Озеро Альпайн

I don't ever wanna pick a slice

One is pretty but the other lies

Chewing on a fat smoke

No filter but you're puffing

Suckin' on a slim vogue

Dark fingernail polish

I'm the treasure baby, I'm the prize

Cut me rails of that fresh cherry pie

Take A Slice - Glass Animals

Это всегда начинается обычно. Со старых воспоминаний, похожих на затёртые чёрно-белые фотографии, которые любишь пересматривать, и оттого все уголки страниц примяты. Вот мамины руки режут яблоки на сладкий рулет. Вот солнышко пробивается через плотную листву дерева у дома. Кадр снизу вверх, в вышину. К облакам, похожим на сладкую вату, к птицам... На долгое мгновение широкие, большие крылья закрывают собой солнечный свет, распахиваются рыжеватым пёстрым шатром, и сова, большая и красивая, как с картинки энциклопедии, бесшумно пикирует вниз, выпуская вперед себя когтистые лапы. Хищница, изящно хватающая жертву – такой хочется любоваться. Гвен широко распахивает глаза, но, кажется, не просыпается. Смотрит, как медленно, будто нехотя, в снег падают крупные алые капли. Это не её кровь и больше не её сон. Это сразу чувствуется: откуда бы взяться снегу в теплом июне из самого раннего детства, в любимом её воспоминании, выученном до детальки, засмотренном во снах до дыр, до потёртостях на плёнке? Кровь шипит в снегу, будто кипяток, будто на старый утюг брызнули водой. Почти подбирается к босым ступням девочки, но так и не касается: она во сне и нет, или это она сама – сон, пока всё остальное по-настоящему. Мама часто ей рассказывала, пока не слышал папа, как она выходит из своего тела во сне и гуляет по их городу. Видит то, чего не увидишь днем... Мысль обрывается, путается в этом чужом сне. Здесь всегда тяжело думать. Здесь надо только смотреть. Совы нигде не видно, как и её возможной жертвы, какой-нибудь мышки или белки. Вокруг только густой и чёрный лес Альпайна, такой, каким никто из детей его не видит. Неправильный, неприветливый, искаженный ночными тенями. Им запрещают заходить в чащу, гулять после отбоя, но Гвен идёт по редеющим алым каплям в снегу, похожим на рассыпанные ягоды брусники. Идёт и не оставляет следов, и не слышит хруст снега – вообще ничего не слышит, как в немом кино или даже хуже, потому что это тишина кажется непроницаемой, удушливой и страшной. Еще немножко подсмотреть и проснуться, совсем чуть-чуть... Финни будет ругаться, но ей надо узнать. Между деревьев мелькает жёлтая куртка. Гвен оборачивается, крутится на месте, но не может понять, откуда пришла – деревья одинаково обступают со всех сторон. Снова мельтешение желтого, совсем близко, так, что можно разглядеть совсем бледное перепуганное лицо. Он, глупый, испугался птицы? Мальчик, кажется, знакомый ей, падает, и над ним сверкают когти... И над ним сверкает заточенный металл. Лёгкие тут же сводит судорогой, будто в них заливается ледяная вода, и это больно, и перед глазами только пропитавшаяся алым куртка. Гвен просыпается посреди главной площади лагеря. Босая и в пижаме. И громче всех вновь вернувшихся звуков – её собственные всхлипы.

***

Привычная утренняя суматоха становится некомфортной. Смех детей сменяется гомоном вожатых, криками взрослых, которые кому-то звонят. Кажется, в полицию, а может и кому-то ещё. Впервые в “Альпайн” так громко. Впервые в “Альпайн” так страшно. Когда приезжаешь в такие места, не задумываешься о том, что что-то может пойти не так. Родители говорят, что ты в безопасности, что Бог убережёт от всех напастей, ведь религиозный лагерь – это самое прекрасное место на земле. В брошюрах никогда не напишут о том, что тропа может завести тебя туда, откуда не возвращаются. О пропавших детях не напишут в хрониках этого места, чтобы не портить репутацию, и маленькое лицо, навсегда застывшее в одном возрасте, появится лишь на страницах газет, а после исчезнет. Где-то слышится голос Мандо, который собирает вожатых, чтобы прочёсывать местность. Феликс пропал. Кто-то говорил, что он решил повторить подвиг Билли, подговариваемый другими детьми, кто-то – что он сделал это сам, чтобы показаться взрослым. Дети часто творили глупости. Но теперь эта глупость переросла в трагедию. А ещё Альберт слышал, что в женском домике пропала Гвен, но ту быстро нашли – посреди площади, в слезах. После этого Шоу от Финни не отходил, точно зная, что тот переживает за сестру так же сильно, как Альберт за брата. В брошюрах не рассказывают и о том, как заполошно заходится сердце от одной мысли, что пропавшим ребёнком может оказаться твой родственник. Финни всё ещё мелко потряхивает. Руки глубоко в карманах, сжаты в кулаки до мелких ранок от ногтей. Заплаканное лицо Гвен отпечаталось на изнанке век, кажется. Он на неё накричал. Громко, так, что теперь голос охрип. При всех. Потому что сначала он узнал о пропавшем Феликсе, а после, когда всех стали будить и считать по головам, к нему прибежала заплаканная вожатая сестры. Парень знал, что его младшая лунатит, но испугался до такой степени, что мозги отключились напрочь. Потому что вдруг Гвен могла пойти вместе с Билли? Вдруг это её тело найдут только весной. Наверное, если бы не подоспевший Альберт, вытащивший его подальше от толпы, он бы даже замахнулся. Господи. Он бы никогда. Финни подташнивает. – Сто процентов забрёл куда-то, а теперь выбраться не может, – Шоу морщит нос, словно от отвращения перед детской глупостью, – придурок мелкий. А нам его искать. Всем им. От вожатых до работников лагеря, потому что по такой снежной погоде полиция вряд ли доедет. Утро только-только разгорелось, и сероватая дымка всё ещё цеплялась за деревья, приглушала краски. Все серое, белое и густо-черное – найти желтую куртку в таком пейзаже не составит труда. Финн шмыгает красным от холода носом, всматривается между деревьев, почти спотыкается о торчащий из снега корень, матерясь под нос. И неосознанно держится поближе к Шоу. Ему не страшно, но он никогда бы не подумал бродить в такой чаще в одиночестве. Можно только представить, каково сейчас Феликсу – он точно забился куда-нибудь, чтобы согреться. – Скорее всего, – голос кажется потухшим, – может, в одной из пещер? Альберт сильнее кутается в куртку, прячет трясущиеся мелкой дрожью ладони. Им всем страшно. – Хорошо хоть Макса и Гвен удалось усадить на место, а то пришлось бы и их кровь со снега счищать. Их с Финни тоже попросили помочь с поисками, сказали держаться хотя бы вдвоем, чтобы не потеряться следом за Феликсом. Тропинки узкие, снег совсем свежий: ночью, видимо, шёл без остановки. Блейк пинает снег, и тот комьями разлетается в стороны, чуть грязноватый под верхним слоем. Парень морщится, чувствуя, как начинает мокнуть обувь. – Ага. Они неплохо ладят. Сейчас Макс точно успокаивает Гвен, той снова что-то приснилось, но Финн не стал слушать – боялся, что это разобъет его окончательно. А потом он разобъет кому-то лицо. С Альбертом легче – тот будто остужает его куда лучше, чем мороз. В метрах ста от них – ещё двое, они их не видят, но слышат тихие отзвуки голосов и хруст веток где-то неподалёку. Они идут цепочкой, прочесывают территорию по квадратам, надеясь, что Феликс не стал идти дальше, когда понял, что потерялся. Надеясь, что тот не лежит где-то под свежевыпавшим снегом. – Чёрт. Здесь что-то навроде ручья. Думаешь, он стал бы через него лезть? Блейк неловко опирается о плечо Альберта, чтобы не подскользнуться, смотрит на темную корочку льда по краям ручья, на тихо журчащую воду – где-то бьёт ключ или что-то навроде? Дальше только лезть в брод. – Не уверен, – чужое прикосновение заставляет Альберта на секунду напрячься, словно он вспоминает что-то, но после просто трясет головой, будто пытаясь скинуть наваждение, – хрен вообще знает, что у него в голове было. Может, испугался чего. Шоу останавливается, опускает взгляд туда же, куда смотрит Финни, и идти дальше не имеет смысла. Ребёнок не смог бы зайти так далеко самостоятельно, даже если бы и правда кого-то испугался. Альберт в этом уверен. – Остановимся здесь. Если пойдём дальше, то возвращаться будем долго. Или они и вовсе не выйдут из этого леса. Может, призрак Феликса, поиски которого наверняка не принесут плодов, заманит их за собой, чтобы ему не было так одиноко. Альберт аккуратно придерживает Финника за талию, чтобы тот не навернулся. И чувствует, как того бьёт мелкая дрожь. Кажется, им обоим надо успокоиться. – Давай пока тут постоим. Я уверен, что остальные справятся и без нас. Его найдут. Обязательно. Рано или поздно, потому что после пришлют полицию, а те наверняка умеют больше, чем простые вожатые. Финни чувствует себя откровенно паршиво. Смотрит на реку, на темную воду, тихо журчащую между подгнивших веток и грязного снега. Вокруг нет следов или тропок, по которым можно было бы пройти. Они и правда в тупике. Блядство. Финн правда до последнего надеялся, что ему снова повезёт, как с Билли, что он вот-вот увидит желтую курку под какой-то корягой или между высокими елями. Еще немного, ещё немного... – Думаю начальство уберёт любые активности на пару дней, чтобы все сидели по домикам. Может, сможем присмотреть за нашими мелкими. Уверен, что предки после этой истории вообще застремаются нас в лагерь отправлять. Если у них, конечно, мозги на месте, в чём Шоу не был уверен. Глаза у Финни начинают болеть от того, как он вглядывается в белоснежный пейзаж. А после внимание переключается на теплую ладонь на боку, и за это ощущение легко цепляться, на нем легко сосредоточиться – Финн стреляет взглядом вниз, неловко переступает ногами. – Как думаешь, лагерь прикроют? Если Феликса не найдут? Потому что одно дело – сбежавший и найденный сорванец, а другое – ребёнок, которого не могут найти месяцами. Когда все, кроме отчаявшихся родителей, уже понимают, что найти получится только тело. – Не прикроют, – Альберт отвечает спокойно, не отстраняясь от Финни, хотя тело напрягается само по себе. Вполне вероятно, что от страха. Им всем было страшно, и Шоу не был исключением, – начальство заплатит каким-то журналистам, поплачут пару месяцев и забудут. Потому что для закрытия нужна резня. Кровавая баня, которую можно сфотографировать и превратить в скандал. Феликса нет. Нет жёлтой куртки или разлагающегося трупа, над которым после будут рыдать родители. Есть лишь пустота и неизвестность. И она пугает своей неопределенностью. Феликс просто потерялся? Его испугал зверь? Или это был кто-то другой? Тот, у кого не было когтей и острых зубов. Тот, чьё лицо они видели каждый день. – Гвен и Макса теперь придётся ловить. Их потянет на "приключения" и расследования, – Финни шумно тянет воздух носом, опирается об Альберта спиной, ища опору хоть в чём-то, даже если эта опора – парень, которого он знает с неделю или меньше. Потому что сейчас ему страшно. Потому что никто бы не удивился, если бы лунатик-Гвен пропала. – Черт, хоть сутки под дверью сиди, чтобы ловить этих заноз в... Блейк замолкает. Трёт нос, уводя взгляд на горные пики, возвышающиеся сероватой тенью в предрассветной дымке. – Я звучу, как отец. Пиздец какой. В лесу так тихо, так по-неправильному спокойно, словно вся та паника в лагере не касается этих мест. Горы всегда слушают, но им плевать на суету маленьких человечков у самого подножия. Они проглотили одного и не заметили, и проглотят ещё, стоит только им позволить. Вдали звучит звук свистка – группу поиска стягивают обратно, чтобы перегруппироваться и поделиться новостями. Возможно, кто-то что-то нашёл. Или нет. Чем дольше они тут стоят, тем дольше не узнают правду, и незнание в некотором роде успокаивает. – Ты звучишь, как обеспокоенный брат. Это нормально. Альберт неловко улыбается, позволяя Финни опираться на себя столько, сколько тому нужно. Рука на талии выводит бездумные завитушки, словно пытаясь успокоить. Альберт не умеет успокаивать, но хоть как-то старается. – Какие ваши родители, кстати? Задаёт вопрос, чтобы отвлечь, перенаправить внимание с трагедии на что-то другое. Свисток звучит ещё раз, и Шоу отстраняется, но придерживает Финна за локоть, словно тот может исчезнуть вслед за мальчишкой. Финни встряхивает головой, старается казаться безразличным. Взрослым, насколько может. Взрослые люди не трясутся в страхе и не лезут под чужое крылышко, когда происходит херня, они стараются решить проблему с холодной головой. Финн никогда так не умел. Он лез бить лица, он кричал, ругался, хлопал дверьми, не мог просто смириться или отпустить ситуацию достаточно, чтобы подумать и оценить. Чтобы остудить его голову, её нужно было воткнуть в сугроб, пока у него не посинеют губы. – Наши вон, набожные придурки, – мать часто заставляла Альберта молиться, надеялась таким образом вытравить из него дьявола, – даже в церковь по воскресеньям ходят. Благо хоть нас с Максом таскаться не заставляют. Хотя, наверное, стоило бы. Шоу тянет Финни туда, откуда они пришли. По протоптанной тропинке, где снег прибился к земле, и где-то даже виднеется промерзшая земля. Финни так агрессивно пытается задушить собственные переживания, что почти пропускает вопрос мимо ушей. Неопределенно пожимает плечами, позволяя вести себя по тропке – так и правда легче, его кеды то и дело проскальзывают по наледи, словно земля пытается уйти из под ног. Удивительно, как не навернулся по пути сюда, видимо, Шоу и до этого его страховал. Блейк не особо сосредотачивал на этом внимание, доверял Альберту – тот явно знал окрестности лучше любого здесь. Может, во всей этой поисковой операции он был единственным полезным участником. – Неудивительно. Здесь у большинства такие предки. Думают, что Господь может воспитать их детей, – для Финни весь этот лагерь был огромной вывеской "мы проебались в родительстве", но эту мысль он оставляет при себе, – странно, что не заставляют. Парень снова замолкает, смотрит только пол ноги, поджимая губы. И говорит с показательной скукой и безразличием: – Отец у нас с Гвен верит только в очередную бутылку пива из дверцы холодильника, – хмыкает тихо, – каждый вечер перед телеком молитвы возносит. Сейчас куда реже – Финн порой выкидывает бутылки прямо в окно, когда паршивое настроение. Похоже, домашний тиран с некоторых пор именно Финни. Слишится взволнованный гомон голосов, но слов пока не разобрать. Идти туда не хочется, но выбора особо нет – нужно сказать, что они ничего не нашли. – Верующей была мама, из-за неё мы сюда ездим, – несмотря на свои видения и прочую паронормальщину, та верила истово и сильно. Для Финна с тех пор нет разницы между благочестивыми католиками и помешанными, – она сейчас в лечебнице. Шизофрения. Парень не продолжает, жует губы, не зная, зачем вообще об этом рассказал. В лагере никто не знал, они никому не говорили – не хотели стать мишенью для насмешек. В большей степени это касалось Гвен – с её лунатизмом и снами, о которых она упорно рассказывает другим... Ничем хорошим это бы не закончилось. Финни и думать не хочет о том, что Гвен может сорваться и оказаться на соседней койке в палате миссис Блейк. Альберт вслушивается в чужие слова, и за страшным словом “шизофрения” скрывается не только диагноз. Скрывается то, что, наверное, и превратило Финна в настолько агрессивного ребёнка, от которого то и дело шарахались дети. У каждого были свои сколы, и Шоу не лезет дальше. Каждый имеет право на свои секреты. Он придерживает Блейка всю дорогу обратно, словно тот свалится в любой момент. Может, вероятность и была. Альберт не хотел бы, чтобы его брат потерялся, тот всегда был шебутным, а Гвен, у которой был лунатизм, и вовсе имела все шансы уйти в лес и не понять этого. Они подходят к разномастной толпе, и в ответ на вопросительный кивок кого-то из взрослых Финн только качает головой: ничего. Ни следов, ни улик. Словно под землю провалился. Или под воду, решив повторить подвиг Билли. Становится жутко до дрожи. Мандо повышает голос, спрашивает у какой-то испуганной девчонки-вожатой, Финни не помнил имени: – Ещё раз: вы с Элис видели кровь. Вы уверены, что это не кровь животного? Здесь обитают хищники, нужно знать наверняка. Девушка пожимает плечами – у неё припухшие глаза и покрасневший нос, словно она долго плакала. Может, так и было. Кто-то из взрослых кооперируется, чтобы проверить самим, на всякий случай. Финни представляет себе белоснежную сову, которая ловит полёвку когтями, оставляет красный росчерк на снегу, легко распотрошив свою жертву... Мышь незаметно сменяется окровавленной жёлтой курткой, и парень тихо четырхается, отходит за спину Альберта, словно тот своей высоченной тенью может закрыть его и от ненормальных мыслей. Слова про кровь заставляют Альберта напрячься. Если есть кровь, то будет и труп. А это значит, что суматоха станет ещё громче, начнут искать убийцу, притащат полицию… Шоу не любил лишнюю суматоху. Но он стойко выдерживает тот момент, когда Финни прячется за него, как за стенку, словно отгораживаясь от происходящего. От их общей трагедии, которая должна был сплотить лагерь. Может, им стоит пока закончить с поисками на сегодня, отправиться к своим мелким… Шоу хотел бы сам проверить, чья кровь попалась на глаза девчонке, но, скорее всего, та просто испугалась трупа зайца, которому не посчастливилось стать чьим-то обедом. А значит, это и не требует внимания. – Пойдём, найдём Гвен и Макса, – Шоу разворачивается к Финни лицом, хлопает по плечу, задерживаясь пальцами на пару секунд дольше, чем необходимо, – уверен, что они оба уже готовятся сами свалить искать Феликса. Шоу вот вообще бы не удивился.