуется и от снега за окном – тот кажется мягким и теплым, как пуховое одеяло, в которое хочется завернуться. А ещё Блейк, кажется, пялится слишком долго, словно какой-то поехавший обдолбыш. Парень прокашливается, переводит взгляд на выскобленный стол и древесный узор на нём – кто-то выцарапал вилкой свои инициалы. Дети вообще это любят, словно пытаются наследить вообще везде, где были. Финн тоже так делал – на спинке своей кровати, когда был ещё ребенком здесь. – Мне кажется, Мандо разбавил вино соком. Привкус виноградного сока и правда есть, или просто вино само по себе очень сладкое. – Он бы и не дал нам что-то более крепкое, – Альберт фырчит тихо, не смотрит в лицо Финни, а наблюдает за тем, как кружатся кусочки бадьяна в кружке. Красиво. И чуточку кружит голову, но это куда лучше, чем мёрзнуть или пить чай, который на вторую неделю в лагере уже осточертел, – слишком беспокоится за детские умы. Хотя ему с Финни обоим уже по восемнадцать. Мандо Альберту вообще не нравился. Всё лез и лез, стараясь помочь, хотя его об этом не просили. Пару раз даже, кажется, пытался с Максом поговорить о том, почему его старший брат настолько нелюдим. Но чего-то дельного выведать не удалось, кажется, пусть взгляд мужчины иногда казался Шоу слишком пристальным. – Ты круто управился с тем двигателем. Правда, ради Барб не стоило так стараться. – Если бы я не постарался, то мы бы провозились там ещё дольше, – хмыкает, пряча кривую усмешку за кружкой, – пришлось бы ждать новый генератор и устанавливать его. Божественная сила, в которую они так сильно тут все верят, не помогла бы. Никто бы не помог. Потому что взрослые, зачастую, не особо-то и хотят помогать кому-то, кроме себя. Их объединяло либо общее горе, либо общая пьянка, чего-то другого Шоу на своей жизни и не видел. Где-то за окном вновь пролетает сова, падает снег. Альберту кажется, что он слышит трель телефона. Но он не говорит об этом Финни. А просто допивает глинтвейн.

***

Прозрачная телефонная будка кажется тесной. Она давит Финни на плечи, давит на мозг, и парень чувствует себя загнанным в капкан зверем. И он бы с радостью отгрыз себе лапу, чтобы сбежать. Как было бы хорошо, если бы в это проклятый лагерь не провели телефонную линию. Блейк прижимает трубку к уху будто бы окаченевшими пальцами, вслушивается в шумы на другом конце провода. – Привет, мам. Мисс Блейк часто звонила, когда её дети отправлялись в лагерь на зимние каникулы, как и положено хорошим матерям. Правда до этого момента с ней всегда разговаривала Гвен – трещала без умолку обо всём на свете, пока не заканчивалось время звонка, а потом долго шмыгала носом на ужине. И очень плохо спала. Разговоры с родителем, сидящем на тяжелых препаратах и проходящем электротерапию явно не шли ей на пользу. Финни, если честно, тоже. Потому что он любил свою маму больше всего на свете когда-то – она читала ему книжки на ночь, учила завязывать шнурки и готовила им с Гвен сладкие домашние пироги, пускай и не всегда умело, и любила своих детей всеобъемлюще и целиком, даже если они проказничали. И тем противнее, тем ненавистнее было видеть и слышать эту женщину, которую почему-то звали, как их маму, и в которой ничего от мамы не было. Уже не было. Когда они навещали её летом, она не узнала повзрослевшего Финни. Смотрела сквозь него с равнодушием и безразличием, и парень после долго видел этот взгляд перед собой, пока не стер его дымом скруток и чужой (или своей) кровью на костяшках. В трубке потрескивают помехи, вторят скрипу высоких сосен, и Финну кажется, что на той стороне тоже лес. Он отчитывает про себя пятнадцать секунд перед тем, как сбросить. Гвен сказала, что мама хочет с ним поговорить, но, может, она уже и забыла об этом. – Финни? Голос слабый и совсем девчачий, словно она долго плакала перед тем, как позвонить. – Да мам, я здесь. Говори, что случилось, мне мелких на ужин вести. Парень мнется, нервно оборачивается, но вокруг никого до самого горизонта, словно он и вовсе один во всем лагере. Или даже на всей планете. Помощи ему точно ждать неоткуда. – Мальчик... мальчик в жёлтой куртке. Мальчик в жёлтой куртке не убежит от зверя. Финни морщится, как от зубной боли, отводит трубку от уха. Пару раз выдыхает, так, что изо рта вырывается облачко пара, подтапливает изморозь на стекле. Он не думает над чужими словами усилием воли. Ему не нужно это. Ему хватает своих проблем, и сумасшествие, что тонкими лозами тянется от телефонной трубки, ему ни к чему. – Ты для этого позвонила? – Голос ожесточается, подрагивает едва заметно, через трубку и не услышишь, – могла бы спросить, ради разнообразия, как у меня дела. Прекрасно, мам, замечательно просто, мам. Я нашёл друга, но тебе и на это плевать, да? Слова льются потоком, словно из прорвавшей трубы, и Блейк не может заставить себя заткнуться. – Он единственный в этом блядском месте, кто со мной водится, – щеки нещадно жжёт от скатившихся по ним нескольких крупных бусин слёз, но парню сейчас не до них, – будь ты нормальной, вы бы с Альбертом даже бы подружились. Сквозь динамик слышится смутный вздох, слишком сильно похожий на всхлип. Финни с силой впечатывает трубку в телефонный аппарат, заканчивая звонок.