Счет до двенадцати

Утром четвертого дня про девятый дистрикт внезапно вспомнила Лавиния, которая, буквально влетев в их номер на девятом этаже, прямо с порога начала пронзительно визжать. — Вы с ума сошли?! Как можно устраивать драки с профи! На вас же настоящая охота на арене будет, чем вы думаете вообще? — И тебе привет, Лавиния, — невозмутимо ответил Майк, поглаживая проступившую за ночь гематому. — Они доставали Уилла. Лицо Бран перекосило; кажется, это было что-то вроде недоумения или удивления. Эмоции сложно разобрать, когда мимика парализована косметическими процедурами. — И что? Ну вот и что? Это значит, что надо подставляться под каждый кулак? — она коснулась своей щеки указательным пальцем, намекая на гематому на скуле Майка. — Вообще-то, да, — от закипающей злости звуки со свистом вылетали через сомкнутые зубы. — Я понимаю, что в Капитолии мало ознакомлены с концепцией дружбы, так что даже не буду пытаться объяснить. До чего же легко было обидеть Лавинию Бран. Она поджала губы, хмыкнула и с показательным недовольством уселась за стол. — Что взять с глупых подростков, да, коллега? — Стив встрял в диалог посреди трапезы, так что половина слов терялась в чавканье. — Не обращай внимания, у них просто вместо голов арбузы, — он повернулся к парням и подмигнул. — Я им уже все высказал. — Лавиния, а почему вообще ты пропадаешь на два дня, а потом объявляешься с претензиями? — не унимался Майк. — Уилер, прекрати, — Стив не хотел строжиться, но перепалка за завтраком не входила в его распорядок дня. — Нет, а вот и расскажу, — забавно вздернув палец вверх, прощебетала Лавиния. — К твоему сведению, я разнюхивала у ведущих и менторов информацию про трибутов. Для вас. И вот такую благодарность я получаю? Драки и хамство? Все за столом стихли и переглянулись. Услышать такое от Лавинии Бран было сродни чуду: эта женщина казалась бессердечной капитолийской куклой, и тот факт, что она делала что-то ради других людей, а в особенности — своих трибутов, не вязался с реальностью. Объяснение могло быть только одно, и звучало оно логично: это интересовало в первую очередь её саму, потому что основа её личности строилась на сплетнях. Уилл думал, фантазирует ли она об их смерти, желает ли им максимально трагичную и душераздирающую концовку, чтобы, выдавливая из себя слезы, упиваться лучами славы как «ведущая Жатвы из дистрикта, трибуты которого так трагично погибли». А Лавиния, в свою очередь, будет вытирать позолоченным платком сухие глаза и говорить жутко лестные вещи про подростков, имена которых она к этому времени едва ли вспомнит. Бран продолжила, переключившись на свой церемонный тон, который использовала при каждом появлении на публике: профдеформировалась, чтобы драматично распускать невесть что по устам. — Итак. Ходят слухи, что какая-то там девчушка из профи — серый кардинал. В номере сидит тихо, особо из комнаты не выходит, а на тренировках превращается в зверя. Ну, это мне так Тодеос из первого сказал. — Карла… — прошептал Уилл. — Не знаю, имен мне не называли. Да и бред какой-то. Как она тогда вызваться-то могла? Она, кстати, на Жатве в обморок грохнулась, но это вырезали из эфира. Не заметив никакой бурной реакции, Бран недовольно задрала подбородок. — Океюшки. Вот вам еще: громила из десятого повесилась у себя в номере, — она сказала это с таким мерзким самодовольством, что у Уилла сработал рвотный рефлекс. Лавиния скорее хотела этим доказать свою полезность и неповторимость в качестве разведчика, чем от всей души сообщить им об этой трагедии. Для неё, скорее всего, это даже не было чем-то грустным. Очередной сюжетный поворот в истории 75-х Голодных Игр. Все присутствующие замерли. — Но… почему? Я еще в первый день с ней разговаривал, и она не выглядела как… ну… человек на грани самоубийства. Она даже согласилась к нам присоединиться, — голос Майка прыгал по тональностям. Мартину Бреннеру и Распорядителям это не сделает погоды и вообще пройдет мимо ушей — такое периодически происходит с трибутами, что неудивительно, — но она сделала это для себя, не дав запятнать свою чистую душу и осквернить молодое тело: молчаливый протест, до которого никому не будет дела. Но теперь Игры никогда не смогут её изменить. Ана Картер будет похоронена не с изрешеченной и изуродованной плотью; на ней не будет ни капли чужой крови и тени жестокости. Только фиолетовая полоска на шее. Уилл надеялся, что её нашла не маленькая Кейтлин. Лавиния щедро выкладывала все, что смогла узнать. Например, Жатва в Дистрикте 3 была подстроена, потому что Дастин Хендерсон несколько раз подряд ломал связь в городе, чтобы никто не слушал пропагандистские лозунги, а, как гвоздь в крышку гроба, саботировал работу оружейных фабрик, вырубая каналы коммуникации. Уилл с Майком тихонько посмеялись, а Бран окинула их непонимающим взглядом, потому что рассказала это только из-за того, что вспомнила его «уродливую шапку». Во время монолога про последний тренд на ядерно-розовые лабутены в виде цветов выяснилось, что Лилит была не просто кровожадным зверем с подмененной конечностью. Половину ноги она потеряла еще в детстве, когда её отец-алкоголик решил научить дочку парочке приемов, чтобы в будущем она не стала «позором Игр», а выходить на секцию боевой подготовки ей было еще рано по возрасту. Папаша напился до такого состояния, что отрубил своей дочери топором левую ногу ниже колена. В момент вступления в возраст участника Жатвы она решила сделать это своим преимуществом, и, что было абсолютно ужасно, ничего против этой штуковины распорядители ей сказать не могли — по документам это все еще был обыкновенный протез. Да и они, наверное, были только рады: оружие вместо ноги добавляет зрелищности. — Какой мрак, — Стив звучал абсолютно подавленно. Майк и Уилл встретились взглядами. Кажется, теперь они оба смотрели на Лилит немного по-другому. Еще Бран рассказывала что-то о несчастных семьях детей из других дистриктов, но Уилл абстрагировался от этих разговоров, томно колупая кекс в своей тарелке. Если он не может взять всех младших под защиту, знание об их страданиях еще до Игр сделает только хуже и задушит его холодными руками раскаяния. От этой мысли все внутри сжималось, и ему стало от себя мерзко. — Ну, на этом всё! Стив вовремя проглотил вздох облегчения. — Что ж, спасибо за полезную и не очень информацию, Лавиния, — Майк замялся. — И… э… прости. Ему повезло, что обижалась она так же легко, как и прощала. Так что она довольно ухмыльнулась и пригрозила Майку, что в следующий раз он так легко не отделается. Как будто ему было до этого какое-то дело.

—

«Перед смертью не надышишься», как говорят в народе. Вся эта история с Играми стала идеальным и в то же время ужасным аргументом в пользу этой поговорки. Время летело неумолимо быстро, а Уилл пытался вобрать в себя все крупицы воздуха вне Арены, зарисовать глазами каждую веснушку на лице Майка и утрамбовать в нейронный багаж пейзажи Капитолия. Он даже заставил себя рассмотреть в нем не только ядро червоточины, кипящее безразличием и отчужденностью, но и невероятной красоты мегаполис, где свет догонял тени даже ночью; где люди не знали бед, нищеты и голодной смерти; где смерть вообще была скорее редким развлечением, чем рутиной. Столица открывала глаза и разум, незаметно для самого Уилла вычерпывая ночным ковшом из гортани слова, застрявшие там на многие годы. Он уже знал, что расскажет обо всем на последнем вздохе, снимая с себя ношу ответа, каким бы он ни был. Он раскроет свою душу окончательно, вывернет всего себя наизнанку и в шутку думал, что забавно было бы лежать при этом со вспоротой грудной клеткой. Он не хотел умирать, но больше не боялся смерти. С той самой минуты, как разделил со своим лучшим другом почетное место на сцене главной площади Дистрикта 9 каких-то четыре дня назад.

—

В последний день общих тренировок желания раскидываться оружием особо не было: скоро им бы и так пришлось это сделать. Так что они лениво прогуливались по залу с Майком, Лукасом, Кристианом и маленькой Кейтлин, которая под ручку привела с собой Дэниеля Росса. Кристиан не выглядел особо счастливым по этому поводу, но и не высказывался явно против — и этого было достаточно, чтобы худенькие руки тринадцатилетнего Дэниеля бились о кисти ненормально подвижной Кейтлин. Теперь у них был свой маленький детский садик и чуть больше ответственности. Кейтлин ничего не говорила про Ану, и это не могло не радовать: значит, невинную девчачью душу не запятнает боль и ужас от вида повешенной. Зато она без умолку болтала про своих сестер и младшего брата, о подругах в школе и любимых носках с котами. Носки она упоминала так часто, будто это была самая дорогая вещь на свете. Чуть позже она поведала, как на этот подарок на день рождения ей собирали всей семьей, так что да — это и правда была самая важная вещь в мире. Её лохматые косички болтались во все стороны, когда она в мгновение преодолевала весь скалодром, дразня оставшегося внизу молчаливого Дэниеля, а потом прыгала по трубам под потолком до первого замечания от миротворцев. Уилл маленькими шажками переступал через свою тревогу и всё больше участвовал в разговорах. С Лукасом все шло настолько непринужденно и легко, будто он тоже участвовал в их многолетних переписках с Майком. В очередной раз взорвав залпом гогота тихое помещение, к ним подошел Дастин Хендерсон и с до смешного фальшивым безразличием объявил, что согласен присоединиться. Но долго прятаться у него не вышло: подвижным оказался не только ум, но и язык, и Дастин мгновенно стал не только мозгом, но и нитью этого союза, завершая любую реплику научным фактом, а почти на каждое слово находя остроумную шутку в ответ. После двух часов скитаний и разговоров Майк с Уиллом незаметно для себя отделились от остальных и очнулись возле стола с красками. — А ты не думал, что твой талант может пригодиться тебе на арене? Ну, не знаю там, маскировка, например, — Майк осматривал нетронутые за все эти дни банки с красками. — Думал. Но именно от этих красок мало толку: вряд ли имеет смысл оттачивать навыки маскировки на ядерных цветах. Как будто неоновый красный поможет мне спрятаться, — приподнятое настроение Уилла вырывалось наружу весь день. — Мы же еще не знаем, какая будет арена. Может, она будет неоново-красная? — Не дай боже, — рассмеялся Уилл. Байерс начал открывать одну за другой баночки. Когда все крышки были откручены и разбросаны по столу, он придвинул к себе желтый и зеленый цвета и, вооружившись какой-то дешевой местной кистью, нагнулся над своей рукой. — Я думаю, что предпочел бы такую арену, — он сжал готовый рисунок в кулак, поднес к лицу Майка и распахнул перед ним желтый одуванчик поверх линии жизни. Майк обхватил его ладонь двумя руками и принялся рассматривать цветок. Уилл сильно смутился, но даже не думал о том, чтобы двигать рукой. Сожалеть о сделанном больше не имело смысла, а чего-то не сделать было бы глупостью. Так что он просто отдавал управление Майку, который отвечал за возведение границ между ними, и Уилл позволял себе ровно столько, насколько подпускал его Майк, потому что сам он всегда мысленно бился в эти кирпичные стены, не имея права на них посягать. — Круто, — после нескольких минут изучения заключил Майк. — Сделаешь мне такой же? — Конечно. — Только я хочу синий, — он придвинул к рукам Уилла ультрамариновую банку. Уилл принялся рисовать на ладони Майка один из самых трогательных на его взгляд цветков — колокольчик. Тепло шершавых от грубой древесины арбалета пальцев щекотало его, и это ощущение приятно отзывалось в животе. Майк наклонился, чтобы следить за процессом. Он рисовал на весу, так что их лбы практически соприкасались. Уилл чувствовал разгоряченное дыхание, задевающее брови, и был готов выводить штрихи бесконечно, лишь бы эти по-невинному интимные минуты не ускользнули сквозь пальцы. В процессе он благодарил планировщиков зала за то, что этот стол находился в углублении стены и никто не мог испортить момент косыми взглядами и, тем более, опять избить. Уилл понимал, что для Майка это не значит ничего: он просто наблюдает за неподвластными ему возможностями дружеских рук. Но, как бы он ни старался держать лицо и сохранять спокойствие, напряжение внутри него нарастало и выдавало себя тремором. Не очень хорошее качество для художника. — Эй, все в порядке? — Майк обхватил трясущиеся пальцы своей ладонью. — Тихо, смажешь же краску! — Уилла начинали беспокоить бесконечные прикосновения. — Да, просто на весу не очень удобно. Когда колокольчик был закончен, Уилл отпрянул и выжидающе смотрел то на рисунок, то на изучающего ладонь Майка. — Круто, — других слов для оценки чего-либо у Майка никогда не существовало, но конкретно это всегда выражало восхищение. — Понятия не имею, как ты это делаешь, но это реально круто. А что это за цветок? — Это колокольчик. Очень красивые цветы. — Никогда таких не видел. А почему именно он? — совершенно обыденно спросил Майк. — Говорят, он отгоняет злых духов, а их тут как раз целый зал, — такое толкование у цветка тоже существовало, но Уилл закладывал в него далеко не такой смысл. Мама рассказывала ему, что колокольчик символизирует любовь, смирение и преданность. Опять пришлось солгать. Отчасти. — Спасибо, очень вовремя. Кажется, я руки больше не мою. Всю оставшуюся тренировку он либо не пользовался правой рукой вообще, либо причудливо изгибал кисть, чтобы касаться чего-то только кончиками пальцев. Глупо так упиваться фактом, что его рисунок не хотят смазать, но еще один из смыслов колокольчика — нежность, и во всем этом он видел её неиссякаемый поток и периодически ловил себя на придурковатой улыбке, надеясь, что никто не замечает этой детской наивности.

—

— Надеюсь, вы успели поработать не только с гантелями, — Стив перевел строгий взгляд на Майка, — но и с чем-нибудь, чем вы завтра сможете хоть немного впечатлить распорядителей. Завтра у вас индивидуальные испытания по типу зачета, и от высоты оценки будет зависеть, как много у вас будет спонсоров и, впоследствии, помощи на арене. Пожалуйста, давайте без фокусов и откровенной лажи. Я не хочу потом бегать среди богатеньких уродов и объяснять им, что вы нормальные парни и что вам очень нужна эта бутылка воды за баснословные деньги. Ты, — он уперся указательным пальцем в лоб Майка, — стреляешь по мишеням или голограммам. Ты, — палец переместился на челку Уилла, — метаешь веса или уничтожаешь манекен. Это понятно? — Да, мистер Я-умру-если-попрошу-воды Харрингтон, — Майк был невероятно доволен своим подколом, и его рот вот-вот бы треснул от распирающего смеха. — Какого черта ты так радуешься, Уилер? — лица Стива коснулись разочарование и злость. — Ты не осознаешь, что от этого зависит твоя жизнь? — Стив, забей. Я всё равно не протяну и до двенадцати выживших. Если вообще не помру в первые десять минут. Это прозвучало настолько непринужденно, настолько легко и смиренно, что у Уилла скрутило живот и помутнело в глазах. — Нет, — не задумываясь выпалил он. — Ты выживешь, понятно? — Не будь придурком, Байерс, — Майк как будто рассуждал о том, успеет ли он сегодня на ужин домой, а не о битве на выживание. — Если кто-то подойдет ко мне вплотную, я бессилен. И я не хочу побеждать, если со мной в поезде домой будет ехать твой гроб. — Вы меня оба задолбали. Чтоб вы, два оболтуса, не расслаблялись, я вам вот что скажу: кто принесет меньше пятерки или шестерки, будет ночевать в тренировочном зале с гирей вместо подушки. Десятку и выше от вас не прошу. Ясно? — Да ясно, ясно, — Майку порядком надоел этот разговор. Уилл так пристально следил за причудливым узором на стене, что в глазах начало рябить и двоиться. После фразы Майка он отключился и уже не знал, о чем идет разговор. Его гроб? До этого он отгонял эти мысли тяжелой рукой, закручивая их в беспокойный вихрь. Нет, он уже смирился со всей сложившейся ситуацией, но… Но он стирал железным ластиком все предстающие перед глазами картины со своими похоронами. Стирал потому, что в них его мать всегда валилась на колени и рыдала настолько громко, что голос срывался, Джонатан стоял в забвении и ронял одну за другой горькие слезы. И Майк. Как будет выглядеть человек, чья жизнь продолжается благодаря тому, кто лежит перед ним в деревянной усыпальнице? Может, у него будут шрамы на лице, не будет хватать нескольких пальцев или во всем нем всё еще будут следы пережитого голода, может, холода или еще чего. Но ему хотелось представлять его целым, таким же, каким он был всегда: с длинными лохматыми волосами, со светящимися рыжими звездами на лице, с вечно заостренным уголком губ. Больше всего он боялся, что Игры навсегда его изменят, заставят страдать всю жизнь, завернувшись в раскаяние, вину и боль, как в одеяло на террасе Центра подготовки, и сомневаться по этому поводу было полной бессмыслицей, потому что ответ прозрачен. «Побывав на Играх один раз, ты остаешься там навсегда. Игры никогда не кончаются», — как сказал им однажды Стив. Уилл был уверен, что тот трезубец всё еще лежит в его руке, в секунде от того, чтобы опуститься и застрять в чужом сердце, а шрам на щеке никогда не перестает кровоточить, даже если уже давно превратился в блестящий рубец. По ночам Уилл скрючивался в кровати, как беспомощный младенец, если в ушах начинали пролетать воображаемые крики его мамы, когда прогремит его пушка. Когда ночью выведут на небо лица погибших за сутки трибутов, и там будет его имя. Он не был уверен, что она сможет пережить это. Сможет ли она простить его за то, что он вызывался добровольцем, сможет ли не винить себя в том, что её ребенок много лет брал тессеры и добавлял себе смертные приговоры в стеклянную чашу, что родила Уилла Байерса в мире, где существуют Голодные Игры. Он не знал, как давно потерял связь с миром и сколько просидел, неподвижно глядя в стену, но, судя по всему, немало, если Майк счел это слишком долгим даже для него и уже махал перед лицом руками. — Прием, Байерс! Уилл проморгался и непонимающе посмотрел на Майка. — Я… да… прием. Извини. Стол уже ломился от еды в честь «праздника» завершения тренировок. Уилл выпил бокал вишневого сока, съел два кусочка какого-то мерзкого сыра, покрытого плесенью, — кто это вообще ест и зачем? — и всё оставшееся время ковырялся пальцами в пятне на скатерти, куда пролил каплю из графина. Безгласые пытались подлезть под его руку, чтобы убрать это непотребство, но он вежливо их отогнал и продолжил гладить хлопковые нити. Он не знал, состоится ли сегодня уже обыденный разговор с Майком, но даже если да — не знал, как себя на нем вести. Комок в горле уже вылезал на язык и угрожал вылиться водопадами из глаз, если он произнесет хоть слово. Пора это заканчивать. Он должен быть сильным. Для себя. И для второго трибута из его дистрикта. Он взбежал по лестнице и скрылся в своей комнате, попросив проходящего мимо безгласого принести бумагу и карандаши. Следующие два часа на листах выстраивался Дистрикт 9. Лес, всегда подглядывающий за ним из окна комнаты, развилка перед домом, коридор школы, виниловый проигрыватель Джонатана, мама, заваривающая пресную овсянку, и, в конце концов, Майк. Закончив закрашивать последнюю прядку на его волосах, он вышел из творческого транса и посмотрел на стопку рисунков. Это всё — самое дорогое, что у него было, и он запомнит эти места и людей именно такими. Как бы ни изменилась жизнь в следующие несколько дней, всё это останется неизменными карандашными рисунками, сделанными наспех, но искренними и чистыми; нарисованными рукой, которая никогда и никому не причиняла вреда. Дверь содрогнулась, и он вместе с ней. — Уилл? Можно? — Ээ… да. В комнату неловко потеснился Майк и слегка наклонил голову, пытаясь заглянуть в бумаги на столе. — Ты… не мог бы… ну… — Сейчас приду. Майк благодарно кивнул и ушел, легонько хлопнув дверью. Уилл собрал все рисунки в потрепанную стопку и скрыл в нижнем ящике стола, понадеявшись, что это вложат в его посмертную папочку рядом с телом в гробу. Соседняя дверь была приоткрыта, щель внизу пропускала тусклый теплый свет. За ней скрывался Майк, лежавший, уткнувшись в комикс, в своей постели. Между кроватями стоял роскошный комод из лакированной древесины, а на нем Уилл впервые заметил витражный светильник, даривший лампочке желтоватый оттенок, похожий на поздний рассвет. — Прости, что опять… краду у тебя личное пространство. — Всё нормально, Майк. Я тоже переживаю по поводу завтра. Уилл переступил через порог и улегся в соседнюю кровать, начиная счет звезд в окне. Так прошли полчаса, и он практически начал засыпать. — Уилл, ты спишь? — Да боже, — его уже не мог не забавлять этот вопрос, и он повернул голову на звук. — Не сплю я. Майк виновато покосился куда-то в сторону. — Я должен тебе кое в чем признаться. Всё похолодело. К щекам, напротив, случился бешеный прилив жара, тело парализовало, а на лице непроизвольно выступило взбудораженное выражение. — Так. Уилл готов был поклясться, что сердце рвется из груди и почти проломило ребра. — Я… не помыл руки перед ужином, — Майк рассмеялся, доставая из-под одеяла правую руку. Он вытянул её в сторону кровати Уилла и, повернув ладонью вверх, показал нетронутый колокольчик. Больно. Больно и хорошо. В висок вонзились иглы разочарования и облегчения. Уилл неудачно попытался скрыть нервозность в смешке и в ответ протянул руку со скрывавшимся внутри одуванчиком. — Должен признаться… я тоже. Друзья рассмеялись, но смех Байерса звучал немного иначе: неестественно. Майк лежал на боку, зарывшись по самую шею в плед, а его рука свисала с кровати. Уилл был полным его зеркалом и уже собирался убирать руку, но за неё схватились прохладные пальцы и слабо сдавили. — Ты покажешь мне колокольчики, когда мы вернемся? Уилл устал от постоянной смены чувств и ощущений — их было слишком много за последние дни. Но он обнял его своим одуванчиком, и их руки сцепились в подобие рукопожатия. Но в этом не было ничего привычного — зато были забота и абсолютная невинность. Естественно, вернуться вдвоем им было уже не суждено. Но зачем опять про это думать? — Разумеется. И Уилл уснул, сращивая свои пальцы с ладонью лучшего друга в неудобной позе и со свесившейся рукой. Он надеялся однажды стать таким же свободным, как эти дикие цветы, зажатые между ладонями. Впитывать в себя дикое луговое тепло, как синий звенящий цветок; умирать и перерождаться снова в своих следах, как пушистое и желтое, а потом белое, солнце.