Счет до двенадцати

Уилл проснулся на нижней полке купе, когда поезд остановился на дозаправку в полях между Дистриктом 8 и 11. Он не мог себе представить, в какой части Панема они именно находятся, как далеко Капитолий и в какой последовательности лавирует их роскошный катафалк между Дистриктами. Карту Панема в Дистрикте 9 не видел никто, и географический аспект оставался для всего населения загадкой, так что сразу после пробуждения он попросил у безгласого слуги карту. Уилл старался обходиться с безгласыми бережно: они лишились своих языков за смелость, которую все несогласные жители дистриктов заперли внутри на выкинутый ключ. Лавиния же не видела в них никого, кроме обслуживающего персонала. За завтраком Майк безучастно перебирал распотрошенные куски сырников, потому что предварительно набитый закусками желудок всё ещё жаждал, но уже не мог вместить очередное изысканное блюдо. Зато Лавиния с самого утра выглядела превосходно, и Уилл гадал, в какую рань ей приходится вставать, чтобы навести такой основательный марафет. Правда, смотрелось это всё сильно хуже, чем на церемонии Жатвы; видимо, без своих услужливых стилистов публичные лица Капитолия становились парализованными куклами. Она поклевала диетический обезжиренный творог, так как «следила за фигурой в период Игр, чтобы хорошо выглядеть перед камерами», и, почти не обращая на мальчиков внимания, смотрелась в карманное зеркальце. — Эх, мальчики, будь у меня тут тошнотворное зелье, я бы отдала вам все бутылочки! Ответить им было нечего. От этих слов тяжесть еды в желудке внезапно стала давить в два раза больше — вишенкой на торте стало чувство стыда. Уилл практически весь завтрак наблюдал за Майком, пытаясь угадать, что у него в голове. Ночь они провели в тишине, вдыхая виды из окна купе, сидя друг напротив друга на кроватях комнатки Уилла. Каждый думал о чём-то своём, но в молчании ночного поезда они делили печаль, не нуждающуюся в словах. Когда начало светать, парни попрощались друг с другом тяжёлыми взглядами; каждый в своей непривычно уютной постели за стенкой тщетно пытался уснуть. Так что с утра оба выглядели разбитыми, а на лице читались тени набитой тяжёлыми мыслями бессонницы. К вечеру они подъехали к Дистрикту 2 для техосмотра: машиниста смущали какие-то звуки внутри кабины. Уилл сидел над картой в комнате отдыха, стараясь сфотографировать глазами страну, которую впервые видел, хотя и прожил здесь семнадцать лет. Весь день он тайком бегал в вагон-ресторан, потому что не хотел тревожить безгласых, которые крутились вокруг него в попытках обслужить хоть чем-нибудь; но с задачей перепробовать все напитки он вполне мог справиться сам. Майк сидел напротив, перечитывая серию любимых комиксов. — Это настолько хорошо, что я планирую заучить его и читать на арене, как мантру, — внезапно сказал Майк. Уиллу хотелось думать, что «настолько хорошо» — это про момент уединения и, насколько он был вообще возможен, покоя; но настолько хорош мог быть только «Супермен», которым Майк прожужжал ему все уши, когда они были детьми, и ничуть не угас в своем восхищении. Здесь же на стене висел огромный плазменный телевизор. Уилл даже не знал, что такие существуют, а Майк при его виде начал скакать, как маленький ребёнок; правда, они оба не смогли понять, как его включить, но Лавинию среди множества вагонов они найти не смогли. Уже забыв про это чудо столичного прогресса, парни подпрыгнули, когда экран зажёгся сам собой и залил комнату гимном Панема. В центре вспыхнуло красное пятно — это была новая причёска Цезаря Фликермана. Цезарь был ведущим всех важных капитолийских программ, сколько Уилл себя помнил, но, тем не менее, ему доводилось видеть и слышать Цезаря всего неделю или две в год — пока шли Голодные Игры. Он объявлял трибутов, пока те были на пути в Капитолий, брал у них предсмертное интервью, комментировал все жестокости, творящиеся на арене, и, в конце концов, сообщал о смерти чьих-то детей. Не знать, не слушать и не видеть Цезаря было невозможно: в период Игр жителей округа сгоняли на главную площадь 3 раза в день, чтобы показать ключевые события за последние 8 часов. Так что неприятные ассоциации нельзя было не заиметь — у всех просто нет выбора. Когда Фликерман в своем знаменитом развороте обратился к камере, Майк с Уиллом напряжённо переглянулись. — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! С вами, как всегда, я, Цезарь Фликерман, а со мной — последние новости Панема! Невозможно было не признать, что харизмы у Цезаря было хоть отбавляй. — И сегодня у нас крайне интересные события, — ведущий принял заговорщический вид, пригнулся и перешёл на шёпот. — Я думаю, все вы знаете, какой сегодня замечательно важный день. Но если вдруг вы родились вчера, я, так и быть, расскажу, — тут шёпот кончился, и он внезапно вскрикнул — прошла ежегодная церемония Жатвы! Майк с тяжёлым вздохом откинулся на спинку дивана. Уилл всё это время сидел к телевизору затылком, выслушивая в спину крики Цезаря, и теперь пересел на диван к Майку. Он ужасно не хотел смотреть ему в глаза следующие несколько минут, потому что знал, что «крайне интересное событие» — это он. Дальше в эфир пустили короткие повторы Жатв из каждого дистрикта. В первом дистрикте добровольческих рук было не меньше десяти, но это давно перестало быть чем-то из ряда вон: из детей там выращивают настоящих берсерков, и любой доброволец оттуда мог бы запросто завалить самых бывалых работяг Дистрикта 9. Выбранными случайным образом оказались два парня, скорее походившие на мутантов, чем на подростков. Как бы Уилл ни старался запомнить хотя бы одно имя, их тут же вымещала тревога за надвигающийся повтор его Жатвы. Из второго были две неестественно накачанные девушки, тоже, естественно, добровольцы. — От третьего дистрикта трибутами были выбраны Дастин Хендерсон и Том Остин. Какие… очаровательные молодые люди! С экрана на Уилла смотрел мальчишка лет 13-ти, а рядом с ним стоял, наверное, его ровесник, в потрёпанной кепке и с какой-то особенностью в лице, которую Уилл не мог себе объяснить. Внезапно Майк подскочил с места. — О! Я помню этого в кепке! Он в газетах лет пять назад мелькал, смастерил какую-то крутую штуку из радио, я тогда у мамы месяц выпрашивал купить приёмник. — Ага. Он, видимо, эту кепку с тех пор не снимал. Они сдавливали смех, пока картинка на экране не сменилась. В четвёртом дистрикте у одной из девушек вместо ноги был механический протез с длинным остриём на конце — настоящий проект Капитолия, выращенный пропагандой: идеальный мутант-переродок для убийств. — Они ненормальные, — с ужасом резюмировал Майк. В пятом — щуплый мальчик со сломанным носом, Дэниель, вроде, а с ним — крупный парень, явно трудившийся на электростанции с самого детства. В шестом не повезло двум маленьким девочкам, и Уилл с Майком покосились друг на друга, разделяя сожаление. С каждым прошедшим дистриктом живот Уилла крутило всё сильнее. Больше всего он боялся, что, увидев со стороны всё, что могло отразиться на лице Уилла, Майк найдёт ответы на свои вопросы. Но этого не случилось. — Майкл Уилер… Доброволец… Байерс… Поприветствуем… Уилл вдруг подумал, как это выглядит со стороны: сердобольный семнадцатилетний дурачок решил покончить с собой, чтобы спасти жизнь голодного ребёнка, которого, если ему не повезёт, в следующем году вытянут снова. Он вздохнул с облегчением. Никто не должен думать, что это жертвоприношение не во имя Джона Харви, никто не должен знать, что Уильям Байерс навечно связан с Майклом Уилером связью, для которой определение «дружба» было бы недостаточным. Уиллу не было важно, считает ли Майк эти узы такими же прочными и важными; ему не было важно, как поступил бы Майк, если бы под руку Лавинии подвернулась бумажка с фамилией «Байерс». — Всё ещё не понимаю, зачем ты это сделал, — Майк сказал это с такой горечью, что Уилл почувствовал себя обязанным объясниться. Может, он расскажет ему потом всю полноту картины. Но точно не сейчас. — Сам не до конца понимаю, — уклончиво соврал Уилл, — Ты же знаешь, что случилось в семье Харви? И он пустился в пересказ историй матери о несчастной судьбе семьи Джона. Ему было ужасно стыдно, но он же не соврал, правда? Где-то в глубине души он верил, что впалые глаза на исхудалом лице может и немного, но приняли участие в извлечении с горла кома из двух слов. — Да уж. Отстой. Как бы там ни было, Уилл… Мы ведь пройдём через это вместе, да? — Майк неловко улыбнулся одной стороной губ. — Да. — Уилл разделил его ухмылку и смахнул выступающие слёзы. Майк бережно похлопал его по плечу. Повтор церемоний подходил к концу. Перед Дистриктом 11 Цезарь умолк, подвешивая в воздухе интригу. — Но отличился сегодня не только Дистрикт 9… В Дистрикте 11 у нас тоже неожиданный поворот — ещё один доброволец впервые за последние 15 лет! Уиллу было стыдно, что в такие моменты ему и правда было интересно наблюдать за Жатвой, будто и он сам — частичка капитолийского общества. Правда, одно различие всё-таки было: пока в столице это смотрели ради развлечения, Уилл прикидывал, от чьих рук он с большей вероятностью умрёт. Но самовыдвиженцы в бедных дистриктах действительно были редкостью — он сам стал первым добровольцем за последние двадцать лет. На 55-е Голодные Игры восьмиклассница вызвалась на игры вместо своей подруги. Кажется, история циклична. По экрану уже расползалась зелёная площадь Дистрикта 11, и на Уилла навеяли приятные воспоминания о школьной экскурсии в эти травянистые бесконечные раздолья предпоследнего в Панеме округа. На сцену, оттягиваемый миротворцами, рвался парень примерно их с Майком возраста. Когда объектив наконец сфокусировался, темнокожий подросток стоял с серьёзным видом справа от ведущей. В это лицо уже тыкался длинный палец Майка. — Мать твою! Уилл! Ты его помнишь? Уилл видел его впервые в жизни. — Нет. Как-то у тебя слишком много знакомых лиц на одну Жатву. — И правда... — Майк потупился в пол и после недолгой паузы продолжил, — Ты помнишь, как мы лет семь назад ездили на экскурсию по дистриктам, да? Помнишь ведь? — А, это кто-то там из твоих друзей по переписке, да? Прости, сложно было запомнить всех, с кем ты подружился в десять лет, — съязвил Уилл. — Ха-ха. Очень смешно. — Майк закатил глаза. — Слушай, я забыл, как его… Как по заказу, Цезарь представил трибутов Дистрикта 11. — Какой душещипательный момент! Бьюсь об заклад, это был брат… — Цезарь заглянул в сценарий, — самовыдвиженца Лукаса Синклера. — Да. Лукас. Я от него писем не получал уже года два. Уилл нахмурился. Точно. В одиннадцатом дистрикте Майк тайком отделился от группы всего на две минуты, а вернулся с каким-то неумолкающим парнем. Они наперебой обсуждали, какой класс в Подземельях круче: Паладин или Рейнджер. У Майка всегда был талант заводить друзей в считанные секунды, что и радовало, и одновременно огорчало Уилла, потому что ему всегда было достаточно его одного. Но он определённо восхищался этой чертой Майка. За этим разговором они пропустили трибутов Дистрикта 12. Но, по слухам, население там жило беднее, чем в любом другом дистрикте, так что на двенадцатый никто и никогда не делал ставок: дети просто не доживали до конца первого дня. Цезарь Фликерман попрощался со зрителями, напомнив, что уже утром все трибуты приезжают в Капитолий, и программа кончилась изображением флага Панема. Телевизор погас.

—

Лавиния наконец нашлась, и очередная ночь и здоровый сон были обречены. Пытаясь утянуть за собой последние часы жизни в безопасности, не желая растрачивать их на попытки уснуть, друзья посмотрели как минимум три картины. У Майка дома был телевизор, но это была скромная серая «коробка», которую почти всегда занимал его отец. Яркие краски и чёткость картинки их поражали, и даже ужастик, название которого они потом не могли вспомнить, казался увлекательным мультфильмом. Первые солнечные лучи напомнили, что уже через несколько часов они увидят Капитолий, казавшийся таким далёким и ненастоящим, и Уилл желал, чтобы он таким и оставался: существующим только на словах и картинках местом, в которое он никогда не попадёт. Но их экспресс в один конец не поддавался развороту, а репортёры уже наверняка занимали места в первых рядах, чтобы теперь на словах и картинках существовал уже Уилл Байерс.

—

Ослепляющие вспышки фотокамер. Улыбающаяся во все зубы Лавиния вела своих подопечных под руки, и скрывать своё удовлетворение таким вниманием — направленное скорее к парням, нежели к ней — она даже не пыталась. Пока Майк с Уиллом старались убежать от бесконечных микрофонов и снимков, Лавиния Бран с радостью отвечала на все вопросы за них, ловя каждую секунду в эфире. Им было без разницы, какую бессмыслицу она наговорит от их лица, потому что уже через неделю это будет пустым звуком прошедших Игр. Они тщетно пытались скрыться в дверях Центра Подготовки, но откуда-то вечно вылезал очередной юный журналист, пытающийся завоевать признание у коллег за счёт интервью с Уиллом Байерсом. — Отвалите! Лавиния, ну что ты там застряла! — Майк обхватил Уилла за плечи и, расталкивая толпу, потащил его за собой в огромное здание. Лавиния, увидев, что ручей микрофонов стекается к входу в Центр, постепенно отдаляясь от неё, с недовольным видом скрылась в дверях. — Сложно было постоять там? Я вообще-то не успела им рассказать, что вчера вытворила прислуга в поезде! — Лавиния, да плевать всем, что там у тебя могло произойти. Всем нужен Уилл. А что тебя опять не устроило в прислуге, будет скучно слушать даже кирпичной стенке, — Майка раздражал такой повышенный интерес, учитывая, по каким причинам он был вызван и почему именно здесь. Уилл не мог испытывать к ней ничего кроме жалости. Он понимал, что у этой женщины не было шансов вырасти сердобольной и понимающей, а такое желаемое в кругах работников Игр внимание она получила впервые: за семь лет её работы ведущей в Дистрикте 9 произошло что-то интересное. Пусть это событие и было… таким. Майку удалось по-настоящему её обидеть. Она насупилась, смахнула слезинку и, хмыкнув, обиженно отвернулась. — Ваш ментор уже ждёт вас в номере. Зайдя в номер на девятом этаже, парни не смогли сдержать эмоций. Они стояли с открытыми ртами и смотрели на ажурные люстры, трёхметровые бархатные диваны, обитую золотом винтовую лестницу. — Это стоит больше, чем вся моя жизнь, — сказал Майк и, заглянув Уиллу в лицо, ухмыльнулся. Уилла удивляло, как часто Майк здесь улыбался и, самое главное, заставлял улыбаться его. Но так было всегда — невозможно было не радоваться, когда смеётся Майк. Пусть это будет их последним актом безнадёжной радости. Лавиния, показательно цокая каблуками, ушла на второй этаж. — Подъём! Подопечные приехали! В зону их видимости она вернулась не одна. За ней шёл молодой парень, выглядевший как с иголочки, с идеально уложенными волосами и следами дневного сна на щеке. — Мальчики, позвольте представить вашего ментора! Стив Харрингтон, победитель 72-х Голодных Игр!