Озеро Альпайн

Из-за подтаявшего за день снега воздух кажется влажным, им тяжело дышать, он оседает на нёбе привкусом земли. Финни нравится. Дорожки на полянах и в подлеске похрустывают под подошвой слоем наста, слишком громко в неподвижной тишине. Детских голосов не слышно, и лес кажется почти мёртвым. Комендантский час ввели до момента, пока Феликса не найдут, и с заходом солнца теперь все должны сидеть в домиках вместе с вожатыми, чтобы, не дай бог, кто-то ещё не пропал. Блейк просто закрыл своих и попросил вожатую другого отряда посматривать и за его домиком – он бы чокнулся с этой малышней на одной территории без возможности выбраться. И не видя Альберта, который бы точно остался в домике "взрослых". Это было бы самым неприятным. Но они вдвоём, на правах старших, конечно, прошмыгнули мимо бдительного надзора стариков, чтобы погулять, дажеесли вечерний холод кусал за голые ладони и щеки. – Мы можем посидеть в домике с инструментами? У тебя же есть ключи? Потому что Блейку, если честно, слегка стремно. Не от взрослых, а от мысли, что Феликсу помогли потеряться. Малышня травила байки одну кровавее другой, с такими подробностями, что даже вожатые ежились: пацана уже успели и скормить волкам, и перемолоть в кухонном комбайне, и утопить в озере, напихав в живот камней – варианты совсем нереалистичные, потому что волков вокруг Альпайна не обитает, кухонный комбайн молол бы вечность и точно бы сломался, а озеро всё ещё покрыто льдом, и было таким задолго до того, как Феликс пропал. Сразу после оттепели ударили морозы, за ночь зашив все полыньи. Только вот логика никогда не помогает побороть страх. Снег под ногами в ночной темени почти и не отсвечивает, стоит тучам набежать на диск Луны, только редкие фонарные блики лагеря отбиваются от белоснежной подложки. В такой поздний вечер и правда лучше не соваться в лес. Не искать приключений себе на задницы, ведь за ними, наверняка, никто не пойдёт. Один труп — случайность, два трупа — закономерность, три — и приходится вызывать полицию. Тем не менее Альберт не фанат сидеть по углам, словно они зашуганная малышня. — Есть. Но тебе разве интересно будет смотреть на отвёртки? Шоу хмыкает, представляя, какой скучной будет ночь, проведённая среди его рабочих инструментов. Финни вздрагивает от каждого шороха, старается держаться поближе к Шоу. Чтобы защитить, в случае чего, конечно же. Альберт вытягивает из кармана куртки резинку, стягивает волосы в низкий хвостик, чтобы те не лезли в лицо. Лёгкий ветер пощипывает щеки, и в блеклом фонарном свете снежинки кружатся совсем медленно, оседая на волосах и одежде. Красиво. Даже Шоу это понимает. И проводить такую ночь взаперти — глупость. — Не дрейфь, Финн. Самая страшная рожа, которую ты сможешь увидеть в лесу, это моя. К тому же, зачем ещё они тогда сбежали? Финни нервно улыбается, растрепывает волосы ладонью. – В твоем сарайчике было бы потеплее, но как знаешь. Блейк, конечно же, храбрится, не желая казаться сопляком рядом с Альбертом. Равняясь почти, потому что тот казажется куда старше и серьёзнее Финни. Шоу никогда не бросается на обидчика с кулаками и проклятьями, как бешеный, и, Финн уверен, не кусает подушку ночью, чтобы заглушить звук рыданий после очередного визита к матери. Альберт Шоу выглядит сильным. И Финни хочет быть таким же. И, может, самую кроху ещё и таким же красивым. Финни засматривается на то, как длинные пальцы ловко протаскивают пряди через обороты резинки, как расслабленный хвост падает за спину, как в нем путается пара снежинок, и понимает, что откровенно пялится уже несколько минут. И потому "страшная рожа" из губ Альберта раздражает, как личное оскорбление. – Ничего не страшная. Ты ж буквально с обложки девчачьего журнала вылез, – Блейк морщит нос, разгоняясь с нуля до ста за секунды, как скоростной болид, но вовремя прикусывает язык, – всмысле, не страшная рожа. Средненькая. Пойдёт, короче, забей. — Будешь хорошо себя вести — покажу пару фокусов. В конце концов, Альберт не просто так таскает с собой в кармане колоду карт. Навыки, которые он приобрёл, приходится оттачивать. Ночная тишина разбавляется шагами да дыханием, и Шоу сворачивает на тропинку, ближе к выходу из лагеря. Туда, где неверный лунный свет будет единственным их освещением. Туда, где им никто не будет мешать. Финни чуть отстает, когда дорожка становится уже, идёт след в след, как завороженный, даже не задумываясь, куда. Шоу сейчас мог бы увести его к обрыву и столкнуть, и Финн бы понял это только в момент, когда разбился бы в фарш. Холодный свет луны вытесняет оставшиеся в стороне лагеря отсветы фонарей, и в его голубой дымке все становится совсем нереальным. Будто во сне. – Я всегда хорошо себя веду. Финни запоздало отвечает, посмеиваясь: они оба знают, что это не так. Хотя по их собственным меркам, по тому, как они оба оценивают мир и людей вокруг, Блейк почти паинька. Так что плевать, что там думают другие, "взрослые" и лицемерные святоши. Альберт тихо смеётся следом за Финни. Ни одного из них нельзя назвать примерным учеником или старшим братом. Они оба влипают в неприятности, пусть Шоу и гораздо реже, чем Блейк, которому, кажется, только и надо, что подраться с кем-то. В лагере, кажется, это происходит реже, но Альберт то и дело слышит о том, как Финни погавкался с кем-то из вожатых. А теперь еще и видит, вытаскивая своего друга за шкирку из очередной драки. Гвен не будет рада тому, что её брат ходит с синяком под глазом. Макс не будет рад тому, что его новая, только появившаяся подруга, ходит понурая из-за брата. А потому приходится смотреть за этим непослушным мальчишкой. – Научишь меня... чему-то простенькому, может? Финни собирает снег с края тропинки, растирает между ладонями, пока те не начинает жечь, выбивая идиотские мысли из головы. Он не должен смущаться такой фигни. Они же друзья. По крайней мере, Финни так считает. Дома у него был Робин, с которым они часто зависают вместе и они тоже друзья, но Альберт кажется чем-то другим, и чем дольше Финни об этом думает, тем сильнее запутывается. — Если будешь внимательно слушать и смотреть. И не будешь потом показывать это кому-то из взрослых. Не хочу, чтобы Мандо потом заставил меня возиться с мелкотнёй и развлекать их этим. Мне хватает хоккея. Потому что Альберт, даже если делает вид, что ладит с детьми, терпеть их не может. Они раздражающие, мелкие и… Мысль обрывается, когда они выходят на небольшую полянку, где можно остановиться и чуть передохнуть. Финни кивает слишком поспешно, восторженно, как ребёнок: он знал о хобби своего друга, но раньше тот не стремился его демонстрировать. И Финни, если честно, умирает от любопытства, но до этого момента даже не думал просить, чтобы не надоедать. – Ты же знаешь, я умею хранить общие секреты. Теперь они во многом прикрывают спины друг друга перед стариками, став небольшой, но дружной командой, державшейся особняком от остальных. И Блейк чувствует себя почти пьяным от непривычного чувства близости с кем-то. Сестра не в счёт, она была его ответственностью, а не другом, как бы Финн её не любил. Альберт копошится в карманах куртки, вытягивая из них колоду карт. — Иди сюда. Финни почти врезается в спину Альберта, когда тот замедляет шаг, оглядывается: деревья плотно обступают пятачок чуть притоптанного снега, что поблескивает голубыми искрами в тусклом свете луны. Если ту снова затянет тучами, они едва ли смогут найти путь обратно, Финни так точно – он уже сейчас не может различить дорожку, по которой они шли сюда. Черные тени елей и редкие, торчащие между ними остовы голых деревьев кажутся одинаковыми со всех сторон. Было бы хуже, будь Финн здесь один, но Альберт знает эти тропы, как свои пять пальцев, и в нём Финни уверен больше, чем в себе самом. Предмет в руках Альберта он узнает почти сразу – эти карты он пару раз видел у кровати друга и замечал их яркую рубашку в кармане Шоу, когда тот доставал зажигалку. В лагере карты были строго запрещены, но после всей выкуренной травки это нарушение правил кажется детским лепетом. В длинных пальцах Альберта карты смотрятся совсем небольшими и изящными, и теперь Финни не отрывает от них взгляда, позабыв, что он далеко не в безопасном спальном домике лагеря, чтобы настолько потерять бдительность. – Мне надо загадывать карту, чтобы ты вытащил её из-за моего уха? Чужое внимание приятно согревает. Альберт падок до такого, пусть не признавается в этом и самому себе. Но иначе бы он не возился с детьми, которые его раздражают. Даже такое внимание ценно. Особенно некоторые моменты, которые Шоу бережно хранит в памяти. Пальцы ловко тасуют карты, в совсем уж привычном жесте, словно парень делал это не раз и не два. Но то было и понятно — с их с Максом родителями другие развлечений найти сложно. Шоу вон узнал, что Блейку нравится всё, что связано с космосом. Видимо, тоже способ сбежать от реальности, где приятного мало. Но теперь — чуточку больше. Шоу старается не загадывать на будущее, но рядом с Финни хорошо. Тот увидел, что за мягкой улыбкой его друга скрываются похожие шрамы. И не отвернулся. Где-то над головой пролетает сова, тяжело ухая, но Альберт не обращает на неё внимания. Его взгляд сосредоточен на лице Финни, пока пальцы растягивают колоду веером, поворачивая карты рубашкой в сторону Шоу. Финни рефлекторно пригибается, слыша уханье ночной птицы совсем рядом – он их не боится, конечно нет, но здраво опасается их когтей и ненормальной для птиц отстраненности. Мама в детстве всегда говорила их сторониться, считая дурным знамением, и маленький Финн запомнил это, записал где-то на подкорке. Как и многий другой её бред, что теперь мешает жить. Парень чуть нервно улыбается, засовывая руки в карманы, чтобы немного отогреть. Взгляд – к чужим рукам, что так ловко управляются с колодой, так, что за одной определённой картой и не уследить. Особенно, когда куда больше внимания обращаешь на гипнотические движения пальцев. Хотел бы он уметь также, или хотя бы что-то похожее, но Альберт не один год оттачивал навыки, а у Финни едва ли было столько же усидчивости. Может, разве что в детстве, когда злоба на весь мир не кипела под кожей. Не жрала его, Финни, заживо. Тогда он клеил модели космических кораблей из картона. Парочка таких всё ещё стоит на полке в комнате, даже если Блейк больше никогда ими не поиграет – ему нравится пялиться на них, когда не спится, а трава не помогает. Сейчас Финни смотрит на веер, на простые картинки, изображающие людей и масти, на потрепанные уголки карт, которыми явно пользуются не первый месяц. — Верно. Выбирай карту, Финн, и не думай меня подловить. Иначе дам щелбана. Потому что Альберт, быть честным, ненавидит, когда его ловят. Будь то курение травки или ещё что — словно Шоу физически неприятно от того, что его могут заподозрить в чём-то плохом. Возможно, дело в том, что вбили в него родители. Финни щелкает пальцами по пиковой даме, что примостилась прямо за пальцем Альберта – раз уж нагонять жути, то можно выбрать и самую проклятую и несчастливую карту. Даже если Финн не верил в мистику, просто чтобы проверить крепкость своих нервов. – Девчонки из числа вожатых один раз гадали на таких. Как по мне – тупо, это же не таро, – пинает снег носком, и тот разлетается блестящей пудрой, – да и таро та ещё херня. Моя мать постоянно пыталась что-то раскладывать, и ничего в итоге не сбывалось. Замолкает, прикусив щеку, чтобы нерастрещать слишком многое, стреляет глазами на лицо Альберта, пытаясь понять, что тот подумал. И боясь увидеть жалость, от которой и так тошно. Альберт кивает, принимая карту. Теперь дело оставается за малым. Пальцы складывают колоду вновь, перемешивая карты ловкими движениями. За разговором и не заметить, как кончики пальцев аккуратно придерживают одну определённую карту. Ту, что выбрал Финни. Шоу не морщится, когда тот говорит о матери, не кривится, потому что понимает. У него ведь такая же семья. Они ведь с Максом, пусть и не в восторге от религиозного лагеря, рады возможности сбежать из дома, в котором не было и нет ничего приятного. Хотя Макс, кажется, этого совершенно не замечает. Может, дело в его характере неугомонного оптимиста, а может в том, что Альберт не говорит ему ничего, что может ухудшить образ родителей в его глазах. С ветки позади них тяжело падает сугроб снега, и слова Альберта ухают так же тяжело, потому что о своей семье он говорил крайне редко. Особенно — об отце. Финни не смотрит на карты вовсе, даже не пытается следить за движениями рук Альберта. Он будто впадает в оцепенение от звука голоса, от того, как неясно и мягко ложится на лицо друга лунный свет, статичный, словно прилипший к коже. — Мой папаша тоже чудаковатый, — пальцы Альберта замирают на секунду, и в голосе слышится что-то… личное. Что-то застаревшее, но с чего только что стряхнули пыль, — оправдывает себя религией, что Бог его простит за всё. Даже за то, что он поколачивает мать и… Шоу замолкает. Вытаскивает из колоды пиковую даму и поворачивает ту в сторону Финни. — Это твоя карта? Для Финни Альберт Шоу кажется видением или потусторонним существом, под чары которого он так неосторожно попал, и мельтешение карт становится огоньком рыбы-удильщика, что завис прямо над пастью, готовой вот-вот захлопнуться... Видение рассеивается, стоит голосу Альберта стать чуть живее. Надломленнее. Финни знает эту боль, чувствует её острым уколом под собственным сердцем. Почему-то нестерпимо сильно хочется взять чужую руку в свою. Это тупо и по-детски, но Финни приходится сжать ладони в карманах, чтобы не натворить глупостей. Перед глазами – карта пиковой дамы. В её густо подведенных нарисованных глазах Блейк видит насмешку. Как будто даже карта видит, насколько он влип. – Она, да. Финни прокашливается. – Покажешь, как ты... ты же их перемешивал. Финни колеблется, но всё же вытягивает карту из пальцев Альберта, чувствует призрачный след тепла на плотном картоне, пока вертит её, ища крапление или по особому затёртый уголок. Так мухлевали в карточных играх, может, в фокусах всё то же самое? Финни не спрашивает, почему Альберт не продолжил рассказ. И это, пожалуй, самое ценное в их общении. Знать, что до твоей сути не будут докапываться, вероломно срезая слои колючек, что проросли за годы. Что тебя подождут столько, сколько нужно. И именно поэтому Альберт так тянется к Финни в ответ. — Это просто. Смотри. Альберт поворачивает карты рубашкой к себе, показывает на другую карту из колоды. Король Пик. Почему бы не собрать полную пару, верно? Он делает полшага вперёд, чтобы Финни точно видел его действия в полутьме. Между ними не остаётся даже метра, и обычно Шоу не особо тактилен, за исключением только Макса, а тут… Тут он сам перехватывает ладонь Финни, кладет поверх Короля, который отправляется на верхушку колоды. А Финни, кажется, перестает дышать. Пальцы Альберта оказываются на удивление тёплыми, хотя он сам кажется вылепленным из снега и льда. И если один из ледяных осколков застрянет у Финни в груди, как у Кая, он, наверное, и не будет против. Финни встряхивает головой, но глупые мысли не отстают, вновь набиваются в голову, мешая сосредоточиться на объяснениях. Хочется просто сунуть голову в сугроб, чтобы охладиться. Потому что уши краснеют не только от холода, несмотря на который Финни забил на шапку. — Не сдвигай палец с этой карты, пока я буду перемешивать колоду. Обычно я просто незаметно придерживаю одним из пальцев нужную карту, пока мешаю. Альберт медленно, чтобы Финни точно уследил за его действиями, отделяет небольшую стопку карт, оставляя Короля наверху. И передвигает стопку вниз, всё ещё придерживая верхушку чужим пальцем. И снова. И так раза три, пока нужная карта не оказывается наверху колоды. — Вот так, понял? Финни коротко кивает на объяснения, и правда старается следовать инструкциям, внимательный и притихший, как ни с кем до этого. Он, кажется, даже не дышит. И ему хочется, чтобы чужие объяснения не заканчивались. Чтобы они и дальше стояли здесь, на залитой лунным светом поляне. Тонкие пальцы Альберта отделяют карту от колоды, показывая её Финни. — Можешь попробовать сам, если хочешь. И это самое большое доверие — отдать в чужие руки свою колоду. Но они ведь уже делились многим. Почему бы не поделиться и этим? – Хочу. Поправишь, если что? Финн принимает колоду из чужих рук, как самую большую ценность. Медленно расправляет веер карт, рассматривая потёртые рисунки. Ставит палец на бубновую даму (самую некрасивую из всех четырех, по мнению Финни), и осторожно тасует, стараясь не уронить. Пальцы путаются, подрагивают от напряжения, но криво-косо у него что-то получается, и он почти горд тем, что не упускает нужную карту. И Финни, воодушевленный хоть каким-то успехом, слишком резко и быстро поднимает голову, и только сейчас понимает, насколько они близко – настолько, что даже в полутьме можно разглядеть каждую ресничку на лице Альберта. Бубновая дама оказывается почти там, где нужно, но, иронично, прикрытая пиковой. – Неплохо для первого раза, да?