The White Crown

Замок Аддерли, что в Марлоу, что в Англии, стал нашим следующим пристанищем и вот тут-то дозу крайнего восхищения и неверия получили все гости, которые, как и я, впервые ступили на гравийную дорожку этого места. Фасад представлял собой величественное зрелище, которое поразило меня своей красотой и монументальностью. Стены замка, выполненные из серого камня, создавали ощущение надёжности и прочности, что было так важно в нынешнее непростое время. Высокие башни с острыми шпилями устремлялись ввысь, словно стражи, охранявшие покой этого места. Окна были украшены изящными решётками и декоративными элементами, которые добавляли ауру изысканности и некий шарм. Главный вход был выполнен в виде арки, украшенной гербами и символами королевской власти. По бокам от него стояли две круглые башни, которые, по всей видимости, служили дополнительными оборонительными сооружениями и наблюдательными пунктами. Они также были украшены различными вычурными деталями, которые гармонично сочетались с общим стилем фасада. Вокруг же раскинулся живописный парк, где росли деревья, цветы и кустарники, радующие глаз своей красотой и разнообразием. Этот парк был таким зелёным, будто здесь и вовсе не было войны. Всё это так ударило по моим глазам, что с минуту я не могла двигаться и лишь осматривалась, приоткрыв рот. — Радует взор, не правда ли? — спросила меня Изабель, пока её лицо приобретало горделивое выражение. — Это одно из наших самых любимых имений! Вдали от людей, злых газетчиков и тут довольно красиво! — Потрясающе, — прошептала я и, неловко прочистив горло, продолжила: — Наш дом в Норвегии не сравнится с этим великолепием. — Будет тебе, Эмма, — мягко пожурил меня отец. — Забыла, как выглядят наши фьорды? — Холодно и пасмурно, — ровным тоном произнесла Сьюзан Бáррингтон. Мои родители не поменялись в лице и ничего не ответили, но я знала, что они чувствуют. Мне ведь и самой стало совершенно неловко. Они все выдвинулись вперёд, пока Изабель держала мой рукав. — Пропусти их, пусть идут! — прошептала она. Когда все зашли, мы простояли на подъездной дорожке ещё несколько минут, якобы рассматривая фасад здания. Затем, она схватила меня за руку и потащила внутрь, перепрыгивая мраморные ступеньки и не замечая неподвижных часовых по бокам. Я постаралась расслабиться и поддалась ей, ведь мне и самой не терпелось увидеть что же там было внутри, какие красоты открылись бы передо мной через минуту. Изначально меня шокировало сиё место и оставаться равнодушной к зданию, напоминавшему старинный роскошный музей, я не могла. Со временем же, особенно сейчас, могу сказать, что моя не совсем долгая жизнь там прошла, действительно, как в музее. Возможно, такая атмосфера подошла бы тем, кто поистине проникся духом аристократизма и снобизма. Подлинным членам королевской общины, которые не могли стерпеть меньшего. Но моя семья, хоть и была благородных кровей, никогда не жила в чём-то таком же вычурном и торжественном, где нельзя было сесть в кресло в углу, так как оно было исключительным креслом короля Георга IV или что-то в этом духе. Именно из-за низкой потребности моей семьи в чём-то роскошном, я всегда находила домашний уют маленького домика намного приятней позолоченной атмосферы. В дальнейшем, когда я, так сказать, раскусила близких родственников Изабель, я поняла, что как раз таки это и была их сфера. Меньшего они бы никогда не стерпели. Это богатство и было для них тем самым уютом, который для меня считался чем-то вовсе противоположным. Думаю, не имеет смысла описывать, что именно я увидела, когда Изабель затащила меня в огромные массивные двери. Все знают что представляется там, за таким богато украшенным порогом. Убранство многовековой истории, на которое нельзя глазеть бедным рабочим, ведь блеск золота и бриллиантов могут ослепить их недостойные глаза. Я смотрела на красный ковёр под ногами и на то, как мои военные туфли оставляют следы, подминая под собой ворсинки, ощущая себя максимально неловко. Это не передалось на мою подругу, ведь она чувствовала себя здесь лучше, чем где либо. — Тобиас! Где Тобиас? — когда мы поднялись по массивной лестнице, она остановилась и огляделась. Слуги, которые уже выстроились там в один ряд, переглядывались, не зная что делать и где же этот Тобиас. — Ваше Высочество, — к нам подошёл худощавый мужчина средних лет, в волосах которого уже поблёскивала седина, и наклонил голову, — чего желаете? — Мне нужно, чтобы комнату моей подруги выделили рядом с моей и постарайтесь сделать это побыстрее! — даже несмотря на свой маленький рост её надменный взгляд был очень ощутим, да и тон не оставлял места для возражений. Мне показалось, что случись так, что кто-то и проживал бы в той комнате, его бы выгнали сию же минуту. Она всегда общалась высокомерно со всеми, кто был ниже её по статусу и для меня это был единственный недостаток в её прекрасном лике. Я не могла терпеть, когда кто-то несправедливо относился к бедным и нищим, ведь люди не виноваты в своём происхождении, в большинстве случаев. Но позорить её Высочество перед её же прислугой, одёргивая её и прося быть вежливей, я не собиралась. Мне хотелось уединиться и сказать все, что я думаю по этому поводу, даже если бы это ничего не изменило. Мне было важно донести до неё простую правду: люди не всегда виноваты в том, что они являются теми, кем являются. Пока мне готовили комнату, Изабель провела для меня тур по своим любимым местам во дворце. Мы даже заглядывали в её нелюбимые комнаты, но лишь на долю секунды и только для того, чтобы она кинула что-то в духе «Посмотри! Безвкусное место! Пойдём же!». На первом этаже располагались служебные комнаты и спальни прислуги, до которых нам не было дела, отчего моя подруга сразу же повела нас на второй этаж. — Подвал тоже интересное место, но я считаю, что там обитают призраки, поэтому туда мы не спустимся, — сказала мне Изабель. Здесь, на втором этаже, находились главные залы. — Западную часть проектировал Том Абберфорт, восточную — Кайл Аддингтон, — продолжала она, жестами показывая то в одну сторону коридора, то в другую, — Как сказал мне Тобиас, замысел архитекторов был довольно необычный. Каждый зал представляет собой особый стиль, с соответствующей мебелью и предметами искусства. К примеру, эта комната выполнена в стиле классицизма, через две двери располагается зал в готическом стиле, а если ты войдёшь в эту дверь, то увидишь стиль рококо. Меня поражало совершенно не то, что она рассказывала, хотя, конечно же, и оно стоило внимания. Но удивлялась я другому: все люди, которые попадались нам на пути, склоняли головы и заходились в реверансах, а моя подруга не удостаивала их даже взглядом. Я пыталась смягчись эту позорную для меня неловкость тем, что в ответ сама наклоняла голову и иногда отдавала честь мужчинам в военной форме, ведь по пути нам попадалась не только прислуга, но ещё и почётные гости. Когда же Изабель отмахнулась, в буквальном смысле, от очередного человека, я рассердилась. Стоило ей открыть ближайшую пустующую комнату, я схватила её за талию и завела туда, захлопнув дверь. Не подумайте, я не рукоприкладствовала ни в коем разе, лишь мои пальцы, возможно, неприятно сжались. Она не морщилась и не ругалась, только удивлённо воззрилась на меня и замолчала. — Надменность тебе не к лицу, дорогая, — спокойно сказала я, когда внутри всё бурлило. Таким я была человеком, такой и старалась остаться до самого конца. Вообще, если быть честной, то к её красивому лицу подходило всё, даже это подлинное высокомерие, которое так выводило меня из себя. Отчего же оно ей не шло, если она являлась выходцем аристократизма из самого высшего общества, которое только могло существовать, по крайне мере, во всём Соединённом Королевстве Великобритании и Северной Ирландии. Она была принцессой Баррингтон и, конечно, ей было обязано быть пренебрежительной ко всем, кто выходил за пределы этого исключительного общества. Но она также была моей ближайшей подругой, к которой я питала исключительно любовь и доверие в их самых светлых и невинных проявлениях, поэтому, конечно же, я хотела, чтобы она поняла моё отношение к такому положению и, возможно, пересмотрела своё. — Ты сейчас заявляешь мне, что высокомерие это не черта характера члена королевской семьи? — от удивления, она даже наклонилась и сощурилась. — Ты не шутишь? Конечно, ты не шутишь. — Я просто хочу сказать, — я переступила с ноги на ногу, не зная как чётче выразить свои хаотичные мысли, — если бы я была родом из бедной семьи, ты бы относилась ко мне так же? Или же, я бы не стоила твоего драгоценного внимания? — Что за вздор! — я подумала, что мои слова попали точно в цель, но она добавила: —Мы бы даже не встретились, о каком общении идёт речь? — Хорошо, — я приняла другую тактику ведения этого непростого боя, — а если бы я сейчас, после стольких лет нашей близкой дружбы, сделалась бы нищей и сидела бы там, в Лондоне, на пороге какого-нибудь старого разваленного здания с вытянутой ладонью для милостыни, чтобы ты сделала? Плюнула бы в эту ладонь или же великодушно помогла мне подняться? — Господь, Эмма, что за мысли у тебя? Она прошлась вперёд и развернулась, встревожено смотря на меня. Когда она смотрела так прямо, в моей груди поднималось что-то такое, чему на тот момент я не могла дать объяснения. Я знаю одно: это «что-то» было самым прекрасным чувством, которое довелось мне испытать. Не зная как продолжить свою мысль, которая, возможно, была бы оскорбительна для неё, я осмотрела комнату. Это была галерея, причём имени одного художника, так как сколько бы мой взгляд не скользил по развешанным произведениям, найти одно, которое не было бы картиной Рубенса, было невозможно. Комната была огромна, как и все в этом замке, с высоким потолком, огромной люстрой и богатой мебелью. Когда же мой взгляд нашёл картину «Голова Медузы» я скривилась и быстро вернулась глазами к своей подруге. Я не любила змей и даже моё обучение в академии, которое учило нас ничего не бояться, не помогло в борьбе с этой фобией. По мне проще было залезть в логово пауков или прыгнуть с парашютом, чем взять в руки одну гадюку или ужа. — Я рождена такой, — сказала она, наконец-то, оправившись от удивления, — не понимаю твоих претензий, ведь... — Нет. Ты была рождена без этого качества, но кто-то тебе его привил и теперь ты не примнёшь случая показать его. Разве тебе нравится это? Иногда, ты не можешь ответить вежливостью на простую вежливость человека, который ниже тебя по статусу! Неужели так сложно просто быть добрее? — Почему тебе так важно то, что так незначительно для меня? — она нахмурилась и даже это было ей к лицу. — Ну не поздоровалась я с прислугой и не отдала честь какому-то военному и что с того? Они всё так же продолжат мне кланяться и в следующий раз! Ничего не изменится! Я не должна думать о том, злы ли они на меня за это или расстроены, или им всё равно. Я и не хочу думать об этом! Эти люди мне никто, они... — Они прислуживают тебе! — я повысила голос и он эхом раздался на весь этот большой зал. — Они живут тут с тобой под одной крышей! Готовят тебе завтрак, обед и ужин, стирают за тобой и пытаются облегчить твою королевскую жизнь во всех сферах, а ты не можешь с ними просто поздороваться! — Я их принцесса! — её голос тоже повысился, стараясь отстоять свою точку зрения. — Они должны мне прислуживать и бегать за мной, как преданные псы! — Не будь такой! — вырвалось у меня. — Не будь ими всеми, Изабель! Мы замолчали и в комнате наступила тишина, которая и должна присутствовать в галереях. Мы молча сверлили друг друга взглядами, пытаясь привести свои мысли в порядок и перестать ссориться. — Не всем дана привилегия быть такими скромными добряками как ты, Эмма, — она сказала это тихо и смиренно. — От меня требовали этого всю жизнь и я лишь принцесса английской короны. Представь, что требуют от моей сестры, которую готовят стать королевой? Когда этот момент наступит, то все мы, вся её семья станет для неё чужаками. Что уже говорить о прислуге и других людях? Это ничто, только грязь под ногтями её будущего Величества и моего Высочества. Так было всегда и уже не изменится никогда, ведь эту концепцию несли сквозь века наши предки и мы должны её соблюдать. Это наш долг и обязанность. Я молча слушала её спокойный, даже печальный, голос и удивлялась лишь одному: она не видела самого очевидного во всей этой ситуации. Она не видела или не хотела признавать то, что она могла всё это изменить. — Мир меняется, дорогая Изабель, как и меняется мнение о многих древних устоях. Если бы люди не начали задумываться отчего же у них рождаются уродцы, ты бы уже была замужем за своим братом или дядей. Но многие вещи, которые раньше были не просто приемлемы, но и важны, сейчас теряют всякий смысл ввиду своей необоснованности. Ты умна и мудра не по годам, так подумай же, почему привилегия быть вежливой ко всем без исключения для тебя так недопустима? Ты боишься запятнать свою благородную кровь этим жестом доброй воли? Боишься, что узнай об этом кто-нибудь, от тебя тут же отрекутся? — Боюсь, что я не хочу этого менять просто потому, что я такая, какая есть. На этом мы разошлись и тур по замку, который был устроен для меня, закончился в этот же момент. Ходить по остальным не представленным мне комнатам и залам не хотелось, да и это было бы невежеством, вот так любопытно засовывать свой нос туда, где его не ждут. Теперь было желание либо вернуться в Эшкрофтский дворец и снова неподвижно сидеть и смотреть на облысевший каштан, либо же вернуться в свою комнату и не выходить до конца дня. Я остановилась на последнем, вот только выйти всё-таки пришлось, так как позвали к ужину и было бы некрасиво отказаться от этого приглашения. На удивление, Изабель села рядом со мной этим вечером и мы перебрасывались незначительными фразами, словно и не ссорились тем днём. Целый день я провела в сожалеющих мыслях о том, на кой чёрт мне сдалось поднимать эту тему, прекрасно зная чем всё закончится. Она ведь не могла изменить свой постоянный образ жизни, который был привит ей с рождения, просто потому что меня это не устраивает. Может быть, она задавалась вопросами, почему мне это важно и отчего же я так накинулась на неё с этими претензиями. Но в любом случае, сев рядом со мной в этот вечер, она показала нерушимость нашей дружбы. Мы болтали ни о чём и обо всём одновременно. И мне даже удалось пошутить. Это было плоско, но Изабель закинула голову и неприлично громко захохотала. Я искренне улыбнулась во весь рот и чувство гордыни, что я заставила такую девушку смеяться, неожиданно обволокло меня. Я выпрямилась и с некой удовлетворённостью стала доедать свой десерт, стараясь не сильно брякать по тарелке. — Тебе идёт повседневный стиль, — спустя время сказала она, указывая вилкой куда-то мне в грудь. — Хотя форма мне нравится больше. Она будто подчёркивает твою решительность и серьёзность. Я чуть не подавилась, ведь это было неожиданно и произвело на меня какой-то странный эффект. Щёки покраснели так, что прохладный воздух теперь значительно ощущался. Я пробормотала благодарность и сказала, что ей идёт всё, чтобы она не носила, ведь она была такой красивой, что это было невозможно испортить одеждой, какой бы она ни была. Пока я говорила этот длинный комплимент, моя речь под конец стала бессвязной и я начала заикаться. Она отвернулась и я заметила в этом промелькнувшее смущение. До конца ужина нас окутала неловкая тишина. Следующие две недели пролетели незаметно, но оказались для меня довольно мучительными. Мне стыдно себе в этом признаваться даже сейчас, но к своему неудовольствию, я стала избегать общества своего брата. Общение между ним и моей подругой стало набирать новые обороты и приобретать странный характер, который мне показался похожим на то, что я видела во времена своего обучения в морской академии. Между ними летали странные искры, которые сопровождались разного рода шутками и игривыми взглядами. Отчего-то (я ещё не понимала этого тогда, хотя могла бы остановиться, подумать и догадаться) мне не нравилось сия близость между ними и, когда я была в компании Изабель, я старалась знать где в этот момент находится Áрне и не ходить с ней туда. Но, несмотря на такую хитрость, они умудрялись находить друг друга, чем вызывали во мне раздражение. Мне хотелось завладеть её обществом, присутствием и даже её мыслями, но всё это удавалось только ему и я, как полагает второму наследнику на престол, начала завидовать своему старшему брату. Только вот причина зависти была совсем иная, нежели у других принцесс и принцев, которые хотели заиметь трон и править страной. Я лишь хотела заиметь общество своей подруги, не впуская в наш маленький дуэт посторонних, коим я теперь считала своего самого родного человека. Каждый день, когда мы гуляли по парку, то обязательно натыкались на него и не могли не предложить ему присоединиться. Точнее, я могла бы именно так и поступить, только вот его общество было желанно моей подруге и она со счастливыми глазами предлагала ему пройтись. И так было не только в парке, совершенно нет. Могу сказать больше, как-то раз я попросила её рассказать побольше про ту галерею и отчего же в ней собраны картины лишь одного автора. Неужели кто-то так сильно любил Рубенса, что собрал абсолютно все его картины в одной комнате? Я была настроена на то, что она поведает мне историю этого зала. На то, чтобы больше часа слушать её прекрасный голос и смотреть на радующий меня её красивый стан. Вот только этому не суждено было сбыться. Мы обнаружили Áрне в этой галерее, как только зашли туда. Он рассматривал одну из картин, «Венера и Адонис», задумчиво закусив губу. В этом была разница между нами. Пока он был ценителем художественного искусства, я была ценителем военного. Наверное, именно это и привлекало в нём Изабель и отталкивало её от меня. Я уже упоминала насколько мы были разные? Но вот Áрне стал для неё тем, кто мог разделить все увлечения и поддержать разговоры о них. Мы всегда говорили с ней о более духовных вещах. Философствовали и просто узнавали души друг друга, а вот с ним же ей не приходилось углубляться в такие глубокие дебри размышлений. С ним она просто смеялась, открыто общалась и, как потом мне открылось, флиртовала. И открылось мне это именно в этой галерее, когда она, забыв про меня, подошла к нему, дотронулась до плеча и кокетливо произнесла: «Ты очень красив, когда так задумчив!». Они рассмеялись и в этот момент я ушла. Да, она звала меня по имени, я слышала эхо. Вот только вернуться и продолжать делать вид, что мне доставляет удовольствие смотреть на них, не хотелось. Не знаю, смогли ли вы проследить в этой истории то, что я называю изменой себе. Я всегда обожала своего брата и не чаяла в нём души. Но именно встретив Изабель, я не только начала раздражаться его присутствию, но и стала всё больше идти на поводу у своих эмоций. Я могла ненароком хлопнуть дверью, повысить голос или же сказать что-то необдуманное, и всё это было лишь её влиянием на меня. Да что там говорить, вы, наверняка заметили, что я уже забыла о своей родине. Она делала с моей душой невероятные вещи и мне казалось, что я начала меняться и не всегда в лучшую сторону. Я всегда думала, что стою на ногах твёрдо, как и держу свои принципы, но стоило ей встать напротив меня, как мой мир терял равновесие. Спустя неделю, случилось два события, которые подтолкнули меня на поступок, который я считаю достойным похвалы, настолько благородным он был, как мне тогда казалось. Первое произошло, когда мы вдвоём с моим братом выбрались на охоту. С разрешения короля, конечно же, ведь если бы мы просто так вышли и убили одного из его благородных оленей, то нас бы, как минимум, не пустили бы обратно в замок. А как максимум, отправили бы на фронт в этой простой охотничьей форме. — Я хочу тебе кое-что сказать, — Áрне и я сидели на корточках в поле, высматривая следы животного. Ветер бил по нашим ушам, погода была серая, словно собирался дождь. Но, несмотря на всё это, мы решили, что нам нужно выбраться вдвоём, как раньше. Восстановить былую дружбу, которая, благодаря мне, дала трещину. Я не винила в этом нашу общую подругу, ведь она имела право общаться и водиться с теми, с кем считает нужным и мой брат был, действительно, приятной компанией и я не могла её осуждать. Вот только в тот момент во мне сидело что-то зелёное и поедающее изнутри мои светлые чувства. Зная, что продолжаться так больше не могло, я решила сама попросить его провести со мной время без посторонних. Вот мы и сидели здесь, на тускло-зелёном холме и пытались выследить оленя. — Так говори, — мне не думалось в тот момент, что он скажет что-то важное, я всё вертела головой, пытаясь понять след ли это от копыт или нет. — Не знаю как это сказать, ведь сколько себя помню, со мной такое впервые, — он говорил задумчиво и, казалось, ему совершенно нет дела до охоты. — Говори же, не томи! — я ободряюще улыбнулась, ведь мне хотелось выслушать его, поддержать во всём и постараться загладить свою вину за то, что я так гнусно себя вела. — Мне кажется, — он вздохнул, отвёл взгляд и собравшись с духом, прямо посмотрел мне в глаза и твёрдо произнёс: — Нет, я уверен. Я влюбился в Изабель. Не знаю, что выражало моё лицо в тот момент. Не знаю, что было у меня в глазах, но его это явно покоробило, так как он быстро, словно оправдываясь, начал болтать: — Не понимаю, когда это произошло, но осознал я это сегодня, понимаешь? Никогда я ещё не был так счастлив в чьём-то обществе! Она будто озаряет мой мир и мне кажется, что я обязан постоянно делать что-то, что заставляло бы её улыбаться! Возможно, мне стоит рассказать ей об этом? И если она согласится выйти за меня замуж, то как будет счастлив отец! Все будут счастливы, разве нет? Он говорил восторженно, а мне, отчего-то, становилось дурно. Я постаралась выдавить из себя улыбку и сказать, что я рада за него, ведь такие светлые и искренние чувства это то, что появляется в нашей жизни так редко и неожиданно. Это было, по крайне мере для меня, действительно, неожиданно. Он крепко обнял меня, а я растерялась, не зная что бы ещё сказать и что сделать. Мне сделалось так плохо, что он, заметив мою бледность, потащил меня обратно в замок. В тот день охота на оленя не увенчалась успехом. Второе же событие случилось на следующий день и сыграло для меня решающую роль в моём последующем героизме и, в какой-то степени, глупости. Тогда я считала это порывом храбрости, доблести и чести, ведь я всегда романтизировала то, что никогда не должно романтизироваться. Изабель позвала меня прокатиться верхом. Я была рада проветрить голову, ведь не знаю как у вас, но когда я сажусь в седло, хоть это и бывает довольно редко, мысли пропадают и в голове наступает священная тишина. Нам подготовили лошадей, мне своенравного жеребца, а её Высочеству спокойного мерина (ведь многие вещи, которые таили в себе опасность, были воспрещены как ей, так и её сестре). Мы не спеша выехали за пределы замка, дальше, в его окрестности, туда, где открывались нам бескрайние просторные холмы. Сначала мы ехали рысью, я привыкала к темпу новой лошади, да и размять их перед галопом было правильным решением. Мы переговаривались, но после того, как наши лошади сами стали набирать темп от накатившей на них свободы, мы умолкли, отдаваясь этому чувству полной независимости и ветрености. Её мерин оказался быстрее и вот её Высочество уже была немного впереди меня. Она оглянулась с широкой улыбкой. Ветер растрепал её всегда собранную причёску и теперь чёрные волосы развивались на ветру. Этот вид заставил моё дыхание сбиться. Моя лошадь споткнулась, а Изабель громко засмеялась. В этот момент мир для меня перестал существовать. Я видела только её и в моих ушах пульсировал стук сердца, который сливался со стуком копыт моего жеребца. Наконец-то, я осознала. Осознала, отчего была так к ней привязана. Осознала, отчего же меня так раздражало, когда Áрне заставлял чувствовать меня лишней. Осознала, почему моё сердце всегда бьётся с удвоенной силой рядом с ней. Этот момент стал таким поворотным, столько чувств накатилось на меня, что моё лицо, по всей видимости, приняло удручённый вид. Изабель перестала смеяться и сбавила темп, чтобы поравняться со мной и спросить в чём дело. Я чувствовала себя ужасно! Так ужасно, что мне хотелось, чтобы этот чёртов конь споткнулся ещё раз и чтобы в этот раз мы упали, сломав себе шеи! Я была влюблена в того, в кого ни за что и никогда нельзя было влюбляться! Это был позор! Áрне был влюблён в неё, как и она в него (конечно, я так думала, хотя она никогда и не говорила об этом), а я стала лишь третьим нежеланным колесом! Осознание своих чувств, таких светлых и искренних чувств, не принесло мне счастья, а наоборот, повергло в шок, смятение и дурноту. Я пришпорила своего коня так неожиданно, что он подпрыгнул перед тем как понестись во всю свою мощь, оставляя удивлённую Изабель позади. Она кричала мне вслед, просила остановиться и пыталась узнать что случилось, а я же неслась, пытаясь тем самым оставить свои, наконец-то, осознанные чувства позади. Ей пришлось вернуться обратно в замок, так как меня догнать уже не предоставлялось возможным. Я же прибыла обратно после ужина, не желая ни с кем общаться, отдала коня и выдвинулась в сторону своей комнаты. Я думала лишь о том, что эти чувства испортили всё то, что было между мной и ней. У меня складывалось ощущение, что я подвела её, подвела нашу дружбу. Я будто нарушила и бесповоротно испортила своими мыслями и запретными желаниями что-то очень важное для нас. Идя по длинному коридору, я услышала, как рядом открылась дверь. Это была Изабель, она схватила меня за руку (о, как же она любила это делать!) и втащила в комнату. Кабинет, похожий на тот самый, в котором мы скрывались ещё в далёком 1931 году, сбежав с бала дебютанток. Она снова повела меня к окну, в которое, как и тогда, светила луна, немного озаряя эту комнату. — Я жду объяснений, — она сложила руки на груди и подняла свою изящную бровь. — Что там случилось? Я сделала что-то не так? Я почувствовала укол вины за то, что заставила её волноваться, ведь скрываясь за горизонт, я лишь думала о своих чувствах и своей несчастной судьбе, нежели о том, что она, возможно, переживает. — Нет, прости меня. Я не знала что сказать. Право же, я, действительно, была в смятении и не ведала, как мне поступить. В моей голове жужжал целый рой мыслей, но самыми шумными были две. С одной стороны, я понимала, что начинаю терять себя из-за этой глупой и никому не нужной влюблённости. Я забыла родину, осквернила такие ценные для меня близкие отношения с братом, стала изменять своим принципам. Всё это бы, возможно, имело смысл, если бы у меня был шанс хотя бы просто претендовать на её сердце, но его не было. Всё это было извращением ещё тогда и мне стоило просто уйти, уехать и постараться забыть об этом. С другой стороны, а отчего же у меня не было шансов? Этот вопрос мне тихо шептал на ухо мой личный дьяволёнок. С чего я должна была просто уйти и даже не попробовать ей признаться? Уже существование этих дилемм в моей голове являлось признаком того, что эта девушка напротив меняла меня. — Ты ведёшь себя странно! Не понимаю, если я сделала что-то не так, то хочу это знать, я ведь имею на это право, разве нет? — Конечно, просто... — я замялась, — ты же знаешь, что порой лучше остаться в неведении, чем узнать что-то, что потом не даст тебе спокойно спать по ночам. — Эмма, пожалуйста! — она закатила глаза. — Просто скажи уже в чём проблема и пойдём на кухню, ведь ты не ужинала! В этот момент я поняла, что не хочу отдавать Áрне преимущество первого поцелуя с этой невероятной особой, которая покорила наши сердца. Порыв храбрости вонзился в меня и я, обхватывая её щёку, наклонилась и накрыла пухлые губы своими. Она удивлённо ахнула, но не стала отвечать на поцелуй, равно как и не отклонилась. Я прижалась ещё ближе, обхватив её нижнюю губу и стала гладить её уже горячую щёку большим пальцем. Прошло несколько секунд, она стояла неподвижно и, казалось, не дышала. Я отступила и не опуская руки, продолжила поглаживать её нежную кожу. В чёрных блестящих глазах читался шок и недоверие. Она, практически, плакала. Вдруг я почувствовала себя каким-то насильником. Почувствовала себя так гнусно и отвратительно, что сразу же забылось какие у неё мягкие губы и как хорошо мне сделалось от этого поцелуя. Я удалилась, тихо прикрывая за собой дверь. На следующее утро, сообщив родным свою новость, которая далась мне довольно легко, я собрала вещи и, под мамин плач, вышла на улицу, перед этим обнявшись с отцом и непонимающим Áрне. — Ты с ума сошла? — неверяще прошептал он. — Тебя убьют! — Убьют! — завыла рядом моя матушка, и я осуждающе глянула на брата. — Я вернусь, изволь мне верить. Лишь отец пожал мне руку, отдал честь и заставил дать ему обещание всегда быть храброй и не сдаваться. Уже на подъездной дорожке, в одиночестве ожидая автомобиль, который отвезёт меня в порт, я оглядела замок и мои глаза остановились на том окне, в котором колыхнулась штора. Там, не скрываясь, стояла моя любимая подруга и смотрела на меня печальным взглядом, прислонив голову к стеклу. Она, наверняка, думала, что я вышла погулять, но когда подъехал автомобиль и мои чемоданы и сумки стали выносить и загружаться в багажник, она странно встрепенулась и удивлённо расширила глаза. Я отвернулась и стала дыханием согревать замёрзшие ладони, ведь утро было довольно прохладное и солнце будто бы не обещало выйти в этот день. Эта погода была отражением моей души в тот момент. Спустя короткое время, мои вещи были загружены, а дверь машины заботливо открыта водителем, приглашая меня сесть, но я снова повернулась к окну. Там уже никого не стояло. Когда мы отъезжали, я оглянулась и увидела, как она перепрыгивает ступеньки, пытаясь быстрее добраться до подъездной дорожки. Смысла останавливаться уже не было. Я лишь поторопила водителя, впервые в своей жизни, сделав это высокомерно.